palpitations

>>>

— Вы слушаете? — спрашивает Ренджун, маша рукой перед его лицом в попытке привлечь внимание. Доён витает в облаках, полностью забыв о том, что он находится в лаборатории с Ренджуном, и пялится в окно, слегка приоткрыв рот и полностью потерявшись в мыслях. — Прости, — откашливается он. Это уже второй раз за сегодня, когда он бросает весь профессионализм и погружается в свои мысли о Джэхёне, о сегодняшнем ужина и о вчерашнем поцелуе. Это просто ужасно — не поцелуй или чувства, которые он вызывает в Доёне, а тот факт, что он не может перестать думать о нем на хоть сколько-нибудь долгое время, чтобы делать свою работу, и это вызывает беспокойство. — Я спрашивал об этих колбах, думаете ли вы, что их нужно помыть, но вы явно думаете только о Джэхёне, так что можете не отвечать- —Эй! — спорит Доён, прожигая его взглядом. — Иди помой. — Знаете, что, — продолжает Ренджун, относя колбы к раковине. — Джемин сказал, вы с Джэхёном- — Мы с Джэхёном что? — перебивает его Доён. — Все в больнице это знают? Больше не о чем поговорить? Тут люди буквально умирают. — Да пожалуйста, — Ренджун фыркает и качает головой. — Это самое интересное, что тут произошло со свадьбы доктора Со и доктора Ли. — Ничего особенного. Мы просто общаемся- — начинает оправдываться Доён, только вот Ренджун выглядит невпечатленным. — Давно потерянные возлюбленные воссоединяются несколько лет спустя — да это, наверное, самое романтичное, что здесь случалось. — Мы не давно потерянные возлюбленные, все не… Возлюбленные — это все, чем они не были. Это звучит слишком лично, не описывает всего, что было у них в прошлом, и они никак не могут вернуться к чему-то, чего у них не было. Нет, чувствовать то, что чувствует сейчас Доён — несправедливо. Это тяжело, это не дает ему спать по ночам, но не с этого они начали. И он не может позволить этому случиться снова. — Мы просто общаемся, — поправляет Доён. — Лучше не становится, — Ренджун многозначительно смотрит на него. — Вы встречаетесь, просто так и скажите. — Ну, мы не обсуждали это, — признается Доён. Технически, это не ложь, только вот Доён знает, что это самое близкое описание тому, что происходит между ними. Они постоянно видятся и имеют друг к другу романтический интерес. Но Доён все равно начинает безумно нервничать, думая об их отношениях. Он даже близко недостаточно храбр, чтобы поговорить с Джэхёном об этом. Они так этого и не сделали, не дали названия своим отношениям — в прошлый раз они пропустили именно это. Разговоры о том, кто они друг для друга, были опасной, неизведанной территорией, и теперь, когда у них есть второй шанс, Доён не хочет все испортить. — Хотите на двойное свидание? — спрашивает Ренджун, возвращая колбочки обратно Доёну и заставая его врасплох. — Что? — закашливается он, забирая их из его рук, чуть не роняя их в раковину. — Двойное свидание, знаете, мы с Джемином ходим на свидания, вы с Джэхёном ходите на свидания — мы вместе где-нибудь встречаемся, проводим время вместе- — Я знаю, что такое двойное свидание, Ренджун, я не настолько старый, — отмахивается Доён, но голос его дрожит от неожиданности такого прямого предложения. — Отлично, тогда что думаете? Не обязательно делать что-то серьезное, можно просто поужинать, или что-то вроде того, — предлагает Ренджун, и это почти звучит как что-то, о чем Доён мог бы подумать. — Вы с Джемином ходите на свидания? Ренджун пожимает плечами. — Мы можем. Есть такая возможность. Доён знает, что лучше сейчас не лезть глубже: ему хватит сложностей до конца жизни. Ему не нужно добавлять к своим заботам еще и то, чем занимаются Ренджун и Джемин в комнате для дежурных. Если они хотят ходить на свидания, это только их дело. Доён осуждать не будет. (Он будет — но не станет делиться своими беспокойствами с Ренджуном.) — Технически, я твой руководитель- не думаю- — Я видел, как вы пьяный блевали в цветочный горшок, сомневаюсь, что вам имеет смысл волноваться о своем профессиональном образе, — отмечает Ренджун. Доён чуть не роняет колбы. — И, может быть, вы могли бы помочь мне с моим заявлением на ординатуру в кардиохирургии. — О, — произносит Доён, думая, что это все меняет. — Конечно. — То есть, это да? Это не да. Доён даже близко не может объяснить, как ему не хочется терпеть ужин с Ренджуном и Джемином, но заполучить Ренджуна в свое отделение — куда более важная необходимость. — Ну, я не знаю… — Отлично! — щебечет Ренджун, пихая в руки Доёна еще одну партию колбочек. — Скажу Джемину.

<<<

Доён не помнит, как добирается до квартиры Тэёна — только то, как холодно ему было стоять у него на пороге. На улице льет дождь, и его куртка вся промокла, и вся одежда под ней — тоже, а в обуви хлюпает от мокрых носков. Сейчас середина ночи, но он не думает, прежде чем позвонить в дверь. Доён появляется в дверях не сразу, его волосы взъерошены, а пижамная футболка висит на плечах. — Доён? — спрашивает он — взволнованно или раздраженно — Доён сейчас не может определить. — Джэхён уехал, — сообщает Доён, впервые говоря себе это вслух. Он как будто выпускает воздух, который так долго держал в груди. Это их самое большое “Я же тебе говорил” за всю жизнь: все, о чем предупреждал его Тэён несколько месяцев, наконец сбылось, но Тэён не тот человек, который будет такому радоваться. Вместо этого он притягивает Доёна в объятия и позволяет всхлипывать в свое плечо. — Только что уехал, — выдавливает он, вытирая влагу со щек рукавом тэёновой пижамы. — Он должен был быть здесь сегодня, мы должны были попрощаться, я хотел- Доён хотел сказать ему что-то, хоть что-нибудь, что-то, что все изменило бы. Он даже не знал, что именно, только что они не могут оставить это вот так. Джэхён не мог уехать на другой конец мира не оставив себе память о Доёне. Он не придумал нужных слов, но знал, что они придут ему в голову, как только он увидит Джэхёна. В этот раз он бы сказал их, в свой последний шанс. Но он опоздал на три слова и десять букв. (Теперь, оглядываясь назад, — эти слова так легко произнести. Доёну кажется, будто они вертелись у него на языке все это время, но он никогда не мог сказать этого вслух. До того момента, как стало слишком поздно.) — О, Доён, — бормочет Тэён, нежно гладя его по спине ладонью. — Мне жаль. И Доёну тоже жаль, жаль, что он позволил себе все так запустить, позволил Джэхёну просочиться сквозь пальцы вот так просто. Они были так близки к чему-то хорошему, чему-то настоящему — они могли бы справиться. Доён так хотел, чтобы у них все было хорошо. Он хотел, чтобы их конец не был той катастрофой, которую предсказывал им Тэён, и чем больше они сближались, тем глупее Доён начинал верить, что в конце их ждет что-то другое. Только вот он Доён — здесь. Джэхён уехал. Он оставил его точно так же, как и обещал, как все его предупреждали — и Доён один, как все и говорили. И впервые с их встречи пустота, которая оставил за собой Джэхён, кажется такой, что ее невозможно заполнить. Тэён позволяет плакать ему в плечо, предлагает ему всю заботу, какую только может: чашку чая, бутылку текилы — и в конце концов Доён не соглашается ни на то, ни на другое. Он думает, что должен это прочувствовать, будто бы эта боль в груди — это что-то вроде справедливого наказания, платы за все шансы, которыми они не воспользовались, наказание за то, какими идиотами были. Так что Доён позволяет боли быть, всхлипывает в плечо Тэёна, а потом, когда наконец берет себя в руки на достаточное время, чтобы добраться до гостевой спальни — рыдает в подушки. Тэён дает ему футболку для сна, полотенце на случай, если он захочет принять душ — он наверняка выглядит так, будто ему это нужно: его одежда все еще мокрая. Он принимает все это, благодарит, извиняется за то, что помешал его сну и наконец просит, чтобы его оставили одного. Он долго лежит без сна, уставившись в потолок. Он никак не может заснуть, только не тогда, когда каждый вдох, кажется, душит его вместе с тяжестью его мыслей, мысли о том, что Джэхён уехал. Полный поражения, Доён листает их старые переписки и, в конце концов, после долгих раздумий открывает Google Maps. Он пытается осознать физическое расстояние между ним и Джэхёном. Но когда он смотрит на карту, оно кажется размером с кончик пальца — но Доён никогда не чувствовал себя так далеко от кого-то.

>>>

Доён звонит в звонок, нетерпеливо перекатываясь с пятки на носок. Он зажимает под мышкой коробку шоколадных конфет, и живот его полон бабочек. Джэхён открывает дверь: на нем нежно-розовая рубашка, туго обвязанный вокруг талии фартук и взъерошенные волосы. Доён видел его на работе пару часов назад, и теперь он понимает, почему Джэхён так настаивал на том, чтобы пойти домой пораньше. — Привет, — говорит Джэхён, — прости за это- — он указывает на свой фартук, а щеки его покрываются очаровательным румянцем. — Привет, — перебивает его Доён, нежно улыбаясь. — Выглядишь потрясающе. — Правда? — спрашивает Джэхён, повторяя доёнову улыбку. — Фартук тебе очень идет, — кивая, отмечает Доён. Он делает шаг ближе, склоняясь вперед, чтобы поцеловать Джэхёна в щеку и войти внутрь. — С днем рождения, — шепчет он, отстраняясь. — Ты уже сказал это утром, — смеется Джэхён, и Доён это знает — но говорить ему “с днем рождения” здесь, без окружающих их коллег, — куда более интимно. — Но спасибо. — Я кое-что тебе принес, — вспоминает Доён. — Но ты уже подарил мне- — начинает Джэхён, но Доён обрывает его слова, пихая в руки коробку шоколадных конфет. — На десерт, — говорит он. Доён подарил ему пару ботинок, о которых Джэхён говорил без умолку с того дня, как они гуляли по магазинам, и испортил весь сюрприз, потому что Джэхён, к огромному доёнову раздражению, хотел купить их сам. Об этом они не говорят. — Спасибо, — смущенно бормочет Джэхён, принимая от Доёна коробку конфет в форме сердца. Потом он берет пальто Доёна и вешает его на крючок, пока Доён надевает гостевые тапочки, стоящие у двери. Его слова оказываются правдой, и кухня действительно выглядит куда лучше, чем в прошлый визит Доёна. Большая часть коробок уже распакована, а на плите бурлит что-то, пахнущее на удивление вкусно. Доёна никогда не впечатляли навыки Джэхёна на кухне, но, судя по всему, некоторые вещи за годы меняются. После ужина, который не разочаровывает — и Доён щедро одаривает его комплиментами за него — они перемещаются в гостиную, где Доён устраивается на диване, пока Джэхён включает эпизод “Королевства”, который задолжал Доёну, и зажигает на столе две свечи. И хотя обстановка разительно отличается от того, к чему Доён привык: журнальный столик из коробки из-под пива никогда не сравнится с белой гладкой мебелью и настоящими украшениями и картинами на стенах, но Джэхён все еще точно такой же романтик, каким был четыре года назад: и он зажигает свечи для простого вечера. Это мило, и когда Джэхён поворачивается к нему, чтобы сесть рядом, Доён считает, что единственно верно будет похлопать по месту на диване рядом с собой. Им больше не нужно сидеть на расстоянии друг от друга, они давно уже прошли это, если судить по вчерашнему поцелую. — Иди сюда, — поторапливает он, и Джэхён легко подчиняется, без капли колебания усаживаясь на диване рядом с Доёном. Доён подтягивает ноги под себя, утыкается коленями в джэхёново бедро, и они сидят рядом; рука Джэхёна лежит на спинке дивана, в совершенно не скрытой попытке обнять его за плечи. Они и раньше проводили вечера так, свернувшись под одеялом и смотря повторы сериалов по телевизору, лениво целуясь, пока кто-то из них не предлагал переместиться в спальню или пока их не заставал кто-то из соседей Джэхёна. Желание поцеловать Джэхёна приходит естественно, словно побочным эффектом от такой близости, или, может быть, от старой привычки. В одно мгновение Доён заинтересованно смотрит шоу, обращая все внимание на экран, а потом поворачивается и путается пальцами в волосах на затылке Джэхёна и тянет его к себе в медленном поцелуе. И может быть, это привычка, а может быть они просто очень хороши друг для друга. Джэхён целует медленно, сдержанно, так, будто он знает, что Доён подарит его все время в мире для этого. Доён никогда от него не устанет, от того, как он прикусывает его нижнюю губу, так, что Доён сходит с ума, или от того, как его ладонь лежит на доёновой пояснице, заставляя чувствовать себя в безопасности, но никогда не пойманным. Так делает с ним только Джэхён. Угол, в конце концов, становится неудобным, и мышцы спины Доёна начинает сводить из-за того, как ему приходится тянуться к губам Джэхёна, и он отстраняется, тихо выдыхая сквозь приоткрытые губы. Доён обнимает его за плечи, слегка сжимая, чтобы предупредить, утягивая его за собой, пока не ложится спиной на диван. — Привет, — шепчет Джэхён, глядя на него широко раскрытыми, пораженными глазами. Доён видел его таким столько раз раньше, но ему никогда не было так комфортно под этим взглядом. Раньше они целовались ради какой-то цели, чтобы затащить друг друга в постель — но сейчас все по-другому. Доён был бы не против оказаться с Джэхёном в постели сейчас, но это не ощущается как обязательство, им не нужно оправдывать то, что они целуются. Этот комфорт делает Доёну легко и тепло, и он сжимает в кулаках рубашку Джэхёна, притягивая его еще ближе. — Привет, — смущенно шепчет он в ответ, едва улыбаясь и глядя Джэхёну прямо в глаза. И только он начинает обдумывать то, как они перейдут в спальню, на экране кто-то кричит, и Доён чуть не ломает шею, глядя на него. В разгаре очень кровавая сцена убийства, и она тут же захватывает все его внимание, несмотря на их положение. Под спиной Доёна передвигают подушки, и Джэхён осторожно устраивается груди, поворачиваясь поудобнее и не отводя взгляда от телевизора. — Джэхён, — слабо протестует Доён: Джэхён на его груди ощущается немного тяжеловато. Джэхён опускает руки, чтобы поддерживать свой вес, кладя голову ему на грудь. — Хорошо? — спрашивает он, коротко поднимая на него взгляд, чтобы проверить. — Да, — кивает Доён. — Хочешь- — Хочу досмотреть, — отвечает Джэхён, не переставая смотреть на экран. — Вот так? — снова спрашивает Доён: потому что как бы уютно не выглядел Джэхён, пряча лицо в его груди, это не может быть удобно. — Ага, — соглашается Джэхён. — Вот так. У меня же день рождения, так? Я выбираю. — Конечно, — смеется Доён, и от вибрации в его груди, Джэхён ерзает. — У тебя хорошая грудь, — комментирует Джэхён, утыкаясь в нее носом. У Доёна очень теплая грудь, и внутри нее трепещет сердце. Он знает, что Джэхён, должно быть, это слышит, но ему кажется, что это та уязвимость, которую они сейчас могут разделить. Он так много узнал о сердце Джэхёна за последние недели, что справедливо будет только то, что Джэхён получит то же в ответ. С этой мыслью он возвращает свое внимание на телевизор, устраивая руки в его волосах и бездумно играясь с прядями. В конце концов — его начинает слишком клонить в сон, чтобы следить за происходящим на экране — или за Джэхёном — и он засыпает.

<<<

Прошло три дня, и Доён превратил тэёнову гостевую спальню в свой отель для разбитого сердца. Мусорное ведерко заполнено сотней использованных салфеток, одеяло сбито в кучу в ногах кровати, пустые контейнеры из доставки стопками стоят на прикроватном столике. Тэён еще не просил его уйти, но Доён знает, что сейчас он не самый лучший гость, и он, скорее всего, пробыл у него дольше принятого. Тэён слишком добр, чтобы сказать что-то по этому поводу, но человек, который спит на другой стороне тэёновой кровати, его сосед тире коллега тире любовник, явно не впечатлен всеми драматичными этапами разделения, через которые проходит Доён. Так что ему нужно уехать, или начать говорить — он знает, что каждый раз, как он выходит из гостевой спальни, чтобы взять коробку молока из холодильника, Тэён ждет его со всеми словами утешения, советами с психологии на первом курсе и хитростями, чтобы вытянуть из Доёна хоть слово — но ему просто не хочется. Тэён был прав, а Доён ошибся. Он не хочет об этом говорить. — Хочешь что-нибудь бросить? — предлагает Тэён на четвертый день, так заботливо и по-доброму, что Доёна тошнит. Он не хочет, чтобы ему помогали. — У меня есть старый ноутбук, от которого я хотел избавиться. — Не хочу, — отвечает Доён, хотя предложение звучит соблазнительно. Он пытался заполнить отсутствие Джэхёна слезами, сериалами на Netflix, покупками в интернете и безнадежными попытками знакомств в приложении, и ничего из этого не сработало. Может, ярость поможет. — На следующей неделе ты переезжаешь в новую квартиру, — отмечает Тэён. — Я знаю, — тянет Доён. — Я скоро уеду, обещаю- — Я не просил тебя- — Я знаю, но говорю, что скоро уйду, — говорит Доён; обещание и себе, и Тэёну. Что-то в том, чтобы надеть одежду, в которой оставил его Джэхён, и выйти наружу, ощущается, как гора, на которую он должен взобраться. Здесь, в квартире Тэёна, нет никакого Джэхёна — ни следа того, что у Доёна могло или не могло быть раньше. Прошли дни, и ему очень хочется поговорить с ним, но он заблокировал его номер, потому что знает, что им никак больше не помириться. Они плохо расстались, и это невозможно исправить после. Доён знает, что возвращение в его квартиру напомнит ему обо всех местах, где он раньше видел Джэхёна, и будет только больнее. И даже если не будет, Доён заскучает, собирая коробки, подумает о том, чтобы, может быть, позвонить Джэхёну, узнать, есть ли у него плану на ужин — и в конце концов, больно будет. Он еще не готов столкнуться с этим. Он попытается запить свою боль еще раз, прежде чем вернуться домой. — Когда ты сегодня вернешься? — спрашивает Доён. — Я на дежурстве, — объясняет Тэён. — Джонни тоже, так что мы можем не вернуться домой. Идеально. Все, что Доёну нужно для ночи попыток рационализации — это бутылка вина и немного личного пространства. — Можешь принести капельницу из больницы? — Это незаконно, — указывает Тэён. — Джонни думает, что это странно. — Ну пожалуйста? — просит Доён. — Я тебе заплачу, если нужно. — Ладно, только осторожнее, — фыркает Тэён, — физраствор не спасет тебя от алкогольного отравления.

>>>

Доён просыпается от аромата кофе и падающих на его лицо нежных солнечных лучей. Он медленно открывает глаза, недоуменно оглядываясь по сторонам. Он не узнает лампу на потолке, и в комнате чувствует себя немного дезориентированным. Когда он поворачивает голову набок, то замечает Джэхёна с другой стороны кровати; он упирается подбородком в руку и смотрит прямо на Доёна. — Привет, — выдыхает Доён, удивленный увидеть его здесь. Когда он думает о прошлой ночи, то не может вспомнить ничего, кроме того, что они целовались на диване и смотрели “Королевство”, пока он не уснул — должно быть, Джэхён принес его сюда на руках. Как он по пути потерял штаны остается вопросом, на который он позволит ответить своему воображению. — Доброе утро, — отвечает Джэхён. В уголках его глаз видны морщинки от сна, а волосы немного взъерошены. Он выглядит, как Джэхён, о котором Доён никогда не переставал мечтать, неважно, сколько проходило времени. Мягкий и сонный, укутанный в уютные простыни. Сердце Доёна сжимается. — Давно ты проснулся? — Достаточно давно, чтобы сделать кофе, — говорит Джэхён. — Ты разбудил меня своим храпом. — Я не храплю, — спорит Доён. Такой разговор он, кажется, уже помнит, и знает, что прошлый он проиграл. Он устало прячет лицо в подушке, моргая, чтобы прогнать из глаз остатки сна. — Немного храпишь, — настаивает Джэхён, — но все в порядке, мне нравится. — Заткнись, — стонет Доён, немного смущенный. — Я заснул прошлой ночью? — Да, — подтверждает Джэхён, — и я не хотел тебя будить, поэтому решил просто отнести в кровать. — М-м, и штаны ты с меня снял? — спрашивает Доён, безнадежно любопытно. Джэхён алеет до самых кончиков ушей. — Подумал, ты не захочешь спать в них, так что- — Все в порядке, — успокаивает его Доён, тихо смеясь, и глядя прямо на него. Все из того, что делает Джэхён, ему нравится, только вот Доёну хочется большего, и Джэхён выглядит так хорошо, его так хочется коснуться, достать — он не может отказать себе в таком простом удовольствии. И он не отказывает. Его усталый, полусонный мозг решает, что ему можно потянуться вперед и притянуть Джэхёна к себе, отчаянно сталкиваясь с ним губами. Джэхён на вкус как зубная паста и скрываемое ей утреннее дыхание, и Доён был здесь столько раз раньше, чувствовал это желание утонуть с головой и принять предложение Джэхёна, дать ему все, что он просит. Они целуются лениво, неаккуратно, как все воскресные утра, которыми они никогда не смогут насытиться, и это все, чего Доён желал так долго, собранное в один поцелуй. Это правильно, именно так, как нужно, словно все, что они оставили позади возвращается назад, собираясь воедино, как из кусочков пазла, здесь, в кровати Джэхёна. Это медленно и нежно, и Доён осторожно ползет по простыням, пока ему не удается забраться к Джэхёну на колени и обернуть руки вокруг его шеи, чтобы быть ближе. Под доёновыми касаниями он теплый, пока самому Доёну кажется, что он медленно сгорает изнутри; руки Джэхёна ползут ниже по его телу, сжимают талию, прижимая его ближе. Когда ладони Джэхёна проникают под его футболку, Доён чувствует, как по позвоночнику пробегает жар, и он дрожаще выдыхает в его губы, чувствуя, как Джэхён острыми зубами прикусывает его нижнюю губу. Он сжимает толстовку Джэхёна в кулаках, выгибаясь в его ладонь, прижимаясь к его телу в крепком объятии, целуя его, пока у них обоих не заканчивается воздух. — Я так по этому скучал, — вдруг признается Джэхён, выдыхая в губы Доёна. — По тому, чтобы просыпаться рядом с тобой. Доён чувствует, как его водопадом накрывает тепло, и в груди растет легкое и мягкое чувство, и он отстраняется, чтобы взглянуть в его глаза, чувствуя весь вес этих слов. — Да? — почти не дыша, спрашивает он, прижимаясь лбом ко лбу Джэхёна. — Ты даже не представляешь, — признает Джэхён, укладывая руки на его талию и держа его ближе. — Думаю, представляю, — искренне и тепло отвечает Доён. На кухне кофемолка издает задушенный звук, и они тихо смеются, касаясь носами. — Что думаешь насчет завтрака в постель? — спрашивает Джэхён. — Я думал, это у тебя день рождения, — отвечает Доён, крадя поцелуй с его губ. Джэхён на мгновение краснеет. — Это ведь не отказ, да? — уточняет он, когда дар речи возвращается к нему. — Это “да”, — соглашается Доён, хотя ему и не хочется отпускать Джэхёна: он предпочел бы, чтобы он остался здесь еще ненадолго. — Отлично, тогда подожди здесь, — просит Джэхён, целуя его в лоб и отстраняясь из объятий, мягко ссаживая его со своих колен. Он смотрит, как Джэхён встает с кровати, надевает пижамные штаны и с трудом стягивает толстовку. Он следит за ним взглядом, наблюдая, пока он не пропадает из виду, оставляя его одного в спальне. Он оглядывается по сторонам, рассматривает все личные детали его спальни. Фотография на прикроватном столике, духи на комоде и эти знакомые рубашки в клетку, которые он так любит носить, аккуратно сложенные в стопку на столе. Именно таким Доён его и помнит — почти так, словно он совершенно не изменился. И то, как они целуются по утрам, как ценят каждый момент, неважно насколько он мелкий, заставляет Доёна думать, что они вовсе не изменились. У двери друг на друге стоят три коробки с вещами, последние в квартире Джэхёна — и Доён думает, что они медленно, но верно достают наружу все, так, как и должно быть.

<<<

— Не думал, что ты будешь тем самым злым, — тянет Тэён, укладывая ноги на кофейный столик Доёна и сжимая в руках теплую чашку чая. — Тем самым злым? — У меня всегда есть злой интерн, не думал, что ты станешь одним из таких, — объясняет Тэён. Доёну правда совершенно наплевать, что о нем думают на работе. Он там ради одного — работы — и он старается переживать свою травму дома, чтобы не подвергать других неприятностям, но это не значит, что он будет веселым. — Правда? — спрашивает он. Из уст Тэёна это много значит: он видел каждый этап доёнова срыва, наблюдал за тем, как ему не становилось лучше за лето, как он застрял в бесконечной петле попыток забыть Джэхёна, мыслей, что ему не нужно забывать то, чего у него никогда не было, и все по новой. — Правда, — говорит Тэён. — Люди зовут тебя медузой из-за того, как ты иногда смотришь. — Мне неважно, как меня называют, — указывает Доён. — Я просто говорю, что ты не слишком-то симпатичный, — отмечает Тэён. — Пока что ты интерн — на это могут закрыть глаза, но когда-нибудь придется начать подлизываться. — Подлизываться, — повторяет Доён, закатывая глаза. Со своим куратором проще быть дружелюбным, только вот это совершенно необязательно. Тэён преувеличивает, потому что он дружелюбен со всеми подряд. — Тебе стоит иногда проводить с нами время после работы, хоть на человека станешь похож. — Я и есть человек, — бурчит Доён, — я сегодня работал с похмельем, это не показывает, что я простой смертный? — Смертный, — фыркает Тэён, — у тебя похмелье только потому, что ты отказываешься переживать эмоции, как все люди. — Ого, спасибо, — невесело отвечает Доён. — Просто приходи выпить с нами, будет весело, — снова подталкивает Тэён. — Пустишь меня к своим взрослым друзьям-врачам? Стыдно не будет? — говорит Доён особенно тускло. Тэёну нравится обращать внимание на его статус интерна, на то, что он не врач, и, как следствие, ниже, чем Тэён и его друзья. — Джонни видел тебя с головой в унитазе, Доён, — отмечает Тэён. — Какой еще образ мне сохранять, ты можешь встретиться с моими друзьями. — Джонни твой парень, — отмахивается Доён. — Я не хочу быть у вас третьим лишним. — Я приглашу и других, — давит Тэён. — Ну давай, Доён, ты уже несколько месяцев никуда не ходишь. Только и делаешь, что страдаешь по Джэхёну- — Не произноси его имени, — перебивает Доён. — Страдаешь по Джэхёну, — повторяет Тэён, подчеркнуто произнося каждое слово. — Это все, что ты делаешь. Думаю, тебе нужно познакомиться с новыми людьми. Новые люди. Доён прикусывает язык, сдерживая смех. Новые люди — это не Джэхён, и они не помогут ему перестать думать о Джэхёне. Теперь Доёну уже кажется, что он всегда будет этим озлобленным интерном, кому наплевать на все, кроме работы, который возвращается домой и пытается не думать о парне, который его оставил — или о парне, которому он позволил себя оставить. Тэён, кажется, единственный человек, который хочет это изменить. — Если я пойду, ты перестанешь ныть? — спрашивает Доён. Тэён на мгновение задумывается, бегая глазами по состоянию доёновой квартиры. Она в беспорядке и вовсе не похожа на то место, где раньше жил Доён. Он винит в это интернатуру, надирающую ему задницу, и в какой-то степени это правда — но Доён не может объясняться только этим. — Пойду, — решает Доён, потому что следующая глава, на которую перевернет страницу Тэён — это та, где он начнет ныть о том, как Доён живет, а сейчас ему хочется избежать этого разговора. Тэён может прибраться у него на кухне, если ему так хочется, но не станет — ему просто хочется подоставать Доёна. — Отлично! — Тэён сияет, поднимаясь с дивана. — Я напишу тебе время. — Жду не дождусь, — отвечает Доён, и улыбка, которую он натягивает, спадает в тот же миг. Когда Тэён уходит, Доён сраженно оглядывает свою квартиру. Он думал, что если переедет, то все станет лучше, что новый вид из окна и деревянные полы, которые ему нравятся так сильно, магическим образом починят все, что разбилось в его студенческой квартире. Не починили, и Доён все еще чувствует ту же боль в сердце. В конце концов — он перенес себя на новое место, а проблемой был он сам. Но честно говоря — и Доён не был проблемой — проблемой был Джэхён, и он ею и остается, и он причина, по которой Доён так живет. Признать это должно стать первым шагом в процессе переживания горя, но Доён знает, что никто не делает инструкций по тому, как-забыть-своего-почти-парня, так что Доён не предпринимает никаких шагов, не делает никакого прогресса. Джэхён — кто-то другой. А Доён все еще здесь.

>>>

— Доктор Ким, презентуйте, пожалуйста, — Доён смотрит на очень хорошую презентацию, но сейчас все его мысли не о карте в его руках и вовсе не о пациенте. Чон Джэхён, 29, страдает от невероятно четких и красивых черт лица, убийственной улыбки, сильных рук и- Тэён неловко откашливается, прожигая взглядом так и не сказавшего ни слова Доёна, который стоит рядом с Джэхёном у кровати пациента. — Доён, — едва слышно бормочет Джэхён, похлопывая его по пояснице, чтобы привлечь его внимание. Прикосновение явно помогает, заставляя Доёна очнуться ровно до той степени, чтобы осознать, что он не в том положении, где может пялиться и потенциально пускать слюни на Джэхёна. Он на работе. — Доктор Ким, — снова повторяет Тэён, делая шаг вперед. — Не могли бы вы рассказать о пациентке, или мы все вам наскучили? — Конечно нет, доктор Ли, — Доён смущенно откашливается, пролистывая карту в своих руках. — Лиа Хонг, 17 лет, жалобы на боль в груди после физических нагрузок, диагностирована гипертрофическая кардиомиопатия. Поступила для проведения септальной миомэктомии, так как лечение верапамилом и амиодароном не принесло результатов. — Все верно, Лиа, доктор Ким будет ассистировать мне и доктору Чону на операции сегодня. Если у вас есть какие-то вопросы насчет операции, пожалуйста, задайте, — Тэён коротко смеется, похлопывая пациентку по плечу, — спрашивайте у них как можно больше. И попросите еще фруктов, если хотите. Они здесь для этого. — Спасибо, доктор Ли, — вежливо улыбается она. — Не могли бы вы сделать так, чтобы я вышла отсюда не больше, чем через три дня? У младших классов выпускной бал в эту пятницу, и я очень хочу пойти. Доён тихо смеется, и Джэхён отвечает за него. — Что ж, тебе понадобится время, чтобы восстановиться после операции, но если все пройдет хорошо, ты сможешь отправиться домой через два дня. Тебе понадобится много отдыха. — Думаю, выпускной бал — это слишком рано, — отмечает Доён, — но что насчет церемонии? Она через три недели, так? Уверен, к этому времени ты уже будешь на ногах. Лиа не выглядит довольной ответом, но они уже проходили через это. Она не хочет, чтобы ее состояние мешало ей жить больше, чем оно уже мешает, и Доён очень ее понимает. Такие пациенты, как она, делают его работу сложнее, но и приносят больше удовлетворения. — Доктор Ким отведет тебя на рентген грудной клетки, а потом я зайду к тебе позже, хорошо? — говорит ей Тэён, жестом прося родителей следовать за ним. Выходя, Джэхён подходит к Доёну снова, говорит тихо и низко. — Увидимся на обеде? — спрашивает он, и Доён чувствует тепло в груди в ответ на прикосновение к своему плечу. Это стало частью их рутины — обедать вместе — и Доён все еще не хочет принимать это как должное, чувствуя, как знакомое нетерпение трепещет внутри. — Да, — мягким шепотом отвечает он, — увидимся на обеде. — Доктор Ким, у меня вопрос? — вдруг говорит пациентка, когда Джэхён закрывает за собой дверь, и Доён начинает листать ее карту, заполняя форму перед операцией. — Тот доктор — ваш парень? — Нет, — быстро отвечает Доён, прежде чем он покраснеет и не сможет дать нормальный ответ, — а что? — Он горячий, — пожимает она плечами. Доён смеется, качая головой собственным мыслям. — То есть вы всем остальным докторам тоже разрешаете трогать себя за плечи. — Ладно, — Доён закатывает глаза, отрываясь от работы, — ладно, это мой… неважно. Никому больше нельзя трогать меня за плечи. — Значит, он ваш парень, — хихикает она, глядя в коридор. Джэхён разговаривает с Донхёком у поста медсестер, и Доён совершенно не хочет сейчас на него смотреть. — Вроде того, — краснеет он, чиркая что-то в карту, чтобы отвлечься. — Мы не то чтобы, э-эм- — это сложно для него само по себе: кто он для Джэхёна? Что они делают? Это еще сложнее объяснить пациенту, кому-то, кто вообще не должен о таком спрашивать. — Мы близки. — Близки? — смеется Лиа. — Взрослые скучные. Скажите, гипотетически, если бы он позвал вас на выпускной бал, вы бы согласились? Доён фыркает. — Выпускной? Я не ходил на выпускной. — Гипотетически, — ноет Лиа. Она нетерпеливо похлопывает по краю своей карты, забирая ее из рук Доёна. — Ну пожалуйста, вы мне оставите уродский шрам на всю жизнь, меньшее, что вы можете сделать. — Медицинский вопросы, — уточняет Доён, подталкивая очки на переносицу. — Доктор Ли сказал, я могу спрашивать что угодно, — хихикает она. — Так пошли бы на выпускной с доктором Чоном? — Ладно! — Доён захлопывает ее карту. — Думаю, это зависит от того, как он меня пригласит. — С букетом роз? — Тюльпанов, — поправляет ее Доён со смешком. — Наверное, согласился бы. А ты, у тебя есть пара на выпускной? — А как вы думаете, зачем мне так нужно выбраться отсюда? — закатывает глаза Лиа. — И у меня платье с глубоким вырезом, так что, пожалуйста, пусть шрам будет не уродский.

<<<

Терять пациента не становится проще. В первый раз это Доёна не успокаивает, но он и не думает, что должно. Слова Тэёна нисколько не утешают, но говорят правду. Это мрачная сторона его работы, это делает ее сложной — не долгие смены, или отсутствие личной жизни, или постоянное изнеможение — это эмоциональная боль, которая остается несмотря на все твои попытки не привязываться, вот что делает ее тяжелой. Пациентка Доёна была доброй женщиной, у кровати которой сидели двое ее сыновей, а вокруг нее и по коридору носился целый выводок внуков. Кардиостимуляторы в ее возрасте могут быть опасны. Он рассказал ей о рисках, и она все равно согласилась на операцию. Числа это просто числа. Боли в груди куда более угрожающие. Она сделала верный выбор, потому что без операции качество ее жизни значительно ухудшится, а у нее прекрасная жизнь для человека ее возраста. Но именно в этом и проблема. Мерзкие и злые люди никогда не получают того, что заслуживают, такое всегда случается с самыми добрыми, с теми, кому ты желаешь всего самого лучшего. И в этом не было его вины — но это все еще его потеря. И эту потерю теперь ему нести. И легче никогда не станет. Все, что происходит после объявления времени смерти — рутина. Доён не чувствует ничего, когда выходит из операционной, когда говорит с семьей и сообщает им, что они сделали все, что было в их силах, чтобы спасти ей жизнь, но ткани оказались такими тонкими, а кровотечение было таким сильным, что они ничего не смогли сделать. И что он сожалеет об их потере. Он не сожалеет о своей потере — он злится, разочарован тем, что не смог справиться лучше, расстроен, что эти люди доверились ему, но где-то на подсознании что-то говорит ему, что им не стоило этого делать, и наверное, в таком случае все было бы иначе. Он тихо садится на кушетку в коридоре, чтобы все обдумать. Он вышел из операционной, он чист, но не чувствует этого; потеря тяжело накрывает его. — Привет, — он удивленно поднимает взгляд, пропуская пятерню сквозь волосы. Сердце наполнено тяжестью, а в горле стоит ком, когда он сглатывает. — Доктор Пак. — Сожалею о твоем пациенте, — говорит доктор Пак. Может быть, в его тоне звучит какое-то сочувствие, но Доён не хочет его слышать. — Ты не мог ничего сделать, ишемическая болезнь сердца — это сложно, а в ее возрасте — особенно. Доён это все знает. Он знает все учебники, посвященные тому, как справляться с потерей, но все это не помогает, не объясняет, почему иногда ему просто должно быть больно. — Я знаю, — говорит он, надеясь, что доктор Пак поймет намек. Он не понимает — и вместо этого садится рядом с Доёном. — Это твоя первая потеря? — спрашивает Чанёль. — Нет, — отвечает Доён, качая головой. Это не первый пациент, которого он теряет, но первый, от которого ему так больно. — Вот что я тебе скажу, — говорит Чанёль, успокаивающе похлопывая его по спине, — Давай свожу тебя выпить. Забудешь обо всем. — Я не хочу пить, — говорит Доён, сраженно сползая с кушетки. — Давай, тебе станет повеселее, — надавливает Чанёль. — Я сказал, я не хочу пить, — срывается Доён. — Я не хочу сейчас тебя видеть. — Доён, — начинает Чанёль, неловко потирая заднюю сторону шеи, — тебе не нужно проходить через это одному- — Просто оставь меня в покое, — говорит Доён, стряхивая с себя руку Чанёля, обхватывающую его за запястье в попытке притянуть назад. — Я просто пытаюсь помочь, — кричит ему вслед Чанёль, когда он уходит. — Ладно, как хочешь. Доён не оборачивается, чтобы ему ответить. Дорога до реки занимает двадцать минут. Доёну хочется, чтобы она была дольше, чтобы у него было больше времени подумать. Ходьба — отличное лекарство, оно требует внимания и позволяет думать небольшими порциями. Когда Доён доходит до реки и садится на скамейку в парке, это исчезает — и все, что у него остается — это его собственные мысли, и они куда громче, если оставаться с ними наедине. И то, что он один — это и есть проблема. Хирурги — одни из самых одиноких людей. Эта профессия полна конкуренции и индивидуализма, ты должен справляться со всем сам, брать на себя всю ответственность — и в такие моменты, как этот, Доён мечтает, чтобы это было не так. Он мечтает, чтобы у него был кто-то, кто мог бы его обнять, сказать добрые слова, поддержать и сделать это хоть чуточку легче. И с горечью он осознает, что у него это было. У Чанёля были добрые намерения, он просто хотел помочь Доёну — он хотел подставить ему плечо, в которое он мог бы поплакать — только вот Доён этого не хотел. Он не хочет заставлять себя привыкать к незнакомому, не хочет слишком много думать — он хочет, чтобы это ощущалось правильно, и чем больше он об этом думает, тем больше он осознает, что дело не в том что Чанёль предлагает ему поддержку — а в том, что он не хочет поддержки от него. Доён хочет Джэхёна. Он тихо всхлипывает и с яростью вытирает выступившие слезы. Пустота в форме Джэхёна живет в каждом уголке его жизни, и всякий раз, как ему удается хоть немного избавиться от нее, найти новых людей — он снова возвращается к тому факту, что как бы сильно он ни пытался, все возвращается к этому. Всякий раз Доён оказывается здесь, на скамейке в парке, глядя на закат, на который не хочет смотреть в одиночестве. И всякий раз Доён думает, что именно этого он и заслуживает, именно это он с собой сделал. Доён один. И глядя на реку, он думает, что еще никогда не чувствовал себя таким одиноким.

>>>

— Время смерти — 16:45. Доён уверен, что во вселенной нет звука громче, чем писк сердечного монитора в операционной. Этот звук он чувствует до глубины души, от него у него на затылке поднимаются волосы, этот звук становится с каждой секундой все громче. На самом деле — он не становится громче, но ощущается это именно так. На самом деле сердечный монитор звучит монотонно и ровно, когда Тэён роняет скальпель и объявляет время смерти. Доён почти забывает дышать, уставившись перед собой и чувствуя, как руки, держащие ранорасширитель, застывают в воздухе. — Доктор Ким- — начинает Тэён, указывая на инструмент в доёновых руках. — Я зашью ее, — говорит Доён, не успевая себя остановить. Тэён смотрит на него скептично, но в конце концов сдается, и забирает Джэхёна с собой из операционной. Он пытается быть аккуратнее, зашивает рану так, чтобы убедиться, что шрам не выйдет за вырез платья, о котором она говорила. В этом нет смысла, но Доён не может отпустить — ему нравится думать, что она была бы прекрасна в выпускном платье, которое так и не смогла надеть. И может быть, на аутопсии они разрежут ее снова, оставят ей еще больше шрамов, но по крайней мере Доён сделает свою часть, закроет ее раны тонкой линией. Он сделал, что было в его силах. Все, что мог. (И этого все равно оказалось недостаточно.) Тэён и Джэхён ждут его снаружи, когда он выходит из операционной, наблюдают за ним, когда он моет руки, выходя из операционной. Как всегда — он не чувствует себя чище, все еще полностью пропитанный формальдегидом из операционной, но он сушит руки, и этим придется довольствоваться. — Мне нужно поговорить с родителями, — говорит Доён, пытаясь намекнуть, что ему нужно пройти через дверь, которую закрывают Тэён и Джэхён. — Я поговорю, — предлагает Джэхён. — Я был ее врачом так же, как и ты. Тебе не стоит говорить с ними в таком состоянии. В таком состоянии, говорит Джэхён. Бесполезным, говорит Доён. Ей было семнадцать, у нее был выпускной, пара для него и платье с глубоким вырезом, а теперь у нее нет ничего. У ее родителей нет ничего. Это часть его работы, Доён знает — но он не думает, что такие чувства должны быть частью чьей угодно работы. Он не привязывается к пациентам, потому что знает, что плохо справляется с потерей. А потом, что-то идет не так. — Они знают меня, — говорит Доён. — Я ставил ей диагноз, им лучше услышать от знакомого лица. — Я поговорю с родителями, — перебивает его Тэён, наконец вступая в разговор. — Тебе лучше взять выходной на ночь, Доён. — Со мной все нормально, — давит Доён, но его голос дрожит посреди фразы. — Ничего не нормально- — одновременно произносят Тэён и Джэхён, и Доён со вздохом принимает поражение. — Ладно, Тэён, поговори с ними, — соглашается он. — Я иду домой. Доён проходит мимо Тэёна, как только тот отходит из дверного проема, и идет прямиком к лестнице, бегом поднимаясь по трем пролетам в раздевалку для врачей. Он распахивает шкафчик, достает куртку и сменную одежду. Он почти заканчивает надевать свитер, как дверь открывается. Раздаются шаги, и когда он просовывает голову в воротник, то видит, что это Джэхён. — Доён, — начинает Джэхён, садясь на скамейку рядом с ним. Доён притворяется, что не замечает, сбрасывает обувь, чтобы переобуться в уличные кроссовки. — Доён- — Что? — спрашивает Доён, более резко, чем намеревался, поворачиваясь к Джэхёну. — Я сожалею, — продолжает Джэхён после паузы, — о твоей потере. — Ну, что ж, — беспомощно произносит Доён, поднимая взгляд в потолок, чтобы сморгнуть слезы, нервно теребя край кофты. — Так бывает. — Бывает, но проще не становится, — говорит ему Джэхён, и Доён тихо всхлипывает, кивая ему. — Я просто хочу уйти отсюда, — говорит он, оборачиваясь обратно к шкафчику, чтобы достать сумку. Он бросает ее на скамейку рядом с Джэхёном и начинает пихать в нее одежду. Джэхён поднимается на ноги и открывает собственный шкафчик, повторяя все, что делает Доён. — Что ты делаешь? — Доён застывает, проводя рукой по волосам. — Не думаю, что сейчас тебе нужно быть одному, — говорит Джэхён, снимая обувь и бросая в шкафчик. — Подожди минутку, я переоденусь и провожу тебя домой. — Я иду не домой, — говорит ему Доён, не успевая себя остановить. — То есть мне… Мне нужно быть кое-где еще. — Тогда я пойду с тобой, — говорит Джэхён, уже скидывая с себя халат. — Я хочу побыть один, — снова объясняет Доён, но Джэхён качает головой, надевая худи. — Не делай этого, — просит он, — не отталкивай меня снова. Мы говорили об этом. — Не сейчас, — начинает спорить Доён, но в его словах никакого яда. — Сейчас, — настаивает Джэхён, беря его за руку, как только он тянется за сумкой. — Я имел в виду не только свидания и кофе вместе на работе, я имею в виду… Он имеет в виду все. Он делает все, чтобы Доён снова глупо с головой влюбился в него снова. Снова, потому что Доён узнает это чувство и оно в равной степени ужасает и поглощает его с головой, делая его целым. — Ладно, — сдается Доён после мгновения обдумывания. Он сглатывает тяжелый ком в горле, чувствуя, как тугое чувство в груди становится легче. — Ладно, хорошо, можешь пойти со мной. — Куда мы идем? — Надевай куртку, — говорит Доён, доставая ее из шкафчика Джэхёна и протягивая ее ему. — Я покажу тебе.

>>>

— Мы были здесь раньше, — замечает Джэхён. Они провели какое-то время в тишине. Доён не против — это позволяет ему подумать. Оказывается, он способен думать, когда Джэхён держит его за руку и они сидят вместе на скамейке в парке, глядя на воду. — Были, — отзывается Доён. В последний раз они были здесь в день рождения Доёна. Они шли вдоль реки с горячим шоколадом в руках. Теперь, после того, как Доён провел здесь столько вечеров в одиночестве, чувствуя себя так, будто это место — самое одинокое на Земле, он сидит здесь, держа Джэхёна за руку. И это не странно. Он как будто бы должен быть здесь. — В твой день рождения, да? — спрашивает Джэхён, мягко сжимая его руку. Воздух вокруг них холоден, но тем, где их руки касаются друг друга, тепло, и нежное касание разливает тепло по всему телу Доёна. — Ага, — подтверждает Доён. Он приходил сюда, чтобы подумать обо всем. Сначала, чтобы напомнить себе, что в его жизни есть что-то кроме отсутствия Джэхёна, а потом — чтобы напомнить себе, что у него есть что-то кроме работы. Иногда ему и сейчас нужно об этом вспоминать. — Иногда мне… не нужно приходить сюда, просто чтобы быть не там, знать, что в мире есть что-то еще, — признать это непросто ни Доёну, ни любому другому хирургу — что его работы недостаточно. Он просто человек - ему нужно что-то большее. Он осторожно бросает взгляд в сторону, встречаясь глазами с Джэхёном. — Понимаю, — признается Джэхён. Доён не удивлен, в их работе это чувствуют все. — А я — что-то большее? Ты был всем. Доён почти говорит это вслух; он думает, что это почти комично — то, что причина, по которой Доён нуждался в этом месте, чтобы взять себя в руки, сейчас сидит рядом с ним. И в этом есть смысл — в том, что они снова здесь. Доён наблюдал за тем, как разваливался на части и собирал себя снова из-за Джэхёна, из-за всех потерь, которые не мог перенести, и из-за потери себя, когда Джэхён только уехал. Потому что в какой-то момент все распадается, и Доён может только пытаться изо всех сил спасти то, что еще может. И иногда это происходит так тяжело, как только возможно, и, смотря в черную воду реки, он не может не думать о том, как сильно хочет броситься туда, чтобы это чувство исчезло. Иногда Доён не знает, как будет себя спасать — только то, что это необходимо. Иногда, единственное, что может ему взять себя в руки — это единственное, чего он не может получить. А еще иногда вещи ломаются и собираются воедино так, как ни сам Доён, ни вселенная не могут ни предсказать, ни объяснить, но это просто правильно. Доён знает, что упускать это нельзя. Он устраивает голову на плече Джэхёна. — Да, — признается он. Слова выходят непросто, и они так сильно похожи на те три слова и десять букв, которые он однажды не произнес вслух. — Так и есть.