В побеге от ответственности

— 16:30 ровно, — буркнул сероволосый, глядя на дорогие часы и убрал руки за спину, осматривая просторное и огромное помещение. Дорогие мраморные плиты на полах, четыре огромных хрустальных люстры со свечами, блестящие золото-янтарные стены и огромные портреты родителей и предков. Слева красовались портреты клана сероволосого, картин эдак шесть. А справа — картины клана Дрэдберрик, и их было примерно столько же. Кнайф глянул на картину перед ним. Портрет его бабушки и дедушки, богатых монархов клана Куперов. Сероволосая женщина, держащая в руках державу, лукаво и со злостью глядела на красноволосого мужчину со скипетром, который с жалостью смотрел на её грудь. Печальный был у старика вид. Со стороны сразу взглянешь и поймёшь, что тут своеобразный «матриархат» и абьюз в отношениях: всё за власть. Власть, власть, власть. Вот, что было на уме у предков. Следующим был более большой портрет Гремхель Купер и Экса Купера. Пара баронов и новорождённый сероволосый сын на руках отца. Черноволосая мать и сероволосый отец в возрасте гордо и высокомерно смотрели с картины на сына, как при жизни. Было неприятно осознавать, сколько за этими двоими грехов. Экс — вор, мошенник, убийца жены, азартный игрок, проигравший состояние. Гремхель — изменщица, обманщица и аферистка. И оба родителя ушли из жизни, оставив вину и ответственность на сына. Негодяи… Всё ради денег. Деньги, деньги, деньги… Вот, что было на уме у предков. Парень со шрамом на виске повернулся на сто восемьдесят градусов и увидел портрет его сводных родителей — дворян Дредберрик. Удивительно, что в двадцать первом веке подобная аристократия ещё уместна в их стране. На картине была изображена рыжая женщина, кудрявый веснушчатый брюнет и их двухлетний сын. Рыжий, веснушчатый, с янтарными глазами матери. Здесь он выглядит таким маленьким… Рулер Дредберрик, мать Курасана, хитроглядящая с портрета и напоминающая стерву при жизни. Одним словом, ужасная мать и изменщица. Ничего хорошего не было в этом человеке с ангельски красивой внешностью. Зэд Дредберрик. Вор, обманщик, аферист. Человек с орлиным носом, острыми скулами, вечно грязными сальными кудрями и вялыми чёрно-алыми глазами. Иногда благодаришь судьбу, что Куре не досталось этих отвратительных черт. Ну, кроме характера. Рыжеволосый был любителем поиздеваться не меньше, чем его отец. Но этот минус прикрывался одним жирным плюсом. О котором редко думает Кнайф. Странные чувства, которые вызывает у него появление его сводного брата. Приятная колкость в сердце, чувство невесомости в районе живота, появление яркого румянца… Кнайф действительно не понимал, что эти чувства значат. Будь бы кто другой на его месте, было бы уже давно понятно, что это любовь. Влюблённость. А если бы об этом знал его веснушчатый сводный брат, то он бы назвал его тупицей — не знать этих чувств. Но для сероволосого это было всё в первый раз. Едва Кнайф успел повернуться на девяносто градусов к самой большой картине, как сзади послышались тихие быстрые шаги. Не успел младший обернуться, как на его плечо легла рука рыжего. От неожиданности парень вскрикнул, залившись пунцовым румянцем, когда чужой палец заткнул губы. От одного такого прикосновения чувствовалось тепло; хоть палец был немного вспотевшим, Кнайф поймал себя на мысли, что не хочет вытирать эту влажность с губ. Хочет всем телом чувствовать своего сводного брата… Да и не брат он ему вообще. Поэтому границы ставит лишь общество. А, может быть, он сам? — Хули орёшь, дебил? — парень лет восемнадцати взглянул на шестнадцатилетнего. И почему-то сероволосый был выше. Видимо, Курасан всё же был в маму ростом, — на полголовы ниже сводного братца. Оба развернулись к картине и в тишине стали рассматривать её. Она была самой большой. На ней были изображены Рулер Дредберрик, Экс Купер и… они. Мальчики лет двенадцати и четырнадцати. А старший ниже. Сейчас они смотрели не на свои портреты, а друг на друга, словно в альтернативное зеркало. Рыжеволосый казался Кнайфу таким молодым, но столь же привлекательным, что и сейчас. Курасан же рассматривал сероволосого не только в романтическом плане. Здесь он был совсем юным мальчиком, но за четыре года он вытянулся и заметно похорошел. Да и никого, кроме них, в этих владениях не осталось: родители совершили суицид, намеренно убежав от ответственности и оставив все трудности на своих сыновей. — Ты ведь их тоже ненавидишь? — спросил Курасан, глядя на юношу. — Да. *** Особняк горит. Полыхают языки пламени, пожирая стены и окна. Пожарные и полицейские обступили здание, крича невнятно в громкоговоритель сдасться. Но они оба не сдадутся просто так. Им также, как и их родителям, приходится убегать от правосудия, хотя они ровным счётом ничего не сделали. Парни сидели в укрытии, откуда было прекрасно видно, как горит особняк. Курасан поджёг. Машинное масло, спички — и вот. Их уже не найдут. — Жаль, конечно, — вздохнул сероволосый, прижимаясь к старшему. — Мне страшно. Вдруг нас найдут? — Кнайф! — старший повернулся к серому, глядя в обеспокоенные глаза со слабым рыжим отблеском. — Мой хороший, мы обязательно выберемся, нас не будут преследовать, мы, мы… Сероволосый всхлипнул, и на его глазах блеснули капли слёз. В сердце рыжеволосого очень сильно защемило: невозможно было видеть эти переживания и боль. Глядя в эти обеспокоенные влажные глаза, на заднем плане веснушчатый глухо слышал звуки сирены и треск огня. Возможно, это и беспокоило нежного по натуре Кнайфа, отчего нужно было придумать способ успокоиться. В порыве эмоций и желания успокоить младшего, Курасан схватил парня за ворота загрязнённой рубашки, ловя на себе быстро взгляд шока. Секунда — поцелуй. Такой неумелый, грубый по ощущениям, но всё равно приятный и успокаивающий. Он оказал должный эффект, хоть и не сразу: Кнайф в шоке смотрел на старшего пару секунд, а после расслабился, закрыв глаза, и прижался ближе, приоткрывая рот и позволяя Курасану делать своё дело, осознавая, что это то, что он всегда желал и испытывал. Ему правда нравился его сводный брат, который и не был ему братом, по сути… Их родители лишь были женаты, но это не означает, что они не могут друг друга любить. Старший скользнул по щеке, чуть приоткрывая один глаз и наблюдая шрам на виске, а в следующую секунду углубляя поцелуй, слыша глухой стон со стороны сероволосого. Через несколько секунд Курасан отстранился, прижимая к себе «брата»: — Всё будет хорошо. Пошли. Если ты не думаешь, что я без бумажника, то мы сможем переночевать в недорогой гостинице, слышишь? — Д-да, Курь, — Кнайф глянул на старшего, слабо и глупо улыбаясь от своего неожиданного счастья и прижимаясь опять к потрёпанному пиджаку, слыша счастливый вздох: — Эх-х, горе моё луковое. Пойдём. Парни встали и под шум отошли в сторону; через полчаса они уже брели по тротуару под покровом ночного неба. Их предки совершили множество грехов и преступлений. Они, к сожалению, тоже не смогли избежать этой участи. И хоть они ушли от правосудия, и хоть их любовь и грех, но зато они стали более открытыми и добрыми. Более счастливыми.