Goldenes Kette

      Город мучился бессонницей. Улицы были пустынны и освещены оранжеватым светом фонарей. Неживым и резко отличающимся от черноты нависшего над серыми сейчас домами неба. Их свет заставлял корчиться в агонии вечера на постелях, пропитанных жаром и духотой.       Отель на окраине окунулся в жуткий, демонический и пронзительный хохот. Фон Гроша передёрнуло. Он уже сто раз успел пожалеть о том, что остановился здесь, а не в более приличной гостинице у моря. Вернее сказать, даже не остановится, а застрял. В рыжем, белом, сером, чёрном городе, иссушающем суховеями и не дающем прохлады даже в пепельные ночи.       Он окаменел на краю постели, тупыми глазами глядя в тёмный пол. Спать он не мог. Даже лечь на постель, на которой сейчас мирно дремал, зарывшись напряжённым лицом в холодные простыни господин Прейер. Даже не так. Виктор. Его Виктор, стынущий телом, усталый, разгорячённый. Сердце старика тискала ледяная, полумёртвая рука, сдавливали, прижимала снова и отпускала, но лишь на секунду. В глаза заглядывали другие. Холодные, но юные. В них лучше было не заглядывать — в тихом омуте…       Что, умирать? Почему его так сводит? Нервы совсем ни к чёрту, разволновался…       Мысли наползали сквозь сон шипящими голосами, неровные, рваные, спутывающиеся, перекрывающие сами себя, словно несколько Викторов перебивали друг друга, едва вступая в осмысленный диалог.       Смерть моя пришла.       Эта мысль пришла к Прейеру случайно, слишком утрированно, несерьёзно, но… Словно что-то зацепила в нём. Туго натянутую, фальшивящую струну. Неприятную, но слишком слабую, чтобы заставить его подскочить от ввинтившегосся в мозг расскалённого шурупа искажённого звука.       — Если у смерти есть тело, то только молодое, нежное и тонкое. Чёртовы глаза… — Почему же сразу смерть? Наше будущее. Оно только за ним, а за кем ещё? — Будешь петь мне про прекрасное далёко для себя? У меня уже ничего нет. Сколько мне… — Плевать, не ради тебя, так ради Вильгельма. Ради самого Тима, в конце концов. — Ради грядущих детей? Но он сам ещё ребёнок… — С жестоким наследством, которое будет возвращено тем, у кого было отнято. Да, он ребёнок, но и барон ведь простой смертный…       Смертный. Смертный. Смертный…       Мысли почернели, сьёжились и опали эхом в чёрную, гулкую глубину. Виктор ничего не видел и не слышал. Тем более, он не мог ощущать мысли Вильгельма, сидящего рядом в каком-то исступлённом трансе своих мыслей.       На мальчишку надеяться нельзя. Он сам пытался это внушить Виктору. Безуспешно. Пытался доказать, что его компания может подчиниться бывшему руководителю, окунув мир в огонь бунта. Безрезультатно. Непонятно как, его некоторое главенство, как первого, кто озвучил общую идею и недовольство, приняли. Но часть идей отвергалась сразу. Без всяких детских (куда сейчас до ссоры детей, не желающих принимать идеи других) обид, без яростного протеста — только отметалась. Идея с отравлением, с быстрым и точным убийством другим способом — всё выбраковали. Отчего?..       Его мало интересовало «сейчас». Реалистом быть всегда трудно. Особенно, если не думать о сегодняшнем дне. В «сейчас» были обсуждения. Будущее существовало, как у социал-утописта. После грандиознейших планов, вида припёртого к стене барона и полного отсутствия даже в поле зрения ненужного Тима, который просто исчерпал себя, завершил своё предназначение.       На самом же деле, будущее отчаянно скрещивающего пальцы при словах об идеальной власти для всех Вильгельма не предполагало никого из своих соратников. Раздел власти между этаким советом — просто смешно и глупо.       Но против этих пяти людей стоял ещё один. Иной. Удобно спящий сейчас с приподнятой головой и сложенными руками, от которого нельзя было отделаться обычным выстрелом или ядом. Или…       Фон Грош почувствовал, как его руки захолодели вместе с ногами. Из-за спины оказалась вытащена маленькая диванная подушечка, которая упала безнадёжной тяжестью на голые колени. На обратной стороне закрытых век отразился некто рептилоподобный, с жёлтыми глазами змеи, тихо и страшно шипящий: — Чего бояться? Будто не травили братьев, тёток… Даже отцов с матерями. Что тут всего-лишь он… Такую власть нельзя держать в одних руках.       Подушка с жутким грохотом выпала из окоченевших рук. Вильгельм вздрогнул и едва ли не закричал, как ребёнок от липкой черноты, лезущей из его груди наружу, будто уже душащей его любимого, мирно спящего сейчас. В спальне было тихо. Как в склепе для похороненных заживо. — О, дьявол… — тихо проговорил Вильгельм и повалился на кровать.       Он почти терял сознание. Руки перестали слушаться. Голова превратилась в каменный шар. Тьма вокруг него додушила Прейера и стала заполнять собой весь мир, стала совсем непроницаемой. В пустыне затихли хохочущие адские мерзкие псы — шакалы. Кислород кончался. Приближалась мёртвая полночь.       Если есть смерть — то у неё только эти глаза…