Goldenes Kette

      Отражение на стекле задолжало и дёрнулось. Оно казалось совершенно неживым. Как будто напечатанное на этом же самом стекле, навеки застывшее там в уродливой, даже гротескной форме заговорщика. «Детей пугать», — отчего-то вдруг, совсем не идуще к делу, подумал Тим и отвернулся, обнажив в гримасе отвращения зубы. — Да, господин Талер, — с прискорбием, наигранным настолько, что оно казалось настоящим, произнёс Прейер, — только по принуждению мы все оказались здесь. Зачастую, по чудовищному шантажу…       Танкер, танкер, миллионы, пятно, танкер, танкер… — Но… — выдавил из себя мальчик, — это же ужас! И лишить вас возможности даже отказаться от этого, это просто подло!       Произнося эти обличительные слова, он вдруг ощутил жуткую, переходящую до физического тревогу. Не делает ли он сейчас ошибки? Словно какая-то его часть в этот миг была заодно с ними, хуже того — сама верила в ту социалистическую ересь, которая текла изо рта каждого. Или же, почти каждого. — Вам повезло, что вы не сталкивались с таким, — начал Кельстер и глубоко вздохнул, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше. «Стоит!», — произнёс некто неожиданно твердый, и доктор, второй здесь, продолжил, — здесь, среди нас есть те, кто сталкивался, разумеется с помощью барона, с чем-то гораздо хуже…       Оглушительно-громкий, трещащий щелчок за одну секунду ослепил Тима, погрузив всё вокруг него в беспросветный мрак. — А! — Ох! — Что такое?!       Свет очевидно вырубило. Слишком неожиданно, чтобы не пугаться этого. — Что за шутки… — зарычал Каляйн и встал со стула, напролом идя сквозь темноту, полную и абсолютную. Будто ему выкололи видевшие слишком много глаза. Вдруг он понял, что в таком мраке не пройдёт и метра, однако шёл, наткнувшись на стену, чертыхнувшись, опять ткнувшись в угол, и наконец нашарив ручку двери. — Ну я ему…       Повисла тишина. У всех действительно создалось ощущение, что они ослепли. Даже у фон Гроша, видящего в темноте, как кошка. Что уж говорить о Карле с его куриной слепотой. Дверь открылась. Но коридора за ней не было. Была только та же непроглядная чернота.       Глаза Тима забегали. Тревога задёргала его за все сосуды, идущие к небольшому сердечку. Там, где были окна, были только чёрные провалы. Ни фонаря. Ни луча. Вообще не было света. — И на улицах ничего… — прошептал он, едва шевеля губами. — Чёрт… Во всём городе что-ли выключили? — прозвучал несколько хриплый голос Шойфеля. — Наверное, — отозвался откуда-то слева Каляйн.       Замолчали. Сердце мальчика с каждой минутой колотилось всё сильнее и сильнее. Словно желало вырваться от этого удушающей чувства. — Господин Талер, вы очень спешите… Домой? — Виктор слабел голосом.       Пределом мечтаний Тима сейчас была тёплая постель, разделённая с шантажистом, подлецом и худшим кошмаром всех семерых. — Я туда никогда не спешил, — пришлось тихо ответить ему. Кулак его сжался в судороге. — Мы застряли здесь на неопределенный срок. — А спуститься? — И свернуть шею тут же. На первой же ступеньке. — Пессимистично. — Ни у кого даже фонарика нет? — Если бы я знал, что так будет, я бы конечно взял.       Тиму отчаянно захотелось завопить: «Хватит, хватит, молчите, сейчас же!». Эти голоса словно не давали ему прислушаться, как дикому, напуганному животному. В его мозгу словно сверкнула молния. Во тьме померещились страшные глаза и нечто чёрное и непроницаемое. Тим едва не завизжал. Выступил холодный пот. Пушок встал дыбом и превратился в отчаянно поднятую шерсть. — Зря мы вообще собрались, — Каляйн едва мог говорить.       Тишина прозвучала немым вопросом. — Сон. — Какой сон? — голос Прейера напрягся. — Да этот… Как его? Слуга барона. — Пришёл, ухмыляется, как последняя сволочь? — И ручки в брючки?       У Каляйна прервался голос. — Да-да…       Им всем приснился один и тот же сон. Анатоль, бесцеремонно заявляющий: «А я не приду». Всем. Кроме разорванного между бездонной трещиной Тима. Словно ему одному нужно было здесь быть. — Разве такое может быть? — робко подал голос Авани. — Отчего нет. Совпадение, нам всем он запомнился, и это вылилось… В то, что вылилось. Не больше, чем игра нашего расстроенного воображения. — Да у кого оно не расстроится. С такой нервотрёпкой.       Вновь тишина. Как в могиле. Ни шороха. Ни звука. Полное лишение всех чувств. Кроме одного. Запаха. И какой-то звериной чуткости. Пахло страхом. Настолько концентрированным, что если бы какому-нибудь извращенцу пришло в голову делать из него духи — ему была бы прямая дорога в эту комнату.       Страх перед Носферату обусловлен страхом перед болезнью и дикими животными. Образы бледности больного и клыков хищника соединились в образе восставшего мертвеца.       Да не может такого быть. Чтобы всем сразу одно и то же…       Не за мной ли? Ну да, конечно. За мной.       Я вас заклинаю, господин Талер. Будьте осторожны. Он не тот, кем кажется. Совсем не тот.       Ни видно ни шиша. А не он ли?..       Бедный ребёнок. Бедный, бедный мальчик…       Я никогда не боялся темноты. Да и по сути, чего…             Мысли Прейера разогнала тишина. Особенно собравшаяся вокруг Авани. Он застыл, превратился в камень, желая только одного — хоть умереть сейчас же. Лишь бы не чувствовать когтей и настоящих лап на своей спине… Воображение, расстроенное воображение…       Тим едва ли не завыл. Ему в голову пришла совершенно безнадёжная идея. Он вдруг понял, что каждый из тех, кто находится здесь, если бы узнал прямо сейчас о его плане, то задушил бы его прямо здесь. На месте. Без суда и следствия. От этой мысли ему стало совсем плохо.       Тьма не кончалась. Она залезала в глаза, уши и лёгкие, тяжелила мозг, выжимала кровь из кусков мышц. Воздуха перестало хватать. Крышка гроба захлопнулась, заживо похоронив семерых заговорщиков, и одного шпиона. Слишком напуганного. Слишком ослабелого от страха. Слишком верного этой самой тьме. Только куда более грандиозной. Более овеществлённой. Самого явного ужаса семёрки заговорщиков…