Ночные игры юного Господина

Комната. Закрытая со всех сторон. Окна плотно задернуты. Если подумать, таких много в комиссии Ясиро. Нет ни шорохов, ни скрежетов, только легкое поскрипывание фитиля улавливает слух. А нос забивается запахом парафина с легкими нотками ягод.

С каждой секундой, чужие руки сильнее играли с его сознанием. Впивались, касались, обвивали теплом, а затем резко отторгались, безрассудно сбрасывая с себя ответственность, оставляя прирученное тело извиваться, требуя нового шквала внимания. Мы же вправе за тех кого приручили, верно? Тяжёлые, верёвки не давали вздрогнуть, обходя всего Тому, после замыкаясь толстым, давящим узлом, что затерялся в золотистой копне. Расцветающие, алые полосы горели вдоль рук, затем, как жадные змейки, сползали ниже, не забывая обвить, обхватить случайно попавшиеся на пути конечности, не позволяя мальчугану приподняться. Ох да, а последним атрибутом сегодняшней игры господина послужила плотная чёрная повязка, крепко уместившаяся на миловидном личике напротив. Видно, господин совсем не врал, когда имел ввиду что-то особенное на сегодняшний вечер... Тишина, томная, заполненная только требующими вздохами. Её аккуратно прорезали шаги, а затем шорохи... Странные, вовсе непонятные, запускали в сознание Томы интригующие мысли. Интригующие, до дрожи, до града мурашек и покалывания на подушечках пальцев. Что ж, в какой момент блондин стал таким нетерпеливым и любопытным? Или загадочный баритон господина научил этому? - Тома, ты же любишь играть с огнём, верно? По щеке провели. Ласково, щадяще, показывая всю нежность и впитывая протяжное мычание. Сейчас, только эти руки служат белокурому мальчугану, раскинутому вдоль мягкой подушки, ориентиром. Как послушный щенок, Тома ластится, поддаваясь вперёд, фырканьем отвечая, вовсе пропуская легкий скрежет. Словно знакомая хрипца свечей стала ближе. Бархатные пальцы продолжают подчёркивать каждый рельеф, обводя шею, аккуратно облизывая ключицы, сжимая и, так пережатую, грудь, облипая бусинки приставших сосков и специально обделяя лаской жар внизу. Все эти сладкие ощущения окутывали, сцепляя сильнее обручей-веревок. Хотелось тонуть, забыться, набить лёгкие этими ласками, даже пусть и такими простыми. Господин специально играет, изводя своего пёсика, как последнюю шлюшку, готовую на всё. Элегантные пальцы, вдоволь наигравшись, отпускают чужую кожу, переключаясь на излюбленную свечу. Секунда и горячие обжигающие капли, градом осыпают молочную грудь, проскальзывая ниже. Спина выгибается, а с губ слетает гортанный стон. Это сводит с ума. Капли продолжают осыпать обласканные места. Прозрачные бусинки уместились от пресса, к ключицами. Даже застывшие отдавались лёгким жгучим раздражением, даруя новые волны удовольствия. Вот что имел ввиду молодой господин? Каждая новая белесая капелька воска безрассудно оставляла новую полосу. От острой ключицы, к шнуру веревки. Ах, если-бы господин сдернул сейчас повязку, позволяя своему щенку чутка больше... Но, приходится довольствоваться имеющимся. Тома таял. Таял от каждой капельки, каждого прикосновения, а когда эти прикосновения перетекли на вставший член, заключив розовую головку в кольцо из пальцев, сладостные всхлипы издавались ещё громче, ещё чаще и слаще. Под тёмной повязкой сразу вырисовывался образ господина. На лице хитрая улыбка, манящая, словно лисья. Даже лёгкое представление, как, чуть склонившись, господин придерживает твёрдый член, снова и снова лаская сначала головку, а после дотрагивается до яичек, принуждает Тому мелко подрагивать. Когда по груди снова проскользнул восковой град, с губ сорвался гортанный стон, а спина выгнулась дугой. Прикосновения сместились, не дав послушному песику кончить. Да, если бы его сейчас за ушком почесали, Тома бы не смог удержаться. -ты был таким хорошим и послушным сегодня. Щеночек, сможешь показать какой ты умница, кончив только от сосков? Сладкий баритон возле уха. Слишком маняще и мягко. Аято стоял рядом, близко, очень близко, положив свои руки на чужую грудь. Пальцы аккуратно обследовали каждый сантиметрик, рельефик. Дразня, обводили бусинки набухших сосков, иногда резко сжимали, до блаженной боли щипая, и специально надавливая на краснеющие отметины. Тома горел изнутри, тонул в омуте наслаждения и ласки, непроизвольно выгибался, тёрся носом, невнятно вздыхал имя господина. Если бы Аято сейчас скомандовал голос, то сразу же получил гортанное тявканье. С каждой секундой, разрядка была всë ближе. Стоило господину вновь зажать набухшие розовые бусинки, с губ верного пёсика слетели громкие стоны. Всë тело покрылось мурашками, пелена застлала сознание, пара полупрозрачных капелек стекли вниз. «Хороший мальчик.»