#spicyz

Ники не любит быть лишним. Для парня: либо в своей тарелке, на своей территории, в месте и с людьми, которые ему более чем комфортны, либо бежать от неизвестного и чужого, но в этот раз все получается совсем не так, как он любит. Конечно, своего старшего брата он, ну… уважал так точно. Относился нейтрально, если честно. Дело в том, что братом Хисын ему стал года четыре назад, когда их родители на старости лет сошлись… ну и… какие, блин, братья в двадцать два и восемнадцать лет соответственно. Просто смирение на пользу их родителей, нашедших друг в друге отраду. Они не общались очень близко, пересекались лишь на семейных фотографиях и ужинах, которые шли перед. Не война и не мир, так… терпение и лишь пара слов в знак приличия. Впрочем, всех все устраивало, и Ники был рад, что особо не задействован в чужой жизни… но. Так, какого хрена, вы у него спросите, он сейчас у Хисына на квартире? Ники был в Сеуле у брата проездом, перед тем как поехать в Японию — домой к родителям. Буквально три дня, две ночи и вечерний рейс на Осаку. Но тянулись они уж как-то очень сложно и долго — эти семьдесят два часа. И дело не в шумном незнакомом Сеуле, усталости от длинной дороги и того, что они с братом не очень то общаются, а от того, что жить ему приходилось с ещё одним человеком помимо Хисына. Про Сону он знал давно, ещё даже до того, как увидел своего потенциального брата, но видел японец его впервые. Видел и не понимал, как видеть что-то ещё помимо него. Что думал Ники, когда ему сказали, что у его сводного брата есть парень? Первое — это странно, ну, типа реально странно, не встречал раньше Нишимура такого. Второе — ему должно быть все равно… есть и есть, у Хисына и енот когда-то домашний был и что с того. Третье — а как бы этот человек мог выглядеть. Ники думал, что это обычный паренёк, со средней внешностью, возможно, нестандартными предпочтениями и стилем, возможно, представитель какой-то субкультуры. Этакий минус для положительного Ли Хисына, который ангел во плоти, но встретившись с ним нос в нос, Ники действительно понял, что такое плюс. У Сону были глаза цвета вселенной и улыбка с запахом весны. У Сону ровный носик с маленьким пирсингом, длинные пальцы с мелкими татуировками и тонкая талия под огромным худи, которая появлялась, когда Хисын обнимал своего парня. Ники посмотрел в глаза этому человеку и начал отсчёт. Три дня и две ночи — теперь это казалось очень, очень много. В субботу, которая стала первым днем полноценного проживания Нишимура в чужой квартире, он просыпается рано, ведь привычка с учёбы ещё осталась и, пользуясь этим моментом, идет в туалет, задевая все углы острыми плечами. За дремотой на ходу, он даже не замечает звуки шкварчания еды и стук посуды из кухни. Бредёт почти мёртвым зомби, путаясь во входах и выходах, ведь у Хисына весьма большая квартира, доставшаяся от биологического отца. Он какой-то там популярный то ли айдол, то ли продюсер, поэтому про него тема всегда была, даже в приватных разговорах, закрыта. Парень находится в своей прострации, пока его не приветствует чужой мягкий, но в то же время звонкий голос. — Ники сан, уже проснулся! — Сону смотрит на него с улыбкой самой сладкой в этом мире (серьёзно, аж слипается), параллельно переворачивая лопаткой большой пласт омлета на сковороде, который невероятно аппетитно пахнул на всю кухню. Вот что это было, а Ники думал и дальше сонные галлюцинации. — Ага, — кивает японец, задерживаясь чуть в дверном проёме, нервно почесывая шею и пытаясь раскрыть узкие и заспанные глаза шире. Он сейчас точно похож на сонную коалу в селекции с пандой, со своими вечными синяками под глазами. — Утречка, будешь завтракать? Кстати, ты любишь омлет или ты, как и твой брат, питаешься одним рамэном? — весело спрашивает Сону, пока его руки все ещё порхают над плитой с индукцией. Он убавляет огонь на омлете и накрывает его крышкой, тут же снимает с плиты небольшую кастрюльку с кипящим нечто в ней. — Я… люблю омлет, — неуверенно говорит Нишимура, словно это вопрос, но Сону не чувствует эту неловкость или пытается не подавать виду и смело ему улыбается, подзывая рукой. — Отлично, тогда не задерживайся в ванной, иначе остынет, — Ники кивает и что есть силы убегает в ту самую ванную, чувствуя, как странная улыбка просится на лицо, что бывало безумно редко по утрам. Ники отгоняет наваждение, не стоит так плыть лишь из-за того, что красивый человек был к нему добр и первый шёл на разговор, тем более, когда это парень твоего брата. Вода в кране ледяная, а лицо Ники неожиданно горячее. Он смывает смущение с него, как слой пыли, не стесняясь, пользуется какой-то пенкой из арсенала старших, ведь ему сказали чувствовать себя как дома. Ники редко пользуется подобным уходом для лица, но рандомно открытый тюбик уж слишком схоже пахнет с тем, что он улавливал от самого Сону за все то время их короткого общения и Ники это просто берет. Он нюхает все баночки и тюбики без проблем отличая, где продукт Хисына, а где Сону. Хисын пахнет, как Хисын, обычный запах каждого второго парня в Корее: грубый, резкий, мужской, масляной. Сону пахнет, как самые прекрасные вещи в мире: выпечка, цветы, фрукты, просто свежесть. И это, ожидаемо, приятные запахи, как из полупустого тюбика, так и на теле старшего. Тихо шагая на кухню, Ники уже слышит, что Сону там не один, по тихим разговорам и низкому заспанному голосу брата, но все же крадётся на носочках поближе, одним глазом заглядывая в прореху между незакрытой дверью и откосом. Подсматривать безумно плохо, подслушивать — аналогично, и это точно не лучшее, что может сделать человек, временно остановившийся в чужой квартире, но соблазн слишком велик. Ники никогда не видел романтических отношений между мужчинами, он, в целом, отношений не видел (спасибо маме, которая как призрак в ночи — появлялась только в страшных снах), а поэтому, как любопытная бэйби пума на охоте, устраивается возле двери и наблюдает за картиной. У Сону наверняка нежные руки, пробегает в потоке мыслей одна ключевая, когда Ники смотрит, как парень его брата гладит сонное лицо Хисына мягкими подушечками пальцев, возвышаясь над сидящим на стуле старшим, стоя между его ног. Руки Хисына ненадежно болтаются на чужой талии, задирая фиолетовую футболку. Пальцы старшего гладят поясницу и все, что над резинкой широких штанов, пока его глаза закрыты устало, в то время как Сону смотрит на него со всем своим вниманием (обожанием, естественно, тоже). — Кто придумал просыпаться в выходной? — хриплый голос Хисына тихо вливается в гудящую атмосферу кухни, а за ним и почти бесцветный ответ Сону: — Сегодня много дел, Хидыни, ты сам просил разбудить тебя пораньше, ведь нам нужно ехать за покупками, Рождество уже через пару дней и ты обещал Ники показать Сеул, — у Сону хорошая кожа, думает Ники, наблюдая за чужим профилем все ещё притаившись. Ровная, без прыщей и угрей, иногда, как сейчас, покрытая нежным румянцем на щеках. Точно тёплая, Ники не думает, он уверен, что хотел бы попробовать прикоснуться к ней. Так, просто, чтобы убедиться настолько ли она бархатистая, как он представил. Да, кстати, Рождество, причина, по которой он едет домой, проделывая весьма длинный путь Пекин-Сеул-Осака. Спросите зачем в этой цепочке Сеул — Ники и сам не знает, их родители просто просили встретиться, ведь Ли в этот раз не собирается приезжать в Японию для празднований, как это было раньше. Они с Сону позиционируют себя как семья и решили, что в этом году хотят провести праздник и выходные по своей задумке. Очевидно, только вдвоем или с какими-то друзьями. На самом деле, Ники все сильнее чувствует, что это была очень плохая идея, то есть, не остановка у брата (хотя тоже не айс), а подсматривать, особенно, когда он видит, как улыбчивое лицо Сону опускается ниже. Губы у Сону тоже красивые, они привлекательно вытягиваются, когда целуют сморщенный, из-за недовольства раннего подъёма, лоб Хисына, когда целуют кончик его носа и в итоге соединяются с губами Ли, медленно раскрываясь под чужим давлением. Глухие мычания и звуки звонкого причмокивания вводят японца в ужасное смущение. Он знал, что подсматривать ужасно и сейчас чувствует себя безумно мерзко, словно канализационная крыса, которая ищет темы для сплетен на каждом углу. — Кому-то нужно почистить зубы, — фырчит Сону, довольно рассматривая влажные губы Хи и перебирая его каштановые волосы на затылке, добавляя, — и помыть голову. — А у кого-то горит омлет, — звучит с нотками злорадства голос Хисына. — Ах! — Ники уже не видит следующих действий на кухне, ведь отступает обратно в прихожую, чувствуя себя слишком паршиво от того, что он сейчас увидел, словно это вообще не должно было как-то его касаться. И не должно было. Не должно вообще появляться это странное чувство в груди, потому что Нишимура здесь никто. Он должен был приехать к брату, побыть с ним немного и ехать в свой дом, а не задыхаться от чужих длинных ресниц, мягких пальцев и красивых глаз. Не предчувствие уже, а факт — эти дни будут невероятно длинными и сложными. Катастрофическими, потому что омлет, который ест чуть позже Ники, достоин звёзд Мишлена и стал на первое место, затмив даже мамин пастуший пирог. А запах этот цветочно-ванильный теперь будто всюду за ним следует, уселся на плечи, свесил свой шлейф по швам и не отпускает молодого парня. И талия эта красивая, почти хрустальная в чужих сильных руках мерещится под ладошками. Бесконечно длинные три дня, невероятно напряженные две ночи. Мучительно странные и очень особенные, как и маленькие татуировки на пальцах, как и солнечные улыбки по утрам, как и «спокойной ночи» под конец суток. Как и «до свидания, Ники сан, был рад с тобой познакомиться, приезжай к нам ещё». И Ники улыбнётся сдержанно, кивнет, типа да, конечно, обязательно и никогда больше не приедет, потому что второй раз он себя по кусочкам не соберёт. Рассыпется стеклянной вазой у чужих ног и не даст пройти. Будет резать нежные ступни своими острыми краями и превращать улыбку на ясном лице в страдальческую муку. Пусть Сону и дальше своему парню светит, а Ники лучше остаться в своей темноте, в мире с пометкой «Без Ким Сону». Будто бы, он может представить, какого это с Ким Сону…