Сорок недель до лета

Тик-так. Тик-так. В голову будто вбивают ржавый гвоздь. Череп гудит, мысли носятся по нему хаотично, спотыкаясь друг об друга, не извиняясь, не объясняя, что за переполох, а самая медлительная встала посреди мизансцены и неловко окликает мимо пробегающих: «Простите, а что происх.?»; «Извините!..» — да только ответа ей нет и не предвидится. Я слушаю чёртовы часы и совсем не хочу слышать мужчину напротив. Уставшие серые глаза смотрят так жалостливо, что тошнота застревает в глотке, а я всё отказываюсь верить в происходящее. Это идиотский сон, понятно тебе? И глазки виноватые спрячь, хватит на меня так пялиться! Видеть не могу… Кулаки сжимаются сами собой, и я мечтаю расколошматить их в мясо прямо об стол. От этой мысли внутри всё полыхает. — …что вы проводили много времени вместе в последний год, — доносится как через тройной стеклопакет. Я поднимаю глаза на мужчину и почти по губам читаю, что он пытается мне сказать. — Извините, не понял вопроса. Мужчина смотрит раздражённо, но глубоко вздыхает и трёт глаза, словно это поможет ему взбодриться. — Вы были близки с ним? Дружили? В груди поднимается даже не ком, а металлический шар: он едва не рвёт гортань, прокатываясь по ней, а я готов диким зверем зареветь от боли. Это дурацкое ощущение, когда знаешь: стоит слово сказать — и слёзы ручьём польются. Я коротко киваю. От этих вопросов так мерзко, невыносимо, хочется на стенку лезть. И я смотрю, как чёртов мазохист, в твой угол, а ты всё стоишь там увальнем и заламываешь пальцы. Никогда ещё в своей жизни я не был ни на кого так зол. Лучше бы я вовсе не подходил к тебе, слышишь? Лучше бы ничего из этого не было. Пролог Бог создал Землю за семь дней. И спорить нет смысла, он хорошо потрудился! Наиболее успешный его проект. Он затратил немеренно ресурсов, пустил в ход все свои способности, создал утконоса, медоеда, панду и чёртову тихоходку — микроскопическую свинью с восемью ногами и с анусом вместо морды. Если Земля — лучшее творение Бога, то я — проект, о котором он почти забыл и в спешке доделывал в ночь дедлайна. Может, поэтому я так люблю кофе? В голове он всегда предстаёт передо мной седобородым старцем в белых одеждах, озадаченно помешивающим зловонное варево в чугунном котле. Времени мало, и он позвал архангела Михаила помочь с моей убогой душонкой. — Три столовых ложки лишнего веса, щепотка любви к музыке, странное лицо… Майк, я ничего не забыл? А Майк, — он же Михаил, — плевать хотел. Его грубо оторвали от дел («Звёздный путь» сам себя не посмотрит), и он меня заранее терпеть не может, кем бы я там ни был. — Надо бороться с перенаселением, — роняет он невпопад, лишь бы от него отстали. Всевышний вскидывает седую бровь. — Предлагаешь бесплодие? — Да к дьяволу это бесплодие! — и пока Люцифер икает в аду, он продолжает, — Сделаем так, чтобы ни одна девушка в его сторону смотреть не стала. Настольные игры, комиксы… да пусть он рисует их. Больше ничего, только комиксы. Никаких «нарисуй меня как одну из своих француженок», только эскизы сомнительных супергероев на полях тетрадок. И было так. Дурно пахнущая жижа из котла превратилась в угрюмого пухляша в футболке Misfits. Жалуюсь ли я? Да, наверное, немного. Пошёл второй учебный год в старшей школе, а всем внезапно на меня наплевать: я не король вечеринок, не душа компании, не розовая мечта младшеклассниц. Пока все гогочут и обжимаются на переменах, я заглушаю мир вокруг парой наушников и отборными треками Iron Maiden. У меня совершенно обычный класс. Девочки поделились на стайки, ходят везде под ручку, хихикают и обсуждают, должно быть, свежие сплетни, — среди них спортсменки, чирлидерши, театралки. Парни собирают гаражные группы, играют в футбол, доводят учителей, дерутся. По большей части, я для них — пустое место, а иногда — мишень для подколов. «Джерард, приходили клоуны, искали воздушные шары, но мы тебя не выдали!» — для них это уморительно. Я пропускаю всё мимо ушей. Слова безобидны, а на большее их не хватает, — к счастью, я не стал хрестоматийным примером подростковой жестокости: меня не макали головой в унитаз, не клеили «пни меня» на спину, не вымогали карманные деньги. Везуч ли я? Сложный вопрос. Помимо красоты, талантов и природного обаяния, Бог наградил меня ещё одним даром. Я вижу мёртвых людей. Не уверен, хорошо это или плохо. Первая «воображаемая подруга», по словам бабушки, появилась у меня лет в шесть или семь. Я встретил её на детской площадке: мама отвлеклась на моего брата Майки (закатил истерику по причине «не разрешили есть песок»), и я завёл беседу с красивой дамой, стоящей подле качелей. — Извините, здравствуйте, вы не могли бы меня раскачать? Дама моей детской непосредственности не оценила. Широко распахнула глаза, покрутилась, а после и вовсе раскрыла рот в изумлении. — Видишь меня? — вымолвила она еле слышно. — Да, — доверительно прошептал я, — мы с бабушкой ходили к оккультисту. Он меня проверял. Дама смерила меня долгим взглядом. — К окулисту? — Да! Точно. Она внимательно осмотрела меня, затем себя: расстёгнутое серое пальто в середине августа, полосатый шарф, чёрные прямые волосы, не колыхаемые ветром. Конечно, меня это нисколько не смутило. Главное, чтобы человек хороший был! Потом мы стали видеться чаще. Мара, — так её звали, — объяснила мне, что она два года как мертва. Конечно, я завалил её вопросами о загробной жизни, наслушался жути и немного на этой теме свихнулся: днём играл с Майки в похоронное бюро, а по ночам вскакивал от кошмаров. Когда я стал обсуждать с родителями детали своих будущих похорон, они всерьёз перепугались и отвели меня к психологу. По настоянию Мары, о ней я рассказывать не стал. Со временем моя тухлая компания разрослась: помимо Мары, в ней появились Боб, Лу и Агнес. Боб, — самый матёрый из этой шайки, — пять лет провёл, болтаясь без дела по кладбищу, повидал всяческих ужасов и даже, по его словам, встречал других мёртвых (большая редкость, как я понял). Истории Боба преследуют меня по ночам: страдающие души умерших, потерявшие рассудок от одиночества, сидящие у своих могильных камней и воющие на луну, как побитые собаки, — всё это Боб любит описывать в красках прямо перед тем, как я ложусь спать. Замечательный человек. Если бы после смерти попал в ад, стал бы там главным чертом. Компания мертвецов стала мне привычна. Они навещают порой, заводят беседы, даже играют со мной в настольные игры. Мёртвым быть скучно, — это я хорошо уяснил. Хотя мне и живым-то быть не особенно весело. Новый учебный год начался, и я вернулся в свой класс, сопровождаемый шайкой ходячих трупов. До урока ещё минут пять, я сижу за последней партой, рисую Мару, разлёгшуюся на подоконнике в драматичной позе; краем глаза поглядываю на одноклассников. Многие из них загорели за лето, стали выше ростом, сменили причёски, Мэди Рамзер покрасила волосы в рыжий цвет. У входа в кабинет роится большая компания, жужжат голоса, слышны приветствия, а у меня дыхание перехватило: что-то не то. — Джерард… ты тоже это чувствуешь? — бормочет Лу. Киваю растерянно. Что это? Так странно. В окружении толпы блестит вымученная улыбка одноклассника — худого паренька с густой копной тёмных волос. Джош Кац — тот, кем я так и не стал в старшей школе. Король вечеринок, душа компании, любимец, кажется, всех и каждого в этой школе, самый светлый и улыбчивый мальчик из всех, кто мне знаком. Смотрю на него, и мне мучительно страшно. Я не понимаю, в чём дело. Почему в воздухе витает этот почти ощутимый запах — приторный, сырой, невыносимо противный? Почему от Джоша Каца веет смертью?