Сорок недель до лета

С Джошем Кацем беда. В этом нет никаких сомнений. Я провёл почти полтора месяца, наблюдая за ним, и передо мной предстал обычный старшеклассник, — вечно невыспавшийся, потерянный, забывающий дома ручки и тетрадки, нервно курящий за школой и трясущийся перед тестами. Волосы у него на ветру шевелятся, одевается по погоде, и главное, — его видят. Джош Кац жив. Но в то же время мёртв. Он как сыр с плесенью. От роящихся мыслей голова гудит, не замолкая; я не могу перестать думать о Джоше Каце: он со мной на уроках, перед сном, в душе (понимаю, как это звучит), и, елозя по телу мочалкой, я прикидываю, как обойтись без слежки, которую так настойчиво предлагают Мара и Лу. Всё же жутко, когда за тобой всюду ходят мёртвые. Благо, я научил этих ребят уважать своё личное пространство… — Парнишка-то помирать собрался, — сообщает вдруг бородатая физиономия, просунувшись через шторку. Боб, чтоб его душу Люцифер прожевал и выплюнул! Так бы и двинул душевой лейкой промеж бесстыжих поросячьих глазок. — Ты какого чёрта забыл здесь?! — О, детский шампунь… — Так, а ну выметайся отсюда, морда педофильская, земля тебе дерьмом, Боб! Не знаю, насколько это было ожидаемо. С одной стороны, Бобу наплевать на мои проблемы, он умеет только подшучивать и нести невнятную чушь, любое моё переживание поднимать на смех, всё опошлять и обесценивать; с другой — его хлебом не корми — дай сунуть нос в чужое дело. — Я правильно тебя услышал? Ты весь вечер подсматривал за мальчиком-подростком? — я ношусь взад-вперёд по комнате и злобно отжимаю волосы полотенцем, — Ему пятнадцать, старый ты извращенец! А если бы он привёл девушку? Или ему вздумалось бы… — Передёрнуть? — Захлопни пасть, Боб! — Да не смущайся так, дело-то житейское! Даже батя твой… — Боб! — Ой, гляди, у тебя глаз так забавно дёргается! — отсмеявшись, он, наконец, переходит к сути, — Вечерами он не водит к себе девчонок и не сидит на порносайтах. Зато сидит на форумах, где больные на всю голову детишки обсуждают, каким бы способом убиться, чтоб наверняка: таблетки, петли, лезвия. Дружка твоего, кажется, интересовали крыши. Дурной он, так я тебе скажу. Родители пороли мало. Был бы я его отцом… — Хвала Господу Богу, ты помер бездетным. Боб продолжает нести свою ахинею, но я уже не слушаю. Мечусь по комнате, словно робот-пылесос, спотыкаясь и меняя направления. Значит, вот оно как. Суицид. Я сажусь на край кровати и обхватываю руками голову. Су-и-цид. За видимым счастьем, популярностью, шутками на любые темы и смехом над самим собой прячется желание со всем этим покончить. Немыслимо. — Может, у него что-нибудь стряслось? — Мара кладёт невесомую руку на моё плечо и смотрит так, словно не находит правильных слов, — У вас, ребята, как раз такой период… — Помню себя в молодые годы, — мечтательно изрекает Агнес, — добрейшего вида старушка в вязаном джемпере, — Сущие пустяки казались мне трагедией! Мальчику нужно только немного тепла, — заверяет она с улыбкой, — Давай, испечём для него что-нибудь! Научу тебя готовить печенюшки. — Нет, Агнес, спасибо, — она влезает в то, в чём ничего не смыслит, но на неё невозможно злиться. Эта очаровательная женщина даже в самые мрачные ситуации способна привнести немного света. — Ты уверен? Они банановые! — так убедительно, что я почти на всё согласен. Однако на следующий день я поступаю по-своему. Джоша после уроков нахожу в вестибюле школы уткнувшимся в телефон. Он сидит и сосредоточенно что-то печатает, — наверное, пишет родителям с просьбой его забрать. Смотрю на него с расстояния пары метров и не двигаюсь. Страшно. Я ещё вот так не подходил ни к кому, не заводил разговоров на пустом месте. Что я скажу? «Привет, Джош, пожалуйста, не убивай себя»? «Если нужно поплакаться, готов быть твоей жилеткой»? Бесконечно репетировать речь у себя в голове — интересный способ заводить друзей, но я на нём далеко не уеду. Делаю глубокий вдох, ещё раз спрашиваю себя, зачем мне всё это, уверенно шагаю вперёд и на выдохе говорю: — Привет. Сердце колотится так, словно я пешком поднялся на десятый этаж. Джош поднимает глаза от экрана и смотрит на меня вопросительно, ждёт чего-то. Хочется извиниться и убежать. А лучше даже не извиняться. — Привет. Ты что-то хотел? — он не улыбается. Я чувствую себя каким-то маньяком-преследователем. Если бы он только улыбнулся, было бы в тысячу раз проще. — У тебя… сигареты не будет? — идиот. Вот это повод для разговора, сейчас как заобщаемся! Джош смотрит на меня растерянно секунды две, потом оглядывается по сторонам. — Будет. Угощу тебя, только не здесь. Пошли. Он пригласил меня покурить вместе? Кажется, да. Джош хватает рюкзак, и мы вместе выходим в осеннюю прохладу школьного двора. Когда находим подходящее место, Джош достаёт из кармана оранжевой куртки пачку и протягивает мне сигарету, другую зажимает в зубах и чиркает зажигалкой. В сырой осенний воздух вылетает первая струйка пахучего сизого дыма. Я подношу фильтр к губам, делаю затяжку. Тут же захожусь кашлем, что твой туберкулёзник. Джош смеётся. — Ты в первый раз что ли? Активно мотаю головой. За кого ты меня держишь? Во второй. Первый был, когда я нашёл недокуренную отцовскую сигарету в пепельнице. — Давай не выплёвывать лёгкие, они тебе пригодятся ещё. Смотри, как надо: втягиваешь немного дыма, — терпеливо объясняя азы курения, Джош наблюдает за мной, как заботливый родитель, — держишь какое-то время во рту, можешь губы приоткрыть, не бойся, дым далеко не убежит. Теперь делай вдох… да, вот так… и выдыхай. Ну как? Получается? Дым холодный, как мятная жвачка, слегка обжигает дыхательные пути, но больше не делает больно. Я благодарно киваю и под чутким наблюдением Джоша делаю ещё затяжку. — Голова кружится. — Это ничего, — усмехается Джош, — привыкнешь. Так проходит моя первая попытка заговорить с Джошем Кацем.