Свобода, данная Архонтом

– А какие там фейерверки! – Какие? Каждому рассказчику нужен свой слушатель. Внимательный, чтобы задерживал дыхание на самых волнительных моментах и восклицал удивлённо, стоило только выдать неожиданный поворот. Каждому слушателю нужен свой рассказчик. Такой, чтобы болтал без умолку обо всём неизвестном, далёком, с горящими глазами, чтобы и самому заражаться интригой и чувствовать ветер в волосах, словно бы история происходила взаправду. Глория приходила на эту скамейку каждый день. Местные в тайне так и называли её – “скамейка Глории”. Знала ли об этом сама девушка? Может, случилось однажды так, что ветер донёс до неё несколько особо громких шепотков? С этим ветром нужно быть осторожнее, знаете ли… – А фейерверки там… – Венти умолк на несколько секунд, прежде чем ударить себя по коленям, – Как вспышки тепла, только в небе, высоко-высоко! Их не достать, но если бы можно было, они все были бы как цветы. Огромные, их руками было бы не обхватить, и их было так много, что всё засветилось. Как днём, представляешь? И с каждой вспышкой раздавался хлопок такой: ба-бах! И от возбуждения он громко в ладоши хлопнул. Глория тихонько хихикнула. – И их каждый год пускают? И всё хлопает? – Ага, громко-громко и долго. А некоторые фейерверки делают так: бу-бу-бу-бум, и тогда в небе появляется целая цепочка больших цветов! Венти следил за каждым жестом девушки, как краснели её щеки от смеха, как она голову поднимала, словно бы в самом деле могла увидеть покрытое разноцветными лепестками небо. Но видела тьму. Она – лишь птичка в клетке собственного тела, маленькая, тёплая. Как и все люди, слабая. Как и Венти, что приходил к ней едва ли не каждый день. Хотел помочь. Совершить божественное чудо, коснуться и дать прозрение. Но чуда магического он совершить не мог. Только маленькое, человеческое – рисовать мир перед ней словами, как умел делать это лучше всех. Из тех же слов, из которых складывались песни и романсы, воссоздавались по камушку приключения прошлого. Венти прошёл не одну дорогу, а теперь выкладывал их для Глории. А она, заскучавшая по голосу лишь одного, была и рада такой компании. Восточный ветер приносил просьбы лишь об одном: лишь бы жених вернулся домой. – А когда они запускают фонари, кажется, словно кто-то зажёг множество свечей, и, куда бы ты не глянул, небо покрыто этими свечами, как поле одуванчиками. И когда они взлетают выше и выше, они становятся меньше, пока не исчезнут совсем. Люди в эти фонарики прячут свои желания, чтобы они дошли до богов. Может быть, что-то даже исполнится. Её дыхание слышно замерло. – А эти фонарики… Они в самом деле исполняют желание? – Не знаю, – бард пожал плечами, – Может быть, исполняют, если сильно верить. У меня-то денег тогда на фонарик не было. – Если сильно верить… Знаешь, по вечерам я молюсь Барбатосу и верю, что он для меня совершит чудо. Хотя бы одно. Может, я верю недостаточно сильно? И поэтому он меня не слышит? Похолодело как-то внезапно, и улыбка с его лица спала. И хорошо, что Глория не видела, как её друг-музыкант отвёл глаза. – Ну, почему же не слышит. Я уверен, он тебя слышит. Может даже также ясно, как я тебя сейчас. Но может, он делает всё, что в его силах? – отчего-то вдруг он разволновался и затараторил, – Он не может развернуть экспедицию прямо сейчас, но он обязательно сделает так, чтобы Годвин вернулся. Может быть, Барбатос хранит его каждый день там, далеко-далеко, потому что ты тут просишь об этом. И письма от Годвина – это прямое доказательство чуда, а? Если он может тебе писать, то с ним всё хорошо, верно? Тогда и получается, что Барбатос слышит тебя. И молишься ты ему не напрасно. Венти видел многое. Видел, как, чуть не дойдя до цели, падали сильные, как слабые слабыми умирали, не пытаясь достигнуть большего, как те, кто хотел достигнуть большего, умирали, оставаясь на дне. Как рушилась вера, а с ней и жизни. И как ярко горели самые горячие души, обогревая этим светом других. Вспыхивали фейерверками над оглушёнными городами. Лицо слепой девицы горело иначе, словно изнутри, жемчужное, нежное. Такое похожее на ещё сомкнутый бутон яблони, оно отчего-то в душе каждого заглянувшего в него оставляло след. Закрывая глаза, Венти видел перед собой лишь образ – светлая, трепетная. Образ, достойный самой красивой баллады, но строчки отчего-от не составлялись. – Может быть, ты и прав. А может ли Барбатос совершить для меня другое чудо? Озарение ударило его по макушке с тяжестью яблока с ветки. Искренняя вера, по-детски наивная. Образ, для которого невозможно подобрать правильных слов. Это нужно лишь видеть, чувствовать. Говорить. От того даже совесть уколола, когда вместо ответа бард выдал: – Я не знаю. Девушка сжала пальцы, да так, что побелели костяшки. – Я… Я знаю, что это невозможно. Мама говорит, для меня нет лекарства, и поможет лишь только чудо. Но я молюсь всю жизнь, и ничего не происходит. Если это наказание, то за что? – Я думаю, ему не за что тебя наказывать. Он любит каждого, это точно. – Вот и мама мне также говорит. Знаешь, я даже верю. Когда мне становится грустно, дует ветер, и мне кажется, в нём играет музыка. Флейта, наверное. А иногда я слышу голос. Наверное, я сумасшедшая? – Иногда мне кажется, что я тоже его слышу. В установившейся вдруг тишине звучала только лира – Венти наигрывал, едва касаясь серебряных струн, оттого и музыка была едва слышна, стоило прислушаться к шёпоту инструмента. Глория упёрла руки в бока. – Это не смешно! Ты меня обманываешь. – Честное слово слышу! Думаешь, я свои песни сам сочиняю? Как бы не так! В этом гневном обвинении не было ни капли истинной злости – когда проводишь столько времени среди людей, учишься читать их чувства лучше всяких нот. Потому бард лишь рассмеялся, и залился ещё пуще, видя, как в ответ засияло лицо собеседницы. – А я-то думала, – выдала она, покачав головой. Вечер пах нагретым от солнца деревом и травой. Гам на площади становился только громче – это работяги выходили прогуляться перед тем, как вернуться домой, выплывали влюблённые парочки и учёные. Кто с работы, кто на прогулку, кто поесть. Слышно было, как Сара надрывала голос, выкрикивая имена заказчиков и названия блюд. Кто–то заказал курочку с яблоками. Двое на скамейке слушали голоса, не двигаясь. Музыка жизни скудна на краски, однообразная, и от того прекрасна. В постоянстве жизненных ритуалов милые случаи становились только ярче, будь то случайная встреча или подарок, блеск радуги или цветок на подоконнике. Словно строчки песни, поразившие настолько, что повторять в голове их хочется чаще. Вот оно, то самое чудо, которое Барбатос даровал людям – играть свою собственную мелодию. От мыслей отвлекло прикосновение – Глория держалась за фонарь его рукава. – Ты умеешь играть на флейте? – Конечно, миледи. – Тогда мог бы ты… Пожалуйста? Извлекая инструмент из сумки, Венти уже знал, что именно будет играть. И тогда слепая красавица вдруг выпрямится на скамье, поднесёт руки к лицу, не скрывая удивления и восторга. Это будет та самая мелодия, что слышалась в порывах тёплого ветра. Ответ на её молитвы.