Свобода, данная Архонтом

Так вот каков ты, край вечности… Ветер с моря нёс запах соли и шуршание набегающих волн. Берег, жёлтый, со множеством мелких камней под тёплым слоем песка, с высоты скал казался тонкой полоской, чуть ли не нарисованной неровным движением линией. Венти стоял на самом краю, наблюдая, как из-под ног уносит вниз пыль. Страшно с такой высоты упасть, да прямо в голодные волны – сегодня они особенно буйны. Не то, что волны Мондштадта – те ленивы и мелки даже в самые бурные дни. Дома и пахнет иначе. Дома. Венти обернулся. Надетый на плечо лук поддерживал спину, как дружеская рука, твёрдая и холодная. Путешественник взволнованно предупреждал: идти одному опасно, будь осторожен и следи за собой. Инадзума всё равно, что хищная птица: красива, но опасна, если не быть особенно осторожным. А иначе ранят её грозовые когти. Венти тогда только усмехнулся, упёр руки в бока и гордо заявил, дескать, он хоть и беззаботен, но не так уж и беспомощен. И что же это за романтическое приключение в неизведанные края, если тебя будет повсюду опекать нянька! А вдохновение любит тишину. Вернуться до грозы он не успел. Чёрные клубы туч заполнили небо от горизонта до горизонта, а когда по носу ударила крупная капля, стало понятно: пережидать придётся прямо здесь. Под раскаты над головой Венти пустился по протоптанной дорожке вверх по склону. Молния ударила в дерево в нескольких метрах от него, и синие искры взметнулись, ослепили на несколько секунд. Сегодня Госпожа Удача была на его стороне – на вершине склона показался треугольник крыши, и чем ближе Венти подбегал, тем яснее складывался образ домика старого, серого от постоянной сырости. Но, видимо, ещё жилого: на дворике перед домом чисто было, а грядки чахлой капусты тянулись вдоль криво поставленного плетня. Пробитая рыбацкая лодка занимала большую часть дворика. Небо над головой разорвалось ещё раз. Венти замер у плетня. Мокрая одежда прилипла к коже и неприятно холодила. В доме слышался плач. Ещё подбегая, ему показалось, словно наверху кричала кошка, но всё яснее и яснее громкий звук принимал форму плача младенца. Никто младенцу не отвечал, не говорил. Вдруг в доме стало тихо, но лишь на несколько секунд, прежде чем ребёнок вновь завопил. Сквозь сдвинутую в сторону дверь виднелось устройство бедного, но чистого обиталища, с проеденными временем и насекомыми циновками, низкими потолками, чёрными, и такими же чёрными стенами с несколькими картинками на них, видимо, купленные давно. На стене напротив входа висело несколько сетей, ещё одна, с большой дырой, была расстелена на полу, тут же лежали мотки верёвки. Видимо, плач отвлёк кого-то от работы. В углу стояла маленькая печь, и огонь в ней разгорался медленно, свет давал слабый. Там же, у печи, стояла детская кроватка, а над ней фигура склонилась. Этой фигурой была девочка, тоненькая, маленькая, она качала одной рукой кроватку, а второй подбрасывала в печку дрова. Сквозь вопль слышалось однообразное “а-а-а”, с которым девочка пыталась успокоить ребёнка. Тот лишь заливался пуще. От небольшого усилия руки дверь скрипнула, отодвинулась. Венти вздрогнул, и девочка в этот момент обернулась. В общей полутьме было заметно, как вдруг она рукой закрылась и схватила что-то, лежащее рядом. – Эй, подожди! – Венти пришлось вытянуть к ней руки, показывая, что они пусты, – Я не хотел напугать тебя. На улице шёл дождь, и я искал, где бы спрятаться. С ударом грозы младенец ввизгнул и закашлял от столь затяжного плача. Девочка тут же бросилась к люльке, словно этого незваного гостя и не было. Бард быстро осмотрелся. Справа от основного входа была ещё дверь, ведущая, видимо, в другие части дома, висела верёвка с высушенной на ней рыбой, несколько глиняных горшков, больших настолько, что легко можно было бы поместиться в каждый. – Эй, дай я тебе помогу. К детской кроватке он подошёл осторожно, чтобы девочку не спугнуть; в разгоревшемся пламени у той глазки блестели, совсем как у олененка, заметно стало и её худые щёки и шею тоненькую, тростиночку. Младенец, укрытый сверху несколькими одеялками, совсем посинел от плача. – Он боится грозы, – вдруг выдала девочка. Дождь стучал по крыше однообразно, но тяжело, словно маленькие кулачки непогоды грозились пробить в соломенной крыше дома дыру. Впрочем, в некоторых местах у них это получилось, и под струи воды были подставлены вёдра. Лёгкое движение – и в руки привычной тяжестью легла лира. Венти устроился на корточках возле печи, приятное тепло обняло его за плечи. Вот только бы мокрая одежда так ещё не мешала… Перелив струн зазвучал совсем тихо, вкрадчиво. Затем громче. Ему обычно не давалось сочинять колыбельные – уж так получалось, что за баллады о героях и похабные небылицы давали куда больше, чем за нежные строки. Ничего удивительного в этом для Венти и не было, он понимал каждого, кто после рабочего дня хотел веселиться, а не грустить. У таких людей времени на грусть не было, а Венти и рад был прислужить доставщиком простого счастья. Горькие стихи, под стать воспоминаниям, он хранил под тканью берета, не находя случая их развернуть. Весенние прятал в карман, чтобы при случае предъявить их чужому раненому сердцу. А эту мелодию он сочинил случайно, то ли в сладком сне после вина из одуванчиков, то ли под сенью дубов, уже и не вспомнить. Венти-то думал, что позабыл о ней. Путешественнику бы спел, да тот на нехватку сна не жаловался. Младенец затихал постепенно. В начале словно и не думал прекращать, кашлял и тужился, а в какой-то момент, между плачем, выхватил мелодию. Уже в том возрасте, когда мог взгляд останавливать на предметах, вот и уставился на чужеземца, на причудливый инструмент в его руках. Прислушивался. Не двигался. Девочка тоже замерла, в музыку вслушиваясь. Могли ли эти двое предположить, что ребёнок вдруг засмеётся в ответ на чудную музыку? – Смотри-ка, ему нравится, – Венти и сам не смог удержать улыбки, – Какой ценитель. В конце концов девочка сунула младенцу в рот кусок фиалковой дыни, и тот послушно начал сосать её. Так установилась тишина. Бард устало выдохнул. Дождь не прекращался, но успевшая подсохнуть одежда уже не липла и не тянула вниз. Правда, хлюпали башмаки. – Уж прости, что напугал. Я не хотел, правда. Я тут недалеко гулял, когда началась гроза, и мне надо было где-то переждать. – Я поняла тебя, – девочка обратила голову к двери, прислушивалась к погоде, затем добавила, – Вряд ли гроза закончится скоро. Но ты можешь остаться. Я выгонять тебя не буду. – Правда? Спасибо! Она кивнула едва-едва и отвернулась, чтобы в огонь бросить немного дров. Гроза нескоро сменилась ливнем, и сквозь открытую дверь было заметно чёрную завесу на небесах. Вода стекала сквозь дыры, отстукивая каплями ритм. Ищет ли его Путешественник? Волнуется ли, сидя в тепле на острове Рито, среди спелых данго и столь соблазнительных бутылочек сакэ? Вдруг Венти подумал, что пока он пережидал непогоду в старом домике на безжизненных скалах, в Мондштадте светило солнце. Наверняка ведь светило, подлое. Дело ведь было даже не в том, что он Архонт, навсегда сердцем привязанный к своей земле, а просто… Это был дом, а оставлять дом за морем может оказаться непросто даже для бывалого странника. В такую погоду не хватало блинчиков к чаю. От печи стало жечь, и если Венти от огня отодвинулся, девочка к нему руки выставила. Киноварный свет нарисовал измождённое голодом и работой лицо девочки совсем юной, с впалыми глазами с ресницами пышными, как у куклы. А маленькие ладони её совсем потемнели от солнца. – Вы здесь одни? – этот вопрос бард задал с осторожностью. – Нет. Мама сейчас в море, она рыбу ловит. – В такой дождь? – Она ушла ещё два дня назад. И всё ещё её нет. Если её не будет завтра, то значит, что мы с братом одни остались. Девочка сказала это легко и просто, словно ничего эти слова для неё и не значали. – И тебе не страшно? – Лодки часто в море переворачиваются, – она пожала плечами, – Мама мне об этом говорила, и она говорила, что её лодка тоже может перевернуться. Она сказала, что тогда я буду в доме за старшую, и за Ясу я буду одна смотреть. А я и так за ним одна смотрю. Мама рыбу ловит. – А где твой папа? – Умер. Он на войну пошёл, в первые дни там умер. Так нам сказали. Нас теперь трое осталось, и мама ловит рыбу за себя и за папу. И я потом буду рыбу ловить. И Ясу тоже, хотя мама говорит, что он вырастет и возьмёт оружие, потому что папа так сделал. А я думаю, он будет, как мы, рыбу ловить, потому что мы ничего не делаем больше. Венти поднял глаза на сеть на стене. Девочка вздохнула, уткнулась носом в сложенные на коленях локти. – А что бы ты хотела? – Не знаю. Ничего, наверное. Или не ходить в море. А у нас ничего и нельзя делать, так мама говорит. Я могу только рыбу чистить. И жарить. И тебе могу пожарить,. Только сейчас Венти вспомнил, что с самого утра ничего не ел. – Нет, спасибо, не надо. Я не голоден. – Мне надо поблагодарить тебя, что ты помог с Ясу. Людей надо благодарить, и помогать, если помогли тебе. – Так мама говорит? – Ага. На большую сковороду куски вяленой рыбы плюхнулись, подняв брызги масла. Тут же слышно зашипело. А вскоре и запах жареного разнёсся, вкусный, тёплый, и от одного запаха в желудке завертело. Ветер гулял по крыше и бил в стены так, что они подрагивали. Венти вдруг показалось, что на несколько мгновений в разгоревшемся тепле, звуке готовящейся еды и тихом разговоре рыбацкий домик стал ракушкой, и они – он, маленькая девочка и её братик – стали песчинками внутри. Такую потряси, брось в море – песчинки внутри останутся, и, пока снаружи играла непогода, они грелись жаром очага. С рыбы обильно капало горячее масло. Венти расправился с едой быстро, облизывая обожженные пальцы, и сам удивился такому обжорству. Долгая прогулка и бег под дождём изнурили его сильно (помогло бы взбродриться вино из одуванчиков, да чтобы прямиком из подвала Дилюка). Девочка к еде не притронулась, села лишь с другой стороны люльки да наблюдала, как гость ест. Смотрела с любопытством, как дикий котёнок. Венти чувствовал её взгляд на себе тяжестью сверху, но виду не подавал. Он в этих землях – иностранец, абсолютно непохожий, а оттого интересный. И так вызвал слишком много проблем. Потому и не удивился, когда девочка спросила: — А откуда ты? — Из Мондштадта. — Это далеко? — Очень. Мы плыли на корабле несколько дней, может, неделю даже, я и не считал. Да и времени не было. — А ты видел морских чудовищ? — Ну… Все дни путешествия в кашу слились, и Венти едва мог вспомнить хоть что-то. Да и был он занят все эти дни — страдал от морской болезни, искал угол, чтобы спрятаться от качки, а потом, как привык, приставал к морякам с расспросами. Может, его в один момент точно бы выкинули за борт, если бы не широкая душа капитана Бэй Доу. Именно после знакомства с ней и сакэ дни в один слились. Напряжение мозга стоило покалывания в виске. — Один раз я на палубу вышел, — понадобились силы, чтобы сдержать смешок, когда девочка всем телом вперёд подалась, — И там капитан стояла. Стоит и вдруг говорит мне: русалок видел? Глянь-ка в воду. А я смотрю: там существа с рыбьими хвостами. Большие такие, серебристые, и на спине плавник, тоже блестит. Я только спины их видел, а они, как щенки, за нами следовали. Плывут, и словно даже быстрее нас, представляешь? Я так пытался их рассмотреть, что чуть не свалился за борт, за ноги меня только и удержали. Капитан Доу его тогда и схватила, крепкой рукой вернула на борт, словно для неё бард ничего не весил. А потом поглядывала ещё краем глаза, когда Венти ходил вдоль палубы, рассматривая диковинных существ. — И кто это был? — Их называют дель-фи-на-ми. Говорят, если человек упадёт в воду, они тут же его спасут и вынесут на берег. — А у вас такие водятся? — Нет. — А у нас только медузы, и те противные. Ребёнок устроен так, что любой страх в нём рано или поздно съедает любопытство, а временами верх берёт над любой другой мыслью, становится идеей, забирается в руки и ноги, а иногда и в язык. Венти видел, как девочка разворачивалась к нему и смотрела пристально, раскрывала рот, собираясь что-то сказать, но тут же отворачивалась, чтобы подкинуть дрова или покачать люльку. — Если хочешь спросить, то давай. — Ой. Она заметно стушевалась. — А в Мон… Модн… Там, откуда ты, там красиво? — Ещё как. Я много что видел, но ещё ничего не видел красивее Мондштадта. Особенно на закате. С верхушки статуи открывается самый лучший вид — в начале загораются стёкла домов, а уже потом начинают гореть и крыши. Всё ниже и ниже, пока полностью весь город не засветится. И ночами в Долине Звездопадов поднимается такой туман, что похож на молоко. Я однажды в нём заблудился и чуть не попал в капкан, представляешь? И отовсюду виден Драконий Хребет — там круглый год лежит снег. Я не особо туда люблю ходить, уж слишком там холодно. Ещё в Мондштадте растут одуванчики, в начале жёлтые, как светлячки, а потом седеют, становятся пушистыми, и если дунуть на них, то тут же разлетятся в стороны! Венти хотел над самим собой рассмеяться: как заговорил про дом, то забыл и про дождь, и про мокрую обувь, и про мрак вокруг. Говорил и даже чуть руками не опрокинул тарелку с рыбой, так махал руками — показывал, какой высоты Дуб в Долине Звездопадов, и какое маленькое Сидровое Озеро, и как смешно салютуют рыцари Ордо Фавониус, стоит им увидеть Магистра Джинн. Так увлёкся, что в запахе сырости уловил цветущий одуванчик. А если закрывал глаза, то видел белоснежные лопасти мельниц. — В Мондштадте, наверное, солнце сейчас светит, — добавил он с горечью. Пятьсот лет прошло. Мондштадт с ног на голову перевернулся и стал совсем иным, словно отстроился с основания и до самых крыш. Инадзума же осталась нетронутой, время обошло её шуганой кошкой. — Тебе повезло, ты везде путешествуешь. — Ну, такая жизнь не для всех. На самом деле покидать дом довольно тяжело. — Ты скучаешь? — Конечно. — А я один раз в лодку мамину села и поплыла. Я думала, что далеко-далеко уплыла, и меня море унесёт ещё дальше. Это было так давно. Я с тех пор в море не выхожу. Страшно. Зато я видела гору Ёго. Она такая высокая. Красивая. Все острова такие маленькие, а гору Ёго видно далеко. Даже отсюда, если подняться на скалы. Но с моря это другое. Наверное, в мире есть так много всего, чего я не знаю. Только-только увидев святыню Инадзумы, Венти от восхищения забыл, как дышать. А затем и задумался серьёзно – а не больше ли эта гора Драконьего Хребта? От привычки оценивать всё новое по знакомым меркам избавиться всё никак не получалось. — Знаешь, я думал, что меня за столько лет уже ничем и не удивить. А мир оказался таким огромным, что я не смогу его обойти, если проживу столько же ещё раз. Но я попытался. И каждый мой день теперь это приключение. Слышала, как в песнях поётся — дорога зовёт? — Не слышала. — А она в самом деле зовёт! А ты и отказаться не можешь. Потому что это весело. Просыпаться, чтобы увидеть что-то новое, исследовать заросшие дороги. Я из них собираю песни, и времени для одиночества совсем не находится. — А если страшно уходить от дома? — Мне тоже было страшно. Но интересно. Разве это не чудесно — наконец сделать что-то новое? Капающая с крыши вода уже наполнила миски, когда дождь начал стихать. Девочка встала, чтобы перелить воду из мисок в большой кувшин. Заметно светлело, небо, уже серое, тянулось облаками к горизонту, куда ушла тьма грозовых туч. Тянуло мокрой землёй. — Когда дождь закончится, мы проводим тебя до дороги. Оттуда можно выйти к лагерю солдатов. — Спасибо, я справлюсь. — И снова заблудишься. Венти даже не нашёл, что ответить. Когда выглянуло солнце, они были готовы идти. Девочка обмотала брата широкой тканью, привязала к себе, как игрушку, Венти уже представлял, как на острове Рито упадёт без задних ног и выпьет сакэ. В лужах отражался закат и образы двоих, покидавших дом. Они не проронили ни слова, пока не дошли до перекрёстка. Спокойные воды Инадзумы качали на волнах низкие солнечные лучи. В краю гроз наступило умиротворение. Они остановились, чтобы попрощаться. — Спасибо, что не выгнала. — Не за что. Я бы всё равно тебя не выгнала, это невежливо. Ты бы пропал в грозу. — Ну, я надеюсь, мы ещё увидимся? — Когда? — Когда ты начнёшь путешествовать. Девочка опустила глаза. С секунду или две рассматривала землю, словно искала там ответ. Но пожала плечами: — Не знаю. Кто-то должен ловить рыбу. Венти кивнул. Это тоже выбор, свобода решать, менять свою жизнь или нет. — Ну, если вдруг решишься… Вдруг ты станешь великой путешественницей, и я напишу про тебя песню? — Это вряд ли. Поднимаясь по склону, Венти обернулся лишь раз. К выглядывающему из-за скал кусочку берега подплывала лодка, и к ней направлялась девочка-рыбачка, и на груди у неё висел младший брат.