Уроки русского

На вокзале раздаётся очередная волна смеха. —Слушай, может, со мной в Астрахань поедешь? Ты, как оказалось, весёлый парень, совсем тут зачахнешь с нашим слишком серьёзным другом.—кивнув в сторону слегка возмутившегося от слов Тарханова Сталинграда, произносит Рахим и, перекинув свою руку через чужую шею, лохматит и так взъерошенные волосы немца, вырывающегося из его цепкой хватки. —Sie scheinen ihn nur schlecht zu kennen.—наконец освободившись, сквозь улыбку, тихо, чтобы его не услышали проходящие мимо люди, хмыкает Вильгельм и, кидает многозначительный взгляд Волжскому, который лишь незаметно усмехается на это. Надо было все-таки чем-нибудь подпереть дверь, за которой Твангсте так рьяно бился сегодня утром... —А чего он сказал?—кивнув на Твангсте, заинтересованно спрашивает Дарен, вдруг резко перестав что-то рассказывать Ростову, и поворачивается лицом к Грише, за плечо которого в тот же момент цепляется Рахим. —Да-да, продемонстрируйте нам ваши познания в немецком.—подхватывает Тарханов и закидывает, в прямом смысле этого слова, свой локоть на плечо своего довольно высокого друга, оперевшись на парня и незаметно подмигнув ему, чего он, собственно, и не заметил. —Я не понял его.—отзывается Волжский и немного поворачивает голову, смотря куда-то в сторону. Калининград негромко хмыкает. Как там русские говорят? Врёт как... дышит? Вроде так. Вот и Сталинград также. И прекрасно понимает, что Вильгельм и это понял, поэтому намеренно старается не пересекаться с ним взглядом. —Вон наш поезд.—махнув рукой куда-то далеко в сторону, произносит Ростов и подходит чуть ближе к краю перрона, случайно задевая некоторых людей, дабы убедиться в своих догадках. —И чего на ночь глядя было билеты брать? Переночевали бы, а утром спокойно бы уехали.—легким движением руки убирая чужой локоть со своего плеча под недовольное цыканье Рахима, произносит Гриша, но где-то в глубине души благодаря этот их недальновидный поступок: не то чтобы он прям хотел выгнать троицу, но что-то не очень хотелось, чтобы они наткнулись на его... выпадения из жизни. Да и кошмары... Хватит ему того, что Вильгельм это знает. Не по своей воле, конечно. Он бы сам точно не спросил, а Волжский бы сам никогда и не рассказал бы про такое. Просто так получилось, что... Поток мыслей прервал грохот поезда, от которого Сталинград несильно передёрнуло. Вокзалы тоже занимают почётные позиции в списке нелюбимых мест. Его вдруг пошатывает, словно от резкого дуновения ветра, и он, неожиданно для себя, чувствует, как быстро темнеет в глазах. Внутри что-то сильно сжимается, а ноги становятся ватными. И как долго он будет так реагировать на громкие звуки по типу такого грохота? Гриша глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. Полнейшее спокойствие, разумеется, не приходит, но он хотя бы может ясно мыслить, никуда не проваливаясь. Поезд постепенно замедляется, а по перрону начинают быстро двигаться толпы людей. Волжский лишь потряхивает головой и смотрит по сторонам: ребята, кажется, уже успели отойти к нужному вагону. Он находит было взглядом макушку Донского и хочет уже пойти за ними, как вдруг на плечо опускается чужая рука. —Всё в порядке?—аккуратно спрашивает Калининград, вежливо игнорируя недоуменный взгляд проходящего мимо него мужчины, который, кажется, услышал его акцент, и его ладонь медленно сползает к локтю.—Можем...—он не договаривает, ибо не может правильно составить предложения из слов, которые он наверняка знает, и окончательно замолкает, махнув свободной рукой. —Да. Идём.—коротко бросает Гриша, быстрым движением перехватывая руку немца, освобождая тем самым свою, и уверенно тащит его сквозь, кажется, бесконечную толпу людей.

***

—А мы уже думали, что вы нас не проводите.—ухмыляется Дарен, выглядывая из окна нужного им вагона.—Обниматься на прощание не буду, чтобы наверняка приехать ещё раз. Да и выходить через эту толкучку не охота.—добавляет он, показательно обернувшись на нескольких человек, что стояли позади него и уже начали раскладывать свои вещи.—Лёш, давай быстрее. Донской лишь отмахивается, мол, не переживай, успею, и перекидывается ещё несколькими фразами с Гришей, искоса поглядывая на Калининград, на которого всё своё внимание обрушил Тарханов: ему торопиться было пока некуда, так как он жил совсем в другой стороне, и поезд его приходил немного позже. Твангсте лишь беспомощно наблюдал за слишком активными жестикулированиями парня и часто кивал головой, соглашаясь с его словами. Опустим тот, момент, что он практически так ничего и не понял, кхм. —Вильгельм.—довольно тихо, чтобы его не услышал кто-то лишний, зовёт Донской и подходит немного ближе, плечом загорождая Астрахань, на что тот недовольно цыкает.—Рад был познакомиться.—уже погромче с улыбкой произносит он и тянет руку вперёд. —Я тоже.—кивает Твангсте, не совсем уверенно проговаривая слова, и не сильно сжимает чужую кисть: половина дела сделана, его не ненавидят несколько городов... ну по крайней мере так ему кажется, осталось наладить отношения с остальными, но это уже совсем другая история. —Ждем-с и вас у себя в гостях.—поддакивает ему Краснодар и, прощаясь, помахал им рукой, после чего пропал, скрывшись в толпе людей, недовольно выкрикивая что-то по типу «пропустите», получая на это не менее громкие ответки.

***

—Du hast so lustige Freunde. In meinen fast siebenhundert Jahren kann ich mich nicht erinnern, dass wir uns so zusammen mit anderen deutschen Städten versammelt haben und etwas wirklich Verrücktes getan haben. Mir gefällt die Entscheidung der Potsdamer Konferenz umso mehr... Вильгельм говорил воодушевленно, слишком быстро, что было очень не похоже на него, ведь обычно он ограничивался парой фраз, дабы лишний раз не напоминать тем, кто его слушает о своём слегка немецком происхождении. Однако сейчас он, можно сказать, дал волю эмоциям и просто говорил, говорил без конца на своём родном языке, не боясь, что его перебьют или вовсе заставят замолчать. Кажется, ему этого действительно не хватало. А Гриша и не думал останавливать его. Просто молча слушал, с лёгкой улыбкой наблюдая за практически ежесекундно меняющимися эмоциями на лице Твангсте. Немецкий говор, доносившийся из уст Калининграда, совсем не был грубым, каковым обычно казался, наоборот, мелодично лился бесконечным потоком таких странных, порой даже забавных слов, которые Гриша, чего греха таить, перестал понимать ещё в самом начале монолога, что начался ещё на вокзале, однако там он ещё не был таким эмоциональным—вряд ли бы советские граждане, что находились там, оценили бы это. Волжский честно пытался как-нибудь вслушаться, найти хоть какую-нибудь ниточку, за которую можно было бы зацепиться, но... Увы, Калининград говорил слишком быстро, отчего даже сам иногда путался в словах, куда уж там Сталинграду разобрать с его довольно скудным запасом немецких слов. Таким он Твангсте ещё не видел. Слегка потрепанного после нескольких уличных «инцидентов», взлохмаченного до, можно сказать, неузнаваемости, но зато такого... счастливого? Возможно. Вильгельм, который ещё вчера вечером усердно, с серьёзным видом учил этот беспощадный, по его словам, русский, был совсем не похож на того Вильгельма, что сейчас шёл вперед спиной, тем самым повернувшись лицом к Грише, и что-то увлечённо рассказывал ему, иногда посмеиваясь. Сейчас улица как никогда позволяла разговариться на полную—на город уже давно опустилась ночь, поэтому практически везде было безлюдно, за исключением редких прохожих. Взгляд Волжского невольно цепляется за тонкую, но довольно длинную царапину на правой щеке. «Ранение получено в ходе неудачной партизанской вылазки за провизией...»—как отчитался перед Волжским Рахим.

***

—Я на объект тогда загляну, раз мы здесь, чего потом сюда зря идти. Подождите меня пять минут, я скоро.—спешно проговаривает Сталинград и уже собирается было пропасть в одном из дворов, как вдруг останавливается, словно вкопанный. Медленно поворачивает голову в сторону, немного поворачиваясь корпусом и одаривает четвёрку долгим взглядом. Стоит ли оставлять Калининград с ними? Он им, конечно, доверяет, но помимо этого и знает их очень даже хорошо. С другой стороны, что может случиться за пять, ну возможно десять минут? Вздохнув, он лишь молча уходит, немного прибавив шаг. Так, на всякий случай.

***

—Sie sind sicher, dass es ist... законно?—неуверенно спрашивает Твангсте, однако на сцепленные в замок руки Ростова наступает, чувствуя, как его поддерживают сзади за ноги, и прикрывает лицо рукой, дабы ветка случайно не попала ему в глаз. —Пока милиции нет, всё законно.—усмехается Донской и, подсадив немца, поднимает его как можно выше. —Верхние рви, они вкуснее.—отзывается Дарен, несильно обхватив чужие ноги, тем самым совсем немного облегчив задачу Ростову, да и немца подстраховать не мешало, они все-таки ответственны за него. Рука Вильгельма тянется к первому яблоку, что так маняще блестело красным боком, . Несильный рывок, и плод стремительно летит вниз, прямиком в руки Тарханова. С каждым следующим яблоком движение Вильгельма становились всё смелей и уверенней: он даже перестаёт держаться за ветки второй рукой, с особым азартом вливаясь в эту... деятельность? Не совсем правильное определение для воровства яблок, верно? Хотя, кого это в данный момент волнует? —Ишь, паразиты, чего удумали!—грозно раздаётся откуда-то сбоку, и слышится щелчок предохранителя.—Я вам сейчас устрою сладкую жизнь.—старик, выскочивший на порог, вскидывает ружьё и быстро, профессионально прицеливается. —Атас, он солью зарядил, валим.—выкрикивает Тарханов и спешно подбирает лежащие на земле яблоки, которые ещё не успел собрать. Кубанов, заслышав щелчок, опасливо отшагнул назад, словно забыв, что он тоже помогает удерживать Твангсте, который, кстати, не сумел удержать равновесие и стремительно полетел вниз, чувствуя, как по щеке что-то чиркает. Вместе с Донским. Краснодар лишь успевает отскочить в сторону, дабы его не придавили. Вильгельм готов поклясться, что спиной почувствовал, как что-то пролетело мимо, практически задевая тело.

***

—Что вы сделали?!—недовольно хмурясь, переспрашивает Сталинград, внимательно выслушав сбивчивый рассказ троицы, но ничего толком так и не поняв, и перевёл взгляд на Твангсте, который лишь аккуратно касался раны на щеке, которая не так сильно, но всё ещё кровоточила.—Меня не было буквально десять минут, может одиннадцать, а вы уже успели попасть в какую-то передрягу, да ещё и его за собой потащили.—махнув рукой в сторону Калининграда, продолжает бурчать он и достаёт из кармана белый платок, после молча передавая его Вильгельму. Немец также молча принимает кусок ткани, благодарно кивнув ему, и лёгкими движениями начинает стирать кровь с лица, параллельно отмечая, что история довольно циклична. Твангсте усмехается и поднимает глаза на троицу, которая сейчас покорно отчитывалась перед Волжским под его пристальным взглядом. —Зато посмотри, какие мы классные яблоки успели набрать.—с улыбкой отзывается Тарханов и, присев, аккуратно вываливает фрукты на траву, как бы этим аргументируя свой поступок. Гриша смиряет яблоки тяжёлым взглядом и, прикрыв глаза, вздыхает. —Ладно, хоть сами целы остались. Почти.—уже более спокойно произносит он и осматривается, словно ища кого-то взглядом.—Ладно, хоть милицию не позвали... —Да там такое ружьё было будь здоров.—переглянувшись с Ростовом, который несколько раз кивнул головой в знак подтверждения чужих слов, отзывается Дарен и тут же замолкает, когда замечает слегка ошалевший взгляд Сталинграда на себе. —Ружьё?

***

—Und die Art, wie du und Lesha geholfen haben, die Katze vom Baum zu entfernen... Das werde ich natürlich nicht vergessen...—новую часть своего монолога Твангсте начинает с повышенных тонов, благодаря чему Сталинград и возвращается из собственных мыслей. Услышав знакомое ему «Katze», он понимает, о чем именно идёт речь и молча улыбается, продолжая внимательно слушать немца, однако через пару мгновений Вильгельм замолкает, с уже серьёзным видом смотря вглубь двора, в котором, собственно, и проживал Волжский. —А мы разве не...—неуверенно начинает Калининград, когда понимает, что они практически прошли нужный им поворот, и переводит недоуменный взгляд на Гришу, который, судя по раслабленному выражению лица, ничем не смутился. —Прогуляемся. Пока людей нет. Не сидеть же тебе всё время взаперти.—пожимает плечами Сталинград и делает шаг вперёд, заставляя тем самым идти и самого немного опешившего немца. Тот, однако, быстро приходит в себя и тоже продолжает идти, невольно запустив руку в волосы. —Also, worüber habe ich gesprochen?—задумчиво бормочет Вильгельм и прикрывает глаза, пытаясь вспомнить на чем он остановился.—Ach ja, eine Katze. So ist es...—с тем же азартом начинает он и вновь пускается в свой монолог. —Вильгельм...—тихо тянет Гриша, склонив голову набок и внимательно посмотрев куда-то за чужую спину, однако немец на его тихий зов никакого внимания не обращает и продолжает говорить.—Вильгельм... Виль, ты...—он вдруг резко вытягивает руку вперёд, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но не успевает. Твангсте прерывается, когда чувствует, как пятка за что-то зацепляется, а вторая нога предательски сгибается в колене, из-за чего удерживать равновесие становится труднее. Какое-то мгновение, и его спина встречается с землёй. Калининград рвано выдыхает, паралельно радуясь, что воздух из лёгких практически не выбило, и чувствует, как роса впитывается в ткань его одежды, неприятно обжигая прохладой. Сталинград хмыкает и немного приподнимает уголки губ, смотря на упавшего немца сверху вниз, ожидая чужую реакцию. —Die Sterne...—подняв взгляд на небо, вдруг произносит Вильгельм, кажется, даже не думая вставать с земли, и немного приподнимается на локтях, чуть прищурившись, словно пытаясь разглядеть светящиеся точки поближе. —У тебя сегодня прям сногсшибательный день.—по-доброму усмехается Гриша и тоже поднимает глаза в небо, окидывая тёмную синеву умиротворенным взглядом. —Ich habe gehört, dass die Sterne im August fallen. Vielleicht wird auch heute noch einer fallen?—невзначай произносит Твангсте и опять опускается на землю, выжидающе высматривая, кажется, каждый уголок ночного неба. —До рассвета далеко, подождём.—чуть тише кидает Волжский и аккуратно, словно боясь испугать кого-то, присаживается рядом, невольно взяв в руки маленькую травинку. Они оба замолкают. Тишина, скопившаяся вокруг, не нагнетает, а наоборот позволяет расслабиться. Внутреннее спокойствие открылось, если так можно сказать. Твангсте ловит себя на мысли, что в Советском Союзе не так уж и ужасно, как твердили немецкие газеты. Даже хорошо. Особенно, если есть... друг? Калининград на мгновение хмурится—может ли он так называть Волжского? А что если... Мысль теряется, когда в небе мелькнула маленькая, мимолетная искорка, на мгновение растянувшаяся в небе, и так же быстро угасла, как и появилась. —Один.—как бы невзначай оповещает Гришу он, указав рукой куда-то в западную сторону неба. Слишком хороший день, чтобы думать о чём-то сложном.

***

Гриша протяжно зевает и, негромко ширкая босыми ногами по полу, выходит из своей комнаты. Сонно оглядев свою квартиру немигающим и ничего не понимающим взглядом, он, потирая глаза кулаком, переводит взор на дверь, по которой кто-то упрямо, неистово стучал. И кого там нелёгкая принесла? Опять. Волжский невольно отмечает, что с появлением Вильгельма у него стало намного больше гостей. Даже обидно. Сталинград усмехается. Сам виновник торжества преспокойно спит, зарывшись чуть ли не по самую макушку в плед, и кажется даже не слышит стука. Все-таки, устроить соревнования, кто больше насчитает упавших звёзд и в итоге просидеть на улице до самого рассвета было не очень хорошей идеей. Хотя победа Гриши, которую Калининград, кстати, нехотя, но признал, того стоила. —Иду я, чего стучать-то.—недовольно бурчит Волжский, наконец вспомнив, что у него за дверью всё ещё кто-то стоит, и поплёлся к двери, параллельно приглаживая растрёпанные после, к сожалению, недолгого сна волосы. —Спите что ли?—не дав двери даже толком открыться, довольно резко выпаливает Московский и недовольно смотрит на Гришу, который, кажется, ещё не проснулся.—Я тут уже минут пятнадцать стучу. —Что-то вы зачастили, Михаил Юрьевич.—сухо замечает Волжский и отходит в сторону, пропуская столицу в квартиру.—Не помню такого рвения к моему городу со времён революции.—добавляет он и негромко щёлкает замком, два раза провернув в нём ключ.—Чем обязан? —Держи.—протягивая Грише небольшую, полностью заполненную печатными буквами бумажку, произносит Москва и, скинув обувь, проходит вглубь помещения.—Продуктовая карточка. Не всё же тебе... —Можно потише?—внимательно вглядываясь в бумажку, задумчивым тоном просит Волжский и кидает короткий взгляд на главного: тот, кажется, опешил от его слов. —Что прости?—переспрашивает Московский, немного нахмурившись: честно, он и правда не понял о чем именно его попросили, ибо слишком увлёкся своей речью, которую заготовил, пока шёл сюда. И которую напрочь забыл после просьбы Сталинграда. —Потише говори, Вильгельм спит.—холодно повторяет Волжский и кладёт карточку на стол. В этот момент, словно подтверждая слова советского, Твангсте поворачивается на другой бок и протяжно выдыхает, однако не просыпается, лишь немного хмурится. И Московский тоже. Его взгляд мгновенно цепляется за тонкую красную полосу на щеке, из-за чего, собственно, он и обращается к хозяину квартиры. —Почему, каждый раз, когда я приезжаю, он битый? Что ты с ним делаешь?—изогнув бровь, немного тише спрашивает Москва, кивая на спящего немца, и, не дождавшись приглашения, садится напротив Гриши, немного отодвигая карточку от себя, дабы она не упала на пол из-за его какого-нибудь случайного движения. —Не преувеличивай, в последний ваш с Невским визит он был цел и невредим.—парирует Волжский, кинув невольный взгляд на окно, и на мгновение прикрывает глаза.—Я его не трогаю, не переживай, а царапина... Непредвиденная ситуация. С кем не бывает?—пожимает плечами он и наконец переводит взгляд на своего раннего гостя, который, если честно, уже начал порядком поднадоедать. —Допустим.—прищурившись, холодно кидает Михаил, окинув Волжского немного недоверчивым взглядом, и потянулся рукой к карману.—В начале октября Калининград должен будет подписать пару документов. Вот здесь...—он выудил письмо и небрежно кинул его на стол, из-за чего конверт подъехал прямиком к Грише.—...билеты. Внутри точная дата приезда. Попрошу без опозданий...—договорить столица не успевает, ибо его бестактно перебивают. —Что насчёт Вили... Вильгельма?—Гриша намеренно кашляет, когда понимает, что сболтнул немного лишнего, но с невозмутимым лицом продолжил.—Он так и будет сам учиться по-русски говорить или вы всё-таки удосужитесь кого-нибудь нанять? —Это не моя забота.—хмурясь, недовольно отмахивается Московский и встаёт со своего места.—До встречи. Провожать не надо, сам дойду.—спешно кидает Михаил и быстрым шагом проходит мимо спящего Твангсте, после чего скрывается за углом. —А я и не собирался.—хмуро кидает Волжский, как только слышит совсем не громкий хлопок двери.