Уроки русского

—Меня это уже напрягает.—сухо произносит Гриша и хмурится, на секунду запнувшись, видимо, что-то резко осознав.—А мы это кто?—подняв бровь, спрашивает Волжский и посылает другу хмурый взгляд, по которому сразу видно, что он явно не одобряет такие самовольные решения со стороны Тарханова. Калининград внимательно смотрит в журнал. Именно смотрит, не читает. Просто упирается взглядом в строку и бесконечное количество раз пробегает по ней взглядом, совсем не вникая в её смысл. Напрягает слух и внимательно вслушивается в каждое слова гостя. Довольно интересная личность. —Я, Дарен и Лёша. Кто же ещё кроме нас вспомнит про твоё существование?—ехидно улыбается Рахим и лёгким движением руки отодвигает кружки от себя, которые Волжский старательно расставлял, решив вежливо принять своего нежданного гостя.—Некогда тут чаи распивать. Собирайтесь, они нас внизу ждут.—не задумываясь, в подтверждение своим словам кивая головой на окно, произносит Астрахань и проводит раскрытой пятерней по волосам, убирая выбившиеся пряди, которые лезли в лицо и неприятно щекотали.—Заодно и своего немца выгуляешь.—чуть тише произносит он, хитро улыбаясь во всё тридцать два зуба, и слышит в ответ раздражённое цыканье. Калининград хмурится, однако мысль о том, что он просто неправильно перевёл предложение далеко не отбрасывает. Поднимает голову, прекращая буравить несчастные три слова, и видит недовольный взгляд Волжского. Тому явно что-то не нравится, и Вильгельм где-то глубоко, далеко в душе рад, что причиной недовольства является не он. Ну это так, для личной справки. Отложив журнал в сторону, немец тихо встаёт со своего места и направляется к столу. —Заезженная шутка, Рахим.—недовольно бурчит Сталинград, замечая идущего к ним Твангсте убирает почти закипевший чайник с огня, параллельно отключая керогаз.—Я серьёзно. Смени уже пластинку.—услышав чужой довольный смешок, коротко бросает он и с негромким стуком ставит горячий чайник на доску. Калининград вскидывает бровь. —А мне нра...—начинает было Тарханов, однако договорить не успевает: его, довольно неожиданно, перебивает слабый подзатыльник, отправленный ему чьей-то лёгкой рукой. Рахим резко замолкает и, удивлённо хлопая ресницами, оборачивается, слыша глухо, словно через толщу воды, донесшуюся до него усмешку Гриши. За его спиной, сложив руки на груди, стоит Твангсте, буравя его назидательным взглядом, отчего Тарханов невольно сглатывает, однако заинтересованная улыбка с его лица не пропадает. —Ты его это... Под себя что ли воспитываешь?—не отрывая глаз от немца, слегка дрогнувшим голосом спрашивает Астрахань, совсем немного повернув голову в сторону Волжского.—Такой же... —Welcher?—с едва заметной улыбкой нечитаемым лицом вдруг спрашивает Вильгельм на немецком, вгоняя младшего в ещё больший ступор. Прекрасно ведь знает, что тот от слова совсем ничего не понимает, чем очень нагло пользуется, чувствуя в этом своё превосходство над гостем. —Гриш, а чего он сказал?—наконец совладав с собой, Астрахань поворачивается к Сталинграду, который лишь молча наблюдал за их зрительной схваткой со стороны, и слабо кивает в сторону Вильгельма, словно тот стоит не рядом, а где-то очень далеко. —Идёмте уже. Ростову с Краснодаром, наверное, уже надоело ждать нас.—тихо вздыхает Сталинград и кидает мимолётный взгляд на окно, где сквозь раскинувшиеся ветки дерева со слегка запыленными листьями пробивается солнечный свет: что ж, в последние солнечные деньки августа можно и прогуляться.

***

—Ну наконец-то, я уж думал, что вы забыли про нас.—с нотками недовольства бормочет Ростов, когда сквозь болтовню Дарена слышит скрип открывающейся двери подъезда, и поворачивается на звук.—Оу...—хмурится он, когда замечает незнакомого ему человека возле своих друзей, и переглядывается с внезапно замолчавшим Краснодаром. Астрахань ищет их глазами и, обведя взглядом весь двор, замечает лишь нескольких женщин, сидящих на скамейке, которые без зазрения совести внимательно смотрят на троицу. Поняв, что их «рассекретили», они синхронно отворачиваются и начинают что-то бурно обсуждать, однако, что или кто именно стали жертвами новых сплетен, узнать не получилось. Говорили довольно громким шёпотом, однако многочисленные женские голоса смешивались в один, и по итогу он просто шипел как помехи в радио. Гриша, что-то негромко сказав Рахиму, кивает на скамейку, что стояла недалеко от них, и где, собственно, и были Лёша с Дареном. Тарханов неловко улыбается и запускает руку в волосы, почесывав затылок, и как бы невзначай поздоровался с женщинами. Получив от них сухое «и вам не хворать», он спешит нагнать Волжского и Твангсте, которые уже держали путь к остальным. —Привет.—поравнявшись с парнями, коротко приветствует их Гриша и внимательно смотрит на обоих, ожидая реакцию на немца, который, несмотря на напускное спокойствие, очень сильно переживал: заложив руки за спину, он нервно перебирал пальцами, заламывая их. Волжский, искоса заглянув за спину Вильгельма, едва заметно приподнимает уголок губ. Он давно заметил, столь интересную привычку фрица — примерно в тот момент, когда Твангсте упорно пытался запомнить русские цифры.

***

—Двадцать восемь, двадцать девять....—счёт Калининград начинает довольно уверенно, однако с каждой новой цифрой голос становился всё тише и тише, и к тридцати замолкает вовсе. Волжский сидит напротив, раскинув руки по всей длине спинки дивана, и внимательно слушает все старания немца. Тот, в свою очередь, нервно ходит из стороны в сторону, активно жестикулируя при счёте, но это, к его огромному сожалению, мало помогало. —Не переживай ты так. Ты же не экзамен сдаёшь.—заложив руки за голову, проговаривает Гриша и не сильно тянется, разминая затекшие мышцы.—И я не Московский.—усмехнувшись, добавляет он, на что слышит высокомерное фырканье, и протяжно зевает. —Warum sollte ich Angst vor ihm haben?—недовольно бурчит Калининград и устало склоняет голову набок, жалостливо смотря на Волжского.—Willst du, dass wir ins Bett gehen? Es ist schon spät... —Нет, ты сам сказал, что пока не досчитаешь до пятидесяти, спать не пойдёшь. Так что продолжаем.—отзывается Сталинград и вновь протяжно зевает, невольно кинув взгляд часы.—Сделай глубокий вдох и успокойся, тогда получится. Просто не торопись, начинай с двадцати пяти.—советует он, однако, судя по лицу Твангсте, тот практически ничего не понял, но вдох делает: хотя, скорее всего, это был обычный зевок, которым он по цепочке заразился от Гриши. —Двадцать пять...—на выдохе произносит Вильгельм, прикрыв глаза, и закладывает руки за спину, выпрямляя спину.—Двадцать шесть...—он делает неуверенный шаг вперед и, на секунду остановившись, видимо, вспоминая следующую цифру, продолжает своë хождение туда-сюда.—Двадцать семь... Сталинград хмурится и немного наклоняет голову, дабы разглядеть то, что мельтешит у него перед глазами, мешая сосредоточиться на голосе Калининграда. Его взгляд задерживается на тонких пальцах Вильгельма, которые он беспощадно, чуть ли не до хруста, заламывал, иногда впиваясь в бледную кожу ногтями. Волжский медленно поднимает бровь и внимательно смотрит на Твангсте, пока тот пытается выговорить число. Молча встаёт—немец на него не отвлекается, лишь несильно шипит, видимо, сильно заломав собственные пальцы—и проходит к шкафу, параллельно открывая нужную дверцу. Порывшись некоторое время на нескольких полках, он наконец выуживает оттуда тонкий чёрный шнурок, неизвестно от чего. —Держи.—протянув его Вильгельму, произносит он, однако в ответ получает недоумевающий взгляд немца.—Когда считаешь, завязывай узел, так и тебе спокойней будет и со счету не так сильно сбиваться будешь. Вот, двадцать пять...—после этих слов он быстрым движением руки делает с краю узел, наглядно показывая, что требуется от Калининграда. Тот неуверенно кивает и принимает шнурок. Сталинград возращается на место и лишь молча кивает Твангсте, дабы он продолжал. Тот делает глубокий вздох и аккуратно завязывает чуть отличавшийся от первого второй узелок, пытаясь успокоить дрожащие пальцы. «И с какого момента я стал таким пугливым?» —Двадцать семь...—отмахнувшись от ненужных мыслей, уже не таким дрожащим голосом произносит Калининград и медленно продолжает счёт.

***

Волжский несильно качает головой, отмахиваясь от воспоминаний, что были от слова совсем совсем ни к месту, и пытается вникнуть в слова Тарханова. Тот что-то увлечённо рассказывает Лёше и Дарену, не забывая кивать в сторону Вильгельма и иной раз махать в его сторону рукой. Донской, сложив руки на груди, внимательно слушает друга, изредка поглядывая на Твангсте, который, кажется, был готов провалиться сквозь землю, однако виду старался не подавать. Гриша лёгким движением руки касается чужого плеча и несильно сжимает его, дабы тот перестал истязать свои пальцы, на что Вильгельм тяжело выдыхает. —Аа...—Тарханов вдруг запинается, собираясь что-то вновь сказать про Калининграда, и, чуть приоткрыв рот, замолкает, смотря то на бывший Кёнигсберг, то на Сталинград. —Немец значит...— хмыкает Ростов, окинув парня оценивающим взглядом.—Я немного слышал про него. Как твоё имя?—делая небольшой шаг вперёд, сухо спрашивает он, немного опередив Рахима с этим вопросом, и мимолётно переглядывается с Кубановым. —Вильгельм. Твангсте Вильгельм.—пытаясь хоть немного подправить свою речь, дабы не злить тех, кто, кажется, не совсем в восторге от него, вполне уверенно произносит он и протягивает руку вперёд в знак приветствия. —Алексей Донской. Можно просто Лёша.—немного подняв уголки губ в приветственной улыбке, отзывается Ростов и протягивает руку в ответ, несильно сжимая чужую кисть.—А он нас, получается, понимает?—переведя взгляд на Волжского, спрашивает у него парень, не отпуская руку Калининграда, отчего того немца слегка передёргивает: в тот день, в Кремле, с ним тоже сначала вежливо обошлись, а потом... —Ну чего ты его держишь, не убежит он.—отталкивая Донского в сторону, недовольно тараторит Краснодар и сам хватается за ещё раскрытую ладонь Твангсте.—Знаешь, я и сам немного говорю по-немецки, у нас ведь тоже оборона была.—не переставая трясти руку окончательно опешившего Вильгельма, весело подмигнул ему Кубанов.—Так это самое...—задумчиво протянул он, пытаясь вспомнить нужные слова, и резко остановился, переставая дёргать чужую руку вверх и вниз.—Шпрэхэн... Шпрэхан ду дойче? Калининград распахивает глаза, удивлённо таращась на довольно улыбающегося Кубанова, и слышит смешок Гриши откуда-то сбоку. —Эм... Ja?—полувопросительно отзывается Твангсте и наконец опускает руку, всё ещё недоуменно смотря на парня. —Кхм, ну во-первых, не sprechen, a sprichst.—произносит Сталинград, убирая руки в карманы, и смотрит на нахмурившегося Дарена, который, кажется, сообразил, что сказал что-то не то. —Ой, да тебе-то откуда знать? Или ты тоже своего рода фриц?—отзывается Кубанов, чуть склонив голову, и кидает взгляд сначала на Вильгельма, а потом на самого Гришу. —Двести дней в обороне, как ни как. Пару словечек уж точно знаю, наслушался.—пожимая плечами, отвечает Волжский и, кажется, хочет сказать что-то ещё, но его перебивает зычный женский голос. —Девчонки, а вы случайно не знаете, в чьей это квартире вечно топот? Жить невозможно, товарищи!—намеренно громко, чтобы услышал тот, кто надо, проговаривает одна из соседок снизу и, как бы невзначай махнув рукой в сторону «негодяев», вновь закидывает себе в рот пару семечек. —Милиции на таких не хватает, девоньки.—подхватывает вторая, часто кивая головой, и погрозила пальцем, однако не самим виновникам торжества, а так, в своём узком женского кругу. —Ох и не говори. Как на ипподроме, ей-богу.—отзывается третья, отсыпая себе тех же семечек из кулька подруги, и переходит на шёпот, вновь начиная что-то бурно обсуждать, не забывая размахивать свободной рукой. Парни переводят ничего не понимающий, с нотками удивления взгляд Вильгельма и Гришу, явно ожидая от них объяснения, потому что судя по «совсем не очевидным обвинениям», речь шла именно о них. Однако в ответ раздаётся лишь тишина. Волжский окидывает внимательным взглядом монету в три копейки, которую случайно достал из кармана. Твангсте же, в свою очередь, с особым любопытством рассматривает тыльную сторону своей руки, делая вид, что он совсем не слышит, о чём они говорят. Да даже если и слышит, вдруг он неправильно переведёт...

***

—Grish, darf ich eine Frage stellen?—тихо, чтобы его не услышали остальные, спрашивает Калининград и, наклонившись, подбирает ещё несколько крупных веток. —Что?—обернувшись на Твангсте, в тон ему переспрашивает Волжский и подходит чуть ближе, дабы наверняка разобрать, что тот скажет. —Ich habe eine Fragen...—с короткими паузами в некоторых местах, терпеливо повторяет Вильгельм и искоса поглядывает на троицу, которая всё билась над огнём, пытаясь разжечь костёр, однако даже самые маленькие веточки не то что гореть, просто тлеть отказывались.—Fra-gen.—вновь повторяет он, когда видит, что Сталинград его не совсем понял.—Wie ist das auf Russisch... —Таак, Fragen... Fragen... Сейчас, я помню, помню...—Гриша, нахмурившись, прикрыл глаза в попытке вспомнить, что значит это слово, и через буквально пару мгновение щёлкнул пальцами.—Вопрос. Точно, вопрос. И что за вопрос?—задумчиво произносит Волжский, прекрасно понимая, что он, скорее всего, немцу не помощник в силу своего знания чужого языка. —Wie lange waren Alexei und Daren in der Okkupation?—медленно растягивая слова, дабы его хоть немного поняли, спрашивает Вильгельм и, не заметив корня, спотыкается через него, из-за чего все старательно собранные ветки падают на землю.—Teufel... —Аккуратно.—почти незаметно усмехнувшись чужой недальновидности, произносит Гриша и великодушно решает помочь нерадивому собирателю дров, приседая около распластавшихся кучей веток, предварительно свою охапку сложив рядом.—Так, в оккупации, значит... Сколько в оккупации были? Дарен оборону выдержал в августе 1942 года, не поддался. Ростову не так повезло: его в 1941 году ненадолго оккупировали, после смогли отбить, а потом он опять перешёл к Германии, только вот уже на 200 с лишним дней вроде.—задумчивым тоном пояснил Волжский. —Они... сильно пострадали?—как бы невзначай интересуется Вильгельм, сложив картинку воедино, опираясь на названия городов, и приседает рядом: всё-таки это он уронил, а не Гриша. —Ростов вошёл в десятку наиболее пострадавших городов Союза.—наверное, по интонации определив, что именно хочет услышать от него немец, отзывается Сталинград и вдруг резко поворачивает голову в сторону, заслышав чьи-то шаги недалеко от себя. —Воркуете?—улыбаясь, спрашивает Рахим, однако вместо ответа получает небольшую охапку веток, едва успевая словить её руками.—Эй, я не за этим пришёл. —Неси. Болтать меньше будешь.—недовольно произносит Волжский, лёгким движением руки поворачивая груженного Тарханова к себе спиной и слабо подталкивая вперёд.—Идём, наверное, хватит.—кивнув в сторону их временного привала, произносит он и под хруст ломающихся под ногой веточек направился вперёд. —Как же всё-таки хорошо, когда над головой не свистят пули.—закинув голову назад, с довольной улыбкой произносит Ростов и блаженно прикрывает глаза, вдыхая свежий лесной воздух.—Ну я имею ввиду, что можно что-нибудь сварганить на костре не потому что больше не на чем, а потому что этот прекрасный вкус дымки ни с чем не сравнится.—поправляет он себя, вспомнив, что в их компании не все приветствуют эту тему. —Да, особенно если можно сделать вот так.—Дарен рваными движениями отрезает небольшую горбушку от ещё совсем свежей буханки хлеба, заставляя ту сомнуться в его руках.—Всегда так делал.—проткнув упругую корочку заострённым на конце прутиком, Кубанов встаёт со своего места и приседает рядом с костром. —Und was macht er?—усаживаясь рядом с Волжским, с любопытством спрашивает Твангсте, внимательно наблюдая за тем, как Краснодар держит эту самую горбушку над огнём, ожидая пока та подрумянится. —Сейчас узнаешь.—отзывается Гриша и тоже, как и Донской, поднимает взгляд на небо, шумно выдыхая.—Хорошо, что сегодня дождя нет.—бросает он, и Ростов согласно кивает, говоря ему что-то в ответ. —Es ist bereits gekocht, warum sollte es noch einmal gebacken werden?—изогнув бровь, вновь спрашивает Калининград и ещё больше распахивает глаза, с удивлением смотря на то, как Рахим закидывает в раскалённые угли несколько картофелин и быстро закапывает их какой-то корягой которую уже успел где-то найти. —Я тебя не понял.—отзывается Сталинград, чуть нахмурившись, и краем глаза замечает, что Донской перевёл взгляд на Вильгельма, с интересом слушая немецкую речь.—Что? Уже забыл, как немцы разговаривают?—усмехается он, обращаясь к Лёше, и чувствует, как до его плеча вновь дотронулись. —Нет, просто не думал, что... он будет сидеть здесь с нами.—кивая на Твангсте, проговорил Ростов и подталкивает сапогом выбившийся из костра уголек. —Und was macht er?—вновь спрашивает Калининград, видимо, так до конца и не поняв, зачем так безжалостно поступили с «бедной» картошкой. —Вы так вообще что ли никогда не делали?—без какой-либо издёвки, на полном серьёзе спрашивает Гриша и получает в ответ отрицательное мычание Твангсте. —На, пробуй.—сняв подсушенный кусочек с уже обуглившейся ветки, отзывается Кубанов и протягивает Вильгельму ещё дымящуюся, совсем тёплую горбушку. —Будем посвящать его в нашу культуру. Сейчас костёр посильнее распалим и прыгать через него начнём.—хмыкает Тарханов и кладёт сверху костра ещё пару веток, небрежно поправляя их палкой. Вильгельм буравит взглядом данный ему хлеб. Он уже подостыл, однако обугленные местами краешки неприятно, но терпимо прижигали кожу на пальцах. Как только он поднёс горбушку поближе к лицу, то лёгкий беловатый дымок, исходивший от зарумянившейся мякоти, несильно ударил в нос. В голове сразу всплыли не самые приятные воспоминания, однако Твангсте быстро от них отмахивается и надкусывает хлеб. Во рту сразу появляется привкус дыма, словно он только что глотнул его. Корочка мелодично хрустит на зубах. В груди разливается странное тепло. «Хм, а так даже вкуснее...»