Уроки русского

Калининград готов поклясться, что всем своим существом чувствует на себе пристальный взгляд Гриши. Немец как можно незаметнее выдыхает и вновь усаживается перед газетами. За спиной слышатся шаги. Вильгельм замирает. Аккуратно положив на пол взятый в руки выпуск, он поднимает глаза и смотрит вперёд, с особой внимательностью рассматривая узоры на покрывале, лежавшем на кровати. Он не оборачивается, но каким-то шестым чувством понимает, что Волжский встал в дверях позади него, подперев плечом косяк, и продолжает буравить спину Твангсте выпытывающим взглядом. Ожидая, что Сталинград что-нибудь ему наконец скажет, Калининград вежливо выжидает минуту. Тот, однако, так ничего и не говорит, поэтому немец, слегка нахмурившись, молча продолжает складывать газеты в аккуратную стопку, оставляя тот треклятый выпуск чуть ли не самым последним. Волжский беззвучно усмехается. Вильгельм всеми силами пытается игнорировать его присутствие, и это прекрасно видно. Как и то, что что-то случилось. Не хочет говорить—не надо. Гриша в душу лезть не будет. Пока не будет. А там уж как жизнь рассудит. Он точно не помощник в душевных делах, самому бы кто помог... Поток мыслей заканчивается так же резко, как и начинается. Несмотря на все собственные слова, лёгкое беспокойство за немца остаётся. Что он мог такого вспомнить или увидеть, что чуть не забился в истерике? Волжский отмахивается от мыслей: на сегодня раздумий хватит. Тишина начинает нагнетать. Первым не выдерживает Вильгельм. Слышно, как он тяжело выдыхает. Мешкает, но всё равно немного поворачивает голову в сторону, открывая Сталинграду вид на собственный профиль. Гриша взглядом цепляется за черты лица: уголки губ немного приподняты, но сама полуулыбка грустная, как бы Вильгельм не пытался это исправить. Ровно как и глаза—они словно стали серыми, потухли. —Stimmt etwas nicht?—коротко спрашивает Вильгельм и, вернувшись к газетам, аккуратно заталкивает стопку обратно под кровать, после чего берёт кружку с уже давно остывшем чаем и встаёт с пола, стараясь не смотреть на Сталинград. —Нет. Всё так.—практически сразу отзывается Волжский лёгким и непринуждённым тоном и, оттолкнувшись плечом от косяка, подходит к кровати.—Ты ведь помнишь, что мы сегодня едем в Москву?—довольно плавно переводит тему Сталинград и цепляет пальцами книгу с чуть помятого покрывала. —Ja, ich erinnere mich.—отзывается Калининград и подносит кружку с холодным чаем к губам, отхлебывая маленький глоточек, но быстро морщится и хмуро смотрит на напиток: сладкий и холодный. Гадость. Волжский отводит задумчивый взгляд на окно. Вильгельм переживает. Обычно такие простые фразы, он старался говорить по-русски. Практика, как сам как-то объяснил Грише. Сталинград тихо вздыхает—он бы хотел помочь, но вот только как помочь, не знает. Самому кто помог с самим собой и своими тараканами разобраться. Он смотрит на Твангсте. Невольно оба встречаются взглядами. Гриша замечает в чужих глазах толику страха. Самую малость, которую невозможно скрыть, как не старайся. Он невольно вспоминает, с каким ужасом смотрел на него Кёнигсберг в их первую встречу. В груди что-то неприятно ёкает. Калининград боится его? Но он ведь ничего не делал, с чего бы ему бояться? Они ведь... друзья? Хотя, судя по глазам Вильгельма, тот, кажется, так не считает. В груди щемит. С ним и до войны не много, кто знался. Свои, южные—Рахим в особенности. А вот в послевоенный период, нет, про него судить рано. После тысяча девятьсот сорок третьего года. Более мелкие города боятся... Да и иной раз кажется, что не только они, но и довольно крупные центры старались обходить его стороной. Вот и Вильгельм, похоже, тоже боится. Твангсте замечает в чужих глазах беспокойство. Врать не будет—от этого по всему телу разливается тягучее чувство тепла. В голове настойчиво начинает крутиться мысль достать тот злополучный выпуск «Правды» и рассказать обо всём. Его довольно редко слушали, особенно в период Третьего Рейха, и Вильгельм понимает—ему просто хочется выговориться. Кому-нибудь. Другу, например, но... Считает ли Волжский его своим другом? Вряд ли. Сталинград, скорее всего не простил и не простит того, что его чуть не стёрли с лица земли. А ведь Твангсте тоже замешан в этом. Пробивает холодок. Немец немного хмурится—с чего это вдруг он винит себя? Он же не виноват. Не виноват... Калининград вдруг сильнее распахивает глаза, словно проснувшись от долгого сна и смотрит на Гришу. Тот лишь неожиданно, но мягко улыбается, видимо, сам не ожидая от себя такого. Вильгельм невольно приподнимает уголки губ в ответ. Его взгляд смягчается, и Сталинград видит, что та крупинка страха пропала, вернув чужим глазам живой блеск. А Вильгельм больше не видит того взметнувшегося Красного Знамени, поставившем на его немецкой истории крест. Лишь добрый взгляд того, кто, кажется, и правда беспокоится... —Может, прогуляемся?—Гриша перебивает мысли немца довольно неожиданным как для него, так для себя самого вопросом и, наклонив голову, заглядывает ему за спину, смотря в окно.—Да и погода позволяет. На набережную сходим. Развеемся, все-таки почти двое суток в поезде трястись.—произносит он, всё ещё учтиво дожидаясь чужого согласия, но уже попятившись назад. — Warum nicht?—пожимает плечами Твангсте, делая вид, что понял всё, что сказал Сталинград, и ставит стакан на прикроватную тумбочку, куда кстати и отправляется книга, которую Волжский принёс с собой. Названия книги он увидеть не успевает, так как её положили «лицом» вниз, но вот взгляд цепляется за какой-то белый уголок, который совсем немного выглядывал из книжонки. Калининград осторожно, словно боясь повредить книгу, подхватывает её и внимательно разглядывает заднюю обложку книги. Сразу видно, что новая. Подносит её к лицу и вдыхает аромат свежей типографской краски. Мельком улыбается и начинает открывать книгу, как вдруг она неожиданно выпадает из рук и с шелестом падает между тумбочкой и кроватью. Твангсте недовольно цыкает, закатывая глаза, и было наклоняется за ней, но в дверях показывается слегка воодушевленный Гриша. —Ты идешь? Нам ещё собраться успеть надо, на поезд к десяти.—оповещает его Волжский, потарапливая его, и тянет вперёд руку, в которой держит верхнюю одежду Твангсте. Он принимает пальто из чужих рук и, кажется, совсем позабыв о книге, оставляет её на полу, по пути накидывая одежду на плечи и выходя из комнаты вслед за Сталинградом.

***

—Es ist schön...—с улыбкой тянет Калининград и, присев практически рядом с водой, бережно дотрагивается кончиками пальцев до водной глади, медленно рассекая её на несколько волн. Вода не очень приятно опаляет руку слабым холодком, однако кожа довольно быстро привыкает к резко поменявшейся температуре. Немец наполовину погружает кисть в быстрое течение реки и аккуратно ведёт ею в сторону, против течения, разрезая небольшие волны. Вода приятно просачивалась между пальцев, громко журчала. Даже на душе как-то спокойнее стало. Вильгельм делает глубокий вдох, блаженно прикрыв глаза. Прохладный речной воздух успокаивал беспокойные мысли, прекращая этот бесконечный, порядком надоевший гул в голове. Твангсте тянется носом к небу, подставляя лицо приятным касаниям ветра, и довольно улыбается. —Да, наша Волга красивая.—согласно кивает Гриша и осторожно усаживается на берег совсем рядом с Калининградом, почти касаясь воды.—А как называется твоя главная река?—с пару секунд помолчав, спрашивает он и переводит взгляд на немца, который, оглянувшись назад, тоже садится рядом, перебирая в мокрых руках мелкие камушки перемешанные с песком. —Прегель.—отзывается Вильгельм, положив руку себе на плечо, но тут же хмурится, заметив, что прилипший к ладони песок остался на одежде, и небрежно стряхивает мусор кончиками пальцев. —Точно.—кинув в воду камушек, слабо кивает Волжский и резко замолкает, вновь над чем-то задумавшись.—Я читал.—уже немного тише бормочет он и молча усмехается: в голове всплыли воспоминания о сегодняшнем «происшествии».—Видел. В газете.—как бы невзначай добавляет Гриша и искоса наблюдает за чужой реакцией. Вильгельм, однако, на это никак не реагирует. Точнее сказать, пытался не реагировать. Прежде чем он отворачивается, Гриша лишь успевает заметить, как улыбка пропала с его лица. Калининград, заправив мешающую прядь волос за ухо, поджимает ноги к груди и крепко обнимает их. Старательно утыкается носом в колени и шумно выдыхает, словно только что тащил на себе что-то очень тяжёлое. Волжский тихо сглатывает. Рука сама поднимается с песка и неуверенно тянется к чужим плечам, но... Гриша жмётся. Рука ещё пару раз колеблется, не решаясь дотронуться до немца, и опускается за спиной Калининграда. —Ты... Сильно скучаешь?—чуть наклонившись вперёд, тихо спрашивает Сталинград, но Твангсте, кажется, не слышит его: лишь грустно смотрит на течение Волги и молчит. Правда не слышит или...? —Виль.—чуть настойчивее зовёт он, и слышит тихий, слегка недовольный вздох. —Мм?—наконец отзывается Твангсте и, вдруг нахмурившись, смотрит далеко вперёд, словно пытаясь заглянуть аж за горизонт, и вдруг резко оборачивается, кинув быстрый взгляд на слегка опешившего Гришу.—А сколько время?—вдруг спрашивает он и поднимает взгляд на уже почерневшее вечернее, почти ночное небо. Волжский сначала недоуменно смотрит на Калининград, явно не поняв, к чему тот задал этот довольно неожиданный вопрос, но практически через мгновение его озаряет внезапная мысль. Поезд.

Der Zug

***

Калининград, тяжело дыша, практически падает на свою полку и всей пятерней приглаживает растрёпанные после быстрого бега волосы. Видимо, что-то вспомнив, он усмехается и громко сглатывает, чувствуя, что рот начинает напоминать Сахару—было бы неплохо попить. Во второй руке он бережно сжимает ту самую книжку, которая так не кстати упала на пол. Как позже объяснил Гриша, именно там и были билеты, великодушно купленные Московским. Билеты, которые они искали два битых часа, перевернув в доме всё, что можно было перевернуть. —Я же сказал, что успеем.—аккуратно закрывая дверь-купе, довольным тоном произносит Сталинград и глубоко вдыхает, пытаясь привести слишком учащённое дыхание в норму. —Wenn ich nicht gewesen wäre, hätten wir es nicht geschafft.—вальяжно развалившись на своём месте, с улыбкой хмыкает Вильгельм и немного задирает нос вверх, словно пытаясь этим показать своё превосходство над Волжским, однако тот лишь усмехается на это. —Если бы не ты, нам бы и не пришлось бы их искать.—парирует Гриша в ответ, на что получает недовольное цыканье в ответ, и садится напротив немца, на что-то быстро глянув в окно. —Wenn du sie nicht in ein Buch gesteckt hättest, wären sie nicht verloren gegangen.—вновь переходит в наступление Твангсте и показательно начинает с неким пренебрежением рассматривать тыльную сторону своей руки. Дверь в купе вдруг резко хлопает. Гриша и Вильгельм, не сговариваясь, замолкают и, быстро переглянувшись, настороженно смотрят на неё. Волжский не до конца её закрыл? Или это кто-то снаружи попытался её приоткрыть, но вдруг резко закрыл? Твангсте чувствует, как по коже пробежал холодок. —Я эту книгу для тебя принёс, так что это ты виноват.—перебивая внезапно повисшую в купе тишину, вновь отзывается Сталинград и взглядом указывает на неё.—Вот так стараешься для других, а они потом тебя во всех смертных грехах обвиняют...—притворно-обиженным тоном тянет Гриша и, прислонившись головой к стенке вагона, с грустью смотрит в окно. —Тебя в театр надо, актёр.—усмехается Калининград на ломанном русском, и Волжский, не сдержавшись, тихо смеётся от собственной несерьёзности. Дверь вновь начинает угрожающе греметь, а потом и вовсе раскрывается, запуская во внутрь проводницу, которая что-то увлечённо рассказывала новым пассажирам, стоящим за её спиной. Твангсте прикусывает язык и замолкает—не хватало ещё при них что-нибудь сказать по-немецки. Иначе до Москвы он, скорее всего, не доедет. Женщина пропускает вперёд себя древнюю старушку и принимает из рук девушки, видимо родственницы, её чемодан, решив помочь пожилому человеку упаковать его под полкой. Следом в купе заходит парень. Он невольно смотрит на Вильгельма. Тот от его взгляда мнётся и вовсе отворачивается к окну. Пассажир что-то тихо говорит старушке и садится на край полки, где сидел Твангсте, однако надолго там не задерживается—помогает проводнице с чемоданом, который категорически не хотел помещаться под полкой. Волжский, всё это время с интересом разглядывавший их временных соседей, вдруг переводит взгляд на Вильгельма. Немец, если не обращать внимания на то, что он чуть ли не весь вжался в стенку вагона, выглядел спокойным. Гриша хмурится и как бы невзначай заглядывает под стол, который разделял их с Калининградом. Цепляется взглядом за чужие руки и... Что и требовалось доказать—пальцы немца опять нещадно, чуть ли не до хруста заламывали друг друга. Волнуется. Сталинград, оглядевшись, встаёт со своего места и, выразительно покашляв, как бы невзначай легонько отталкивает парня в противоположную от полки Твангсте сторону. Новый сосед лишь хмуро смотрит на него, но не возражает—садится рядом с бабушкой, которая расхваливала проводницу. Вильгельм облегченно выдыхает и пододвигается ближе к Грише—если бы он знал, как Калининград сейчас ему благодарен. —Спасибо.—шёпотом бросает Твангсте, на что Гриша лишь слабо кивает и прикрывает глаза: поезд начинает двигаться. —Та-ак...—вдруг тянет грозный женский голос, и Гриша с Вильгельмом невольно оглядываются на источник звука и не ошибаются: обращались именно к ним.—А это не вы, два тунеядца, в тот раз с отбывающего от станции поезда на ходу вышли?—она прищуривает глаза, и сложив руки на груди, внимательно оглядывает каждого из парней с ног до головы, отчего обоим становится неуютно.—Кто-то из вас мне ещё вслед пожелал хорошего дня. —Ну-у...—неуверенно тянет Волжский и, запнувшись, мимолётно переглядывается с Твангсте, который, кажется, ничего из слов проводницы не понял.—Это самое, мы просто... —Спасибо. Тот день и правда был довольно хороший.—в мгновение ока грозный вид женщины пропадает, а вместо серьёзного каменного лица светится хитрая улыбка.—Только постарайтесь больше так не делать, хорошо?—добавляет проводница и, дождавшись кивка Гриши, выходит из купе. —Я уж было подумал, штраф заставят платить.—с некоторым облегчением произносит Волжский, обращаясь к Вильгельму, который, похоже, тоже малость испугался, когда понял, что к чему, и краем глаза замечает, что их сосед по купе полез на верхнюю полку.

***

—Сынок, чего ты маешься, ложись да спи.—прерывая слишком долгую тишину, произносит старушка, сидящая напротив Гриши.—Уж мы у тебя точно ничего не украдём, да и тебя друг твой посторожить может... Бабушка уже пару часов наблюдала за бесконечными попытками Волжского заснуть, только вот поняла она всю эту ситуацию не совсем правильно—Сталинград был бы просто безумно рад просто спокойно поспать, но вот только... грохот. Стоило Грише прикрыть глаза на пару минут, так перед глазами сразу начинали вырисовываться страшные картины войны. Это его давнешняя проблема—не может он под грохот спокойно спать и всё тут. Кошмары сразу настигают и без того усталый разум, не оставляя ни единого шанса на сон. —Спасибо за беспокойство.—вежливо кивает Гриша и немного меняет позу, присаживаясь поудобнее.—К сожалению, не могу уснуть в поезде, всё... слишком громкое. Старушка понимающе кивает ему, а Калининград опять в который раз пробегает глазами по одной и той же строчке, даже не пытаясь найти смысл этого предложения. Вместо этого он внимательно слушает, что говорит Сталинград. Ему уже тогда, когда они ехали из Москвы в Сталинград, было интересно, почему Гриша так себя изнуряет и не спит именно в поезде. Ответ на этот вопрос так-то был найден тогда, во время грозы. И судя по реакции Волжского на тронувшйся поезд стало ясно, что эти огромные машины тоже входили в список страхов Сталинграда. Вильгельм вдруг отвлекается от своих раздумий—как оказалось женщина обратилась к нему. —Сынок, тогда ты почитай нам вслух, пожалуйста. Вечерок скоротаем да настроение на ночь хорошее останется.—улыбаясь просит бабушка и с особой аккуратностью ставит свою палочку, на которую опиралась при ходьбе, в сторону. —Я...—начинает было немец, но тут же прикусывает язык: в тот раз, когда он ответил, его чуть всего не переломали, грозясь убить.—Я не.. —Не сможет он прочитать. Это студент прибалтийский, после войны к нам приехал, с русским языком плоховато пока.—не открывая глаз, легко и непринуждённо, словно это чистой воды правда, отзывается Гриша, видимо, заслышав неуверенный голос немца, и поспешил немцу на помощь, пока тот опять не попал в какую-нибудь передрягу. —Ничего, пусть попробует.—старушка мило, по-матерински улыбается и одобряюще кивает в конец растерявшемуся Вильгельму. Твангсте сглатывает и перелистывает на пару страниц назад, возвращаясь в начало. Глубоко вздыхает, набирая в грудь воздуха, и тихо-тихо, чтобы его акцент не был так слышен, начинает бормотать, пытаясь читать русские слова более бегло. Через некоторое время старушка просит его читать погромче, и Калининграду ничего не остаётся, как молча повиноваться и прибавить громкость. Со временем язык привыкает к чужому произношению, и слова из ломанных становятся уже более мелодичными. Старушка лишь изредка вставляет свои комментарии и посмеивается над некоторыми моментами. Очередная страница подходит к концу, и Вильгельм уже было тянется к уголку, дабы перелистнуть листы, но на правую руку вдруг наваливается что-то тяжёлое. Немец удивлённо распахивает глаза и поворачивает голову в сторону—на его плечо с преспокойным выражением лица свалился Гриша. Вильгельм вовремя замечает, что тот спит по-настоящему, не притворяясь. Твангсте с пару секунд лишь продолжает пялиться на внезапно заснувшего друга. Можно ли записать эту маленькую победу себе на счёт? Чтож немцу хочется верить, что это именно он поспособствовал, так сказать, чужому вполне спокойному сну. —Ну вот, а говорил, что уснуть не может.—довольно улыбнувшись, проговаривает бабушка и, махнув рукой, мол, всё, хватит, кряхтя закидывает ноги на полку и отвернулась от «прибалтийского студента», готовясь ко сну.

***

Калининград просыпается от дикой жажды. В вагоне было бы довольно темно, если бы не бледные лучи луны. Немец сонно оглядывается по сторонам—отовсюду слышно лишь тихое сопение спящих. В том числе и Гриши. Вильгельм, более-менее проснувшись, переводит взгляд на него—тот, всё ещё удобно расположившись возле Калининграда, крепко спал. Твангсте невольно усмехается—Волжский прекрасно сошёл бы за одеяло. Большое одеяло. Организм заспанными мыслишками всё равно не переубедишь, поэтому он продолжал всё также на неистово требовать воды. Вильгельм вздыхает—вставать и идти куда-то на поиски воды не очень-то и хотелось, однако попытка уснуть не увенчалась успехом. Калининград недовольно цыкает и протяжно зевает. Окидывает Гришу оценивающим взглядом—такую тушку он точно не поднимет, поэтому с его стороны было принято решение просто... выскользнуть из под него... Тц, и о чём вообще думает и что делает столица Великого Прусского государства? Как ни странно всё задуманное пошло как по маслу—он смог выбраться из «сталинградского плена» и тихо, не разбудив остальных, подходит к двери и аккуратно отодвигаете её в сторону. Практически на цыпочках выходит в коридор и также тихо прикрывает дверь—дело оставалось за малым, просто найти воду и вернуться в нужное купе.

***

—Мы слышали, ты тут по-немецки балакаешь, фриц...