Уроки русского

—Мы слышали, ты тут по-немецки балакаешь, фриц... Вильгельм невольно содрогается от неожиданно раздавшегося за спиной чужого голоса и замирает, тихо сглотнув. И сколько раз ему надо ещё наступить на одни и те же грабли, чтобы наконец запомнить, что не стоит появляться одному в... вообще везде, в любой точке Союза, кроме квартиры Волжского? Он точно не скажет сколько, но где-то в глубине души понимает, что сегодня ему крайне доходчиво объяснят это. Убить, не убьют— у них во всяком случае не получится, но вот побить... Дыхание Твангсте становится более прерывистым, несмотря на то, что он всеми силами пытался держать себя в руках. Тихо выдыхает и медленно поворачивается лицом к окликнувшему его парню. Их оказывается двое, и Вильгельм чувствует как от сердца отлегает—появляется хоть какая-то возможность отбиться. По крайней мере, это не толпа разъяренных взрослых. Он окидывает их внимательным взглядом—совсем ещё молоденькие, лет семнадцати, не попали, так сказать, на фронт, но пороху вкусить хочется, как отцам, а может и старшим братьям. А тут ещё и «фриц» вовремя подвернулся—об него-то кулаки и можно почесать. А ведь Калининград их где-то видел. И совсем недавно... Точно, они сидели в своём купе, когда Вильгельм и Гриша только садились в поезд. Твангсте тогда ещё что-то полушутя бросил Сталинграду, и... Вильгельм удивлённо распахивает глаза—так вот кто стучал дверью в их купе. Они, по всей вероятности, уже давненько засекли его, но... как узнали, что он вышел? Неужели следили? —Ну и? Долго молчать будешь?—уже намного грубее спрашивает второй парнишка и многозначительно щёлкает костяшками, хищно переглядываясь со своим дружком.—Или язык проглотил, немец.—ехидно усмехается он, однако Твангсте, кажется, на это никак не реагирует, лишь, не сводя глаз, смотрит на них обоих, словно изучает. —Selbst wenn ich etwas sage, wirst du es trotzdem nicht verstehen.—парирует в ответ Калининград и, чуть прищурив глаза, ядовито улыбается, выпрямляясь и принимая более грозную стойку. Оба парня тут же изменились в лице. Издевательские ухмылки медленно сползли с их лиц. В глазах пыхнул злобный огонёк. Они, разумеется, и правда ничего не поняли, но по интонации сразу стало понятно—иноязычный собеседник явно нарывается. Парни переглядываются, и один из них делает шаг вперёд, что-то невнятно бормоча. —Я смотрю, ты больно храбрый после сорок пятого.—хмуро цедит он, презрительно смотря на Калининград исподлобья, и подходит ещё на шаг, значительно сокращая расстояние между ними.—Не боишься, что... Договорить он не успевает. Лишь сгибается напополам от неожиданного удара в область живота. Поднимает руку и невольно цепляется за плечо ударившего его Вильгельма, чтобы не упасть. Твангсте, однако, такого жеста не оценил—схватил наглеца за запястье и быстрым движением вывернул парню руку, разворачивая его к себе спиной. Второй испуганно распахивает глаза, смотря на немца. Калининград поднимает взгляд на него и с хладнокровным видом толкает в его сторону скрученного друга. Тот на всех порах врезается в парня и, упав, растягивается в коридоре. Его друг, краем глаза увидев, что упавший кряхтя поворачивается с боку на спину, придерживая рукой ноющее плечо, вновь кидает взгляд в сторону, прямиком на Твангсте. Вильгельм смиряет младшего упрекающим взглядом и делает шаг вперёд, дабы поскорее уйти отсюда. Парнишка испуганно шарахается от него и, вжавшись в стенку, пропускает немца. Однако, на этой ноте от Калининграда не отстают. Заметив, что Твангсте идёт прямиком к нему, удачно улетевший от чужих рук быстро, несмотря на тянущую боль в плече, поднимается на ноги и прыжком накидывается на Вильгельма. —Вы чего тут творите?—грозно раздаётся за спиной окончательно растерявшегося паренька, который, честно говоря, ничего толком не понимал да и вовсе не хотел вмешиваться в чужую драку.—Я сейчас позову кого-нибудь, а ну-ка быстро расцепились!—уже громче кричит женщина и вцепляется в плечи юнца, который, яростно размахивая кулаками, пытался попасть по своему обидчику. Вильгельм лишь краем глаза успевает заметить, что это та самая проводница, которая сделала им предупреждающий выговор, и успевает немного приподняться, прежде чем его снова, чуть ли не всем телом, приложили о пол. Боль волной проходит по нему и словно заставляет моментально проснуться, как от ледяной воды. Он, параллельно блокируя предплечьем очередной удар оппонента, хватается за чужой воротник и рывком стаскивает его с себя, меня их местами. —Успокойтесь!—вновь в приказном тоне бросает проводница и невольно отшатывается на пару шагов в сторону, ибо её буквально чуть не снесли с ног.—Иди приведи кого-нибудь, чего стоишь, как истукан!—на мгновение оторвавшись от сцепившихся парней, женщина вдруг толкает застывшего в оцепенении юношу в сторону коридора, а, спровадив его, вновь возращается к проблеме.

***

—Что у них там происходит?—тихо, сквозь сон, бормочет старушка и слышит от внука, что преспокойно спал на верхней полке, тихое «спи-спи», а после и его слабое, еле слышное похрапывание. Гриша её слов, по всей вероятности, даже не слышал, лишь поворачивается на спину, запрокинув голову назад, и шумно выдыхает, положив руку себе на лицо, словно пытаясь спрятаться от солнца или света. На мгновение в купе вновь повисает тишина. Однако, продолжается это недолго, и через мгновение дверь в номер с диким грохотом отодвигается, а на пороге возникает тёмный силуэт. Бабушка, кряхтя поворачивается на спину и привстает, сонно мигая и смотря на тень, стоящую в дверях. С верхней полки мгновенно спрыгивает её внук—такой же сонный, как и старушка, из-за чего слегка пошатывается после прыжка, но быстро берёт себя в руки и крепко встаёт на ноги. Волжский довольно быстро приподнимается на локтях, мгновенно проснувшись, и тоже недоуменно смотрит на силуэт не до конца проснувшимся взглядом. Старушка от такого зрелища невольно перекрестилась и что-то невнятно пробормотала, держась за сердце. —Там ваш друг это, с Петькой, и они это...—невнятно бормочет парнишка, обращаясь явно к Сталинграду: он точно знал, что тот немец из этого купе, не зря же они его весь вечер пасли. Гриша удивлённо распахивает глаза и, рывком повернувшись на бок, судорожно начинает шарить по полке рукой—он и не заметил, что Твангсте и вовсе нет рядом. И куда он опять вляпался? —Ну Вильгельм...—тяжело выдохнув, недовольно бросает Волжский, быстро вскочив со своего места, отчего парнишка вновь шарахается, и мгновенно пропадает в коридоре. Мужчина недоуменно переглядывается со своей бабушкой и, получив одобрительный кивок, спешит за своим соседом по номеру, отчего юноша вновь шарахается под чужой недоуменный взгляд и быстро семенит за старшим.

***

Калининград слишком поздно ловит себя на мысли, что то, что он сейчас хочет сделать неправильно, но... как удержаться от желания врезать по самодовольной морде, которая думает, что может говорить, что хочет, и делать, что хочет. В мире не всё так просто, и пора бы парнишке понять это. Раз и навсегда. Немец только размахивается для единственного своего удара, но вдруг чувствует, как его запястье хватает женская рука, а кто-то обхватывает его корпус и, настолько резко тянет его назад, что из лёгких выбивается весь воздух. Спасённый юноша своей удачи, видимо, не понял, ибо, только почувствовав свободу, вновь кидается на Твангсте, но зацепиться как-либо не успевает, ибо его перехватывают его же друг и ещё какой-то мужчина. Взъерошенный Вильгельм, тяжело дыша, презрительно смотрит на своего обидчика и немного подаётся вперёд, видимо, поддавшись последним каплям адреналина в крови, но его тут же несильно потряхивают, пытаясь привести в себя. Парень, стоящий напротив него, принимает более яростные попытки освободиться, однако у него ничего не выходит так же, как и у его оппонента. —Отродье фашистское... Нацист проклятый.—злобно кидает парнишка, поняв, что его всё равно не отпустят и пытаясь, хоть как-нибудь задеть немца. Вильгельм утробно рычит и вновь пытается настигнуть своего обидчика, однако чужая рука сильнее сжимается на чужом плече, волей-неволей заставляя его остановиться. Твангсте, тем не менее, это тормозит ненадолго, и он, равно как и его соперник, пытается вновь рвануться к нему. Осуществить задуманного не получается, ибо он чувствует, резкую боль в плече—его руку резко, практически безжалостно заламывают за спину, всё больше обездвиживая немца. —Совсем с ума сошли, драки в нашем поезде устраивать удумали. Будь моя воля я бы вам...—проводница, всё ещё тяжело дыша, видимо, от внезапно накатившего страха, погрозила обоим кулаком. Парень на это высокомерно фыркает, чем, собственно, и привлекает к себе лишнее внимание со стороны женщины. Та, поддавшись злости, несильно размахивается и влепляет наглецу звонкую пощёчину. В стороне не остаётся и Твангсте—женская рука тут же касается и его щеки, оставляя обжигающий след на коже. «Профилактическая мера» окончательно возращает Калининград в себя, и он тяжело выдыхает. —Нет, ладно он, но вы...—женщина обращается к Вильгельму, на что тот вынужденно поднимает глаза, внимательно смотря на неё.—Вы же интелегентный человек. Прошли бы мимо, и оставили его со своими тараканами, зачем сразу распускать кулаки.—проводница быстро махала возле своего лица руками, словно ей не хватало воздуха.—Так, быстро все по своим местам. И чтобы до утра я вас не видела и не слышала. Калининград с облегчением выдыхает, когда чувствует, что его руку наконец отпустили. Его противника тоже отпускают. Он, не сводя глаз с немца, потирает затекшие мышцы и, высоко подняв голову, проходит мимо. Не забывая, конечно, задеть его плечом. Вильгельм сжимает кулаки, но ничего не делает в ответ. Да и не позволили бы, даже если бы захотел—Волжский, провожая взглядом парней, придерживает его одной рукой за плечи. Как только все выходят, Твангсте начинает идти за ними, но настойчивая рука Сталинграда останавливает его. —И что это было?—хмуро спрашивает он, переведя взгляд со спины уходящих прямо на Калининград, который лишь недовольно закатил глаза. —Er ist selbst schuld.—коротко кидает немец и, отдернув своё плечо от чужой руки, идёт вперёд, к своему купе, не дожидаясь Гришу.

***

—Чего же ты так, студент? Вроде посмотришь, спокойный парень, а тут на тебе.—не успевает Вильгельм войти в купе, а мужчина закончить рассказывать своей бабушке то, что произошло, как вдруг старушка начинает причитать, громко охая и вздыхая.—Как же так... Вильгельм многозначительно смотрит на Гришу и кивает на свою не совсем желательную собеседницу, после чего вновь переводит взгляд на старшую, которая, вот-вот, и начала бы его отчитывать. —Ему очень жаль, что так получилось.—медленно отведя глаза от немца, не совсем уверенно произносит Сталинград, но, получив положительный кивок от самого Твангсте, продолжает.—Он просит у вас прощения, что побеспокоил ваш покой. Больше такого не повторится.—внимательно смотря на Вильгельма, проговаривает Гриша. —Ладно, хоть сам цел остался.—махнув рукой, отзывается старушка и, услышав, как внук на верхней полке вновь засопел, провалившись в сон, протяжно зевает.—Надеюсь, что остаток ночи пройдёт без приключений.—всё тише и тише выговаривая слова, пробормотала старушка и медленно повернулась на бок. Гриша и Вильгельм переглядываются. Твангсте приглаживает растрёпанные после драки волосы и тихо выдыхает. Сглупил. И признаёт это. Можно было избежать этого, хотя... Если драка неизбежна, то почему бы не ударить первым? Ну Калининград так и сделал и вообще... —С тобой всё хорошо?—уже намного спокойней спрашивает Волжский, мимолётно оглядывая друга на наличие крови. —Да, всё хорошо. Спасибо.—шепотом, чтобы не разбудить остальных, отзывается немец и кидает взгляд на окно, за стеклом которого быстро проносился мир. Задумывается. Какое-то странное ощущение селится в душе. Словно чувство тревоги, но... Из-за чего? Твангсте отмахивается. Явно ни к чему хорошему.

***

—Гриш, внучок, подойди.—кричит старушка чуть ли не с другого конца перрона и машет рукой, подзывая обоих парней к себе, на что те кратко переглядываются: обижать такую чудесную бабушку, которая всю оставшуюся дорогу веселила их своими историями из жизни и различными байками, не хочется, потому они покорно плетутся к ним. —Что-то случилось?—спрашивает у неё Волжский, как только равняется с ними, и тянет руку её внуку, которому ждать бабушку не очень хотелось, но куда деваться? —Нет, что вы, что вы? Всё просто прекрасно.—старушка вдруг ныряет руками в свою, кажется, бездонную сумку, что-то быстро ища в ней.—Да где же он...—тянет она и поправляет сползавшие с переносицы очки, пока Вильгельм с интересом изучает содержимое своеобразной котомки.—Ах вот же он.—с тёплой улыбкой произносит бабушка и выуживает из сумки длинный красный шарф, после чего ловким движением рук аккуратно складывает его и протягивает Волжскому. —Не стоит, вам нужнее.—Гриша отнекивается и совсем слабо отталкивает мягкие старушечьи руки с презентом от себя, однако бабушка что-то быстро бормочет и буквально насильно вручает шарф Сталинграду. —Отказы не принимаются.—на корню пресекая все попытки отвертеться, отрезает старшая.—На память. Ничего не убудет от нас, если вы возьмете этот шарфик... —Ба, пошли уже, опоздаем на автобус.—недовольно кидает мужчина, стоящий позади, и берёт чемоданы в руки, показывая тем самым, что ждать больше он не собирается. —Ну ладно, в добрый путь, может когда-нибудь ещё встретимся.—солнечно улыбается женщина и не спеша идёт к внуку, который остановился, дабы бабушка вовсе не отстала от него. —Was für gute Leute.—приподняв уголки губ, произносит Твангсте, смотря неторопливой старушке вслед, и оборачивается к Грише.—Und ich würde den Schal nicht aufgeben. Du scheinst deiner Großmutter wehgetan zu haben. —Нет, таких как она трудно обидеть.—отзывается Волжский, надеясь, что он правильно понял его, и протягивает аккуратно сложенную полочку ткани немцу.—Держи. Пусть на память будет. —Sie haben es dir gegeben.—хмурится Калининград и к вещи не тянется, хотя пару мгновений назад утверждал обратное. —Держи, а то обижусь.—улыбается Гриша и так же, как и ему несколько минут назад, насильно вручает ему шарф, который Твангсте, «нехотя», принимает.

***

—Warum hat mich Moscowskiy wohl gerufen?—совсем тихо, чтобы его услышал только Сталинград, спрашивает Вильгельм и косится на прошедшего мимо них мужчину, который, кажется, и не заметил, что около него говорят по-немецки. —Не могу сказать. Мало ли там своих причуд.—пожимает плечами Гриша и, быстро оглядевшись, поворачивает направо. Направо поворачивает и сам Твангсте. Как оказалось, за углом тоже были люди, которых они с Гришей заметили довольно поздно. Вильгельм чувствует, как он в кого-то врезается и делает пару шагов назад, дабы увидеть, кого он чуть не сбил. Немного поднимает голову и встречается с таким же взглядом жёлтых глаз. Совсем как у него. Смоленск смотрит на немца немигающим взглядом и громко сглатывает. Москва, стоящий рядом, настороженно переглядывается со Сталинградом, ожидая дальнейшей реакции обоих. Рука Смольного вдруг взметнулась вверх. В ту же секунду слышится глухой удар и грохот костей о пол. —Смоленск!—возмущённо восклицает Московский и пытается оттащить его хотя бы на пару шагов назад, ибо тот всё рвался к Калининграду. —Это же Берлин! Вы совсем что ли с ума сошли? Немцам тут не хватало ещё расхаживать.—тяжело дыша от накатившей ярости, воскликнул Лёша и вновь попытался вырваться из рук Московского. —Не Берлин это.—отзывается Волжский, прикрывая собой окончательно ошалевшего от таких поворотов жизни Вильгельма, который только поднялся на ноги после столь неожиданного удара. Да и ударил он от души, хорошо, что хоть челюсть не сломал.—Калининград это. Наш он, свой.—Сталинград под напором старшего пятится ещё на пару шагов назад, пытаясь хоть как-нибудь спрятать Твангсте от Смоленска. —Какая разница, тот же фашист. Да и то, что его присоединили, не делает его своим.—холодно кидает Смольный и склоняет голову набок, пытаясь хотя бы увидеть этого «своего».—Правильно делаешь, что боишься, фриц. —Смоленск, успокойся. Калининград наш советский город, и тут уже ничего не поменять. Остаётся только смириться.—хмуро кидает Москва, вставая уже между Смольным и Волжским, дабы и эти ненароком не сцепились.—Вот Сталинград смирился и живёт спокойно... —Поживешь с вами спокойно, как же.—хмуро бросает Гриша и, когда Алексей отходит на довольно безопасное от них расстояние, поворачивается к Вильгельму.—Ты как?—обращается он к Твангсте, и тот, усмехнувшись, обхватывает свою челюсть и аккуратно пытается ей шевелить. —Es gab bessere Momente.—с улыбкой хмыкает он и аккуратно касается разбитой губы.—Und wie oft werde ich diese Woche noch einmal geschlagen? —Ещё и нос, похоже, разбили.—делает вывод Гриша и уже обыденно тянется к внутреннему карману верхней одежды, выуживая оттуда платок.—Держи. —Хах, спасибо...—благодарно кидает Калининград и задумывается: пора бы и самому начать таскать платок... и бинты, раз его так любят. Смоленск смеряет его ещё одним взглядом, который так и говорил, что он его ненавидит всей душой. Твангсте сглатывает и подходит поближе к Волжскому, стараясь стоять как можно плотнее к нему. —Идёмте, и так времени много потеряли.—махнув рукой в сторону своего кабинета произносит Миша и на всякий случай пропускает Смольного чуть первее себя. —Где же твоя смелость, которую ты нам показал в поезде?—чувствуя, что Вильгельм буквально жмётся к нему, тихо усмехается Гриша, за что довольно сильно получает по ребрам. —Nun, diese beiden Jungs sind nicht Smolensk. Ich kann ihn im Eins-gegen-Eins-Kampf definitiv nicht besiegen.—так же тихо, как и Волжский поясняет Калининград и невольно дёргается, когда Смольный начинает говорить что-то Москве. —Так, вы двое останьтесь здесь.—Московский довольно грубо останавливает Лёшу, который явно рассчитывал на то, что сможет поприсутствовать во время важного разговора с... этим фрицем, и кивает Калининграду, приглашая его в кабинет. Вильгельм, несмотря на внешнее спокойствие, украдкой кидает беспокойный взгляд на Волжского. Тот лишь совсем немного приподнимает уголок губ—если честно, сам не знал, чего ожидать от Московского. От того на душе становилось как-то неспокойно. Незаметно выдохнув, Твангсте заходит в кабинет и пропадает за его дверями. —Ты не знаешь, зачем он позвал Вильгельма?—как бы невзначай спрашивает Сталинград, обращаясь к Смоленску, который всё ещё прожигал взглядом дверь, за которой скрылись Москва и Калининград. —Нет.—отрицательно махнув головой, отзывается Смольный, пожимая плечами.—Об этом, наверное только Миша знает да Ленинград. Он же ему всё докладывает.—хмуро произносит он и складывает руки на груди.—А тот, наверное, половине Союза всё разболтает... Гриша дальше не слушал. Прислонился к стенке спиной и медленно сполз по ней—на вторую ночь в поезде поспать не получилось, поэтому сейчас, здесь, в тишине, так клонило в сон. Волжский и сам по итогу не замечает, как проваливается в сон.

***

—Гриш, там что-то происходит.—Сталинград медленно открывает глаза, когда его кто-то настойчиво толкает в плечо, и невольно зевает, параллельно пытаясь вслушаться в слова Смоленска и понять их. —Что? Где происходит? О чём ты?—сонно бормочет Волжский и медленно поднимается с пола, всё ещё пытаясь полностью проснуться и начать хоть что-то понимать. Дверь в кабинет вдруг распахивается. Смоленск и Сталинград одновременно переводят взгляд на неё и, Гриша, мягко говоря, опешивает от увиденного. Из кабинета Вильгельма выводят два мужчины в форме. Сам он закован в наручники, и явно зол. Нет, не из-за наручников. Чем-то его задели. По нему видно. По крайней мере, Грише так кажется. Твангсте кидает на Волжского последний взгляд и, кажется,хочет что-то сказать, но ему не дают— просто-напросто толкают вперёд, не давая оборачиваться. Гриша провожает троицу недоуменным взглядом. Следом из кабинета выходят Невский и Московский. —И как это понимать?—ошарашенно спрашивает Волжский, указывая рукой в ту сторону, где пару мгновений назад за углом пропали Калининград и его сопровождающие. —Можешь со спокойной душой ехать домой. Если придётся, то мы лично привезем его в Сталинград, а пока пусть побудет здесь.—холодным, ровным тоном поясняет Михаил, внимательно смотря в ту сторону, в которую, собственно и указывал Гриша.—Может передумает...

***

Твангсте довольно грубо заталкивают в первую камеру на их пути и с грохотом запирают за ним толстую металлическую дверь. Он злобно смотрит себе за спину. —Чтоб вас...—по-русски цедит он, искренне надеясь, что его услышали, и отходит на пару шагов от двери. —Oh, unser liebster Königsberg spricht bereits Russisch... Калининград удивлённо распахивает глаза и резко оборачивается на звук.

***

—Можно один билет до Сталинграда?