Уроки русского

Девяносто первый год двадцатого столетия — богатый на события, такой же бурный и неспокойный, как и весь век в целом — подходит к концу. Декабрь. Впереди новый год, а с ним и новая страна, новая эпоха, новые проблемы. Новое расставание. И что-то подсказывало, что в этот раз оно продлиться намного дольше. И оба это прекрасно понимают, только вот… Твангсте рвано вздыхает, прерывая на мгновение молчание — слова от этого понимания ещё больше застревали в горле, образуя тяжелый ком, от чего дышать становилось всё тяжелее. Забитый людьми перрон. Вокруг стоит ужасный гул, но ни Волжский, ни Твангсте, кажется, не слышат многоголосую толпу. Стоят друг напротив друга, позволяя шуму поглощать беспокойные мысли, что кричали в голове. А они молчат, отводя взгляд — куда угодно, лишь бы не смотреть вперёд. На дорогого человека перед собой. На того, кого увидеть в ближайшее время, возможно, и вовсе не получится. И не в ближайшее тоже. Гриша поднимает голову — женский голос объявил посадку на Москву. — Это мой. Я пойду, — тихо произносит Волжский и, спрятав руки в карманы верхней одежды, неспешно идёт к поезду, где уже успела столпиться куча народа. — До встречи, — не оборачиваясь, бросает он и прикрывает глаза, чувствуя, как неприятно сдавливает грудь. — До встречи, — шепчет вслед Калининград, не поднимая головы. Голос неприятно дрогнул, однако Волгоград этого не слышит. Тяжёлые мысли поглощают настолько, что он не замечает, как подходит его очередь. Проводница нетерпеливо окрикивает его, пока её перебивает пронзительный гудок, что-то оповещал об отбытии поезда. А Гриша, совсем не разобрав её слов, растерявшись, чувствует, как кто-то уткнулся ему в плечо. Твангсте, что-то быстро и сбивчиво шепчет. Словно забывает русский — слова спутываются, не неся никакого смысла, перебиваются посторонним шумом, размываясь в общем гуле. Волгоград лишь шумно выдыхает и обнимает его. Крепко. Словно в последний раз. Надеясь, что не в последний. И одну-единственную фразу всё-таки разбирает: — Ты только пиши, хорошо? — Товарищи! — испуганно взвизгивает девушка, хватаясь за поручень, когда поезд резко трогается с места. — Скорее! Колёса начинают постукивать по рельсам, довольно быстро набирая темп. Твангсте кидает мимолетный взгляд на отбывающий поезд и беспокойно смотрит на Гришу. — Я скоро вернусь, — мягко улыбнувшись, шепчет он и медленно отходит назад, чувствуя, как его нехотя отпускают. — До встречи. Девушка что-то возмущённо кричит, когда Волжский буквально заскакивает в вагон, чуть не снеся её с ног. Он её не слышит: не слышит чужих ненужных возмущений, не слышит грохота металла. — Я обязательно буду писать, — Волгограду кажется, что он кричит, однако его тихие слова поглощает ветер, а Вильгельм на перроне видит лишь, как он, высунувшись на половину, машет ему.

***

«Скоро» затягивается на добрые несколько лет. Точнее, на лихие, нежели на добрые, как пойдет среди народа в середине двухтысячных. Волгоград поднимает глаза и коротко выдыхает. Над ним раскинулось хмурое осеннее небо. Внимательно смотрит вверх — словно впервые увидел огромные налитые тучи, мягко врезающиеся друг в друга. Кажется, собирался дождь. Он тяжело вздыхает и запускает руку в внутренний карман верхней одежды. Аккуратно разворачивает сложенный в два небольшой лист — обрывок газеты, в котором прямо на какой-то политической статье небрежно написаны всего несколько слов. «Не пишите сюда, товарищ». Всего несколько слов, а в ступор ввели в сильнейший. Нет, Волгоград сразу понял, что это вряд ли мог быть Твангсте — почерк не его и не в его манере писать… вот так. Да и ведь он сам просил писать ему. Не мог же он вот так просто взять и разорвать все связи, пожалев на это чистого листа бумаги. Не мог. Но неприятный осадок остался. И да, из-за того, что на его многочисленные письма не пришло ни одного ответа, кроме последнего короткого письма. Нет, дело было совсем не в обиде за молчание. Просто с каждым письмом усиливалась тревога за Калининград. Даже на редких собраниях он не появлялся — Московский лишь пожимал плечами на его вопросы и отмахивался, говоря, что ему некогда с этим разбираться. Разбираться пришлось самому. Гриша оборачивается на дом позади себя. В последний раз он был здесь несколько лет назад — как раз, когда они с Вильгельмом в последний раз и виделись. А сегодня его уже сдержанно вежливо попросили тут более не появляться, так как хозяин — уже новый — квартиры сказал, что никаких немцев он в глаза здесь не видел. И короткая записка, как оказалась, тоже была под его авторством. В тот момент, когда мужчина нехотя всё же снизошёл, чтобы глянуть на бумажку, и узнал свои письмена, внутри как будто распустили тугой узел. Да, он знал — в который раз убеждал себя Волжский — но убедиться всё же не мешало. Мало ли… Гриша машет головой и сминает бумажку. В ней больше нет надобности, найти новый адрес Твангсте она вряд ли поможет. А вот разыскать адресный стол было бы неплохо. Волжский, пропустив машину, выезжающую со двора, оглядывается по сторонам в поисках таблички с номером дома, как вдруг взгляд цепляет одинокую фигуру посреди двора. Парень сидел на качелях, слабо покачиваясь, опираясь ногой о землю. Повисшую тишину, снова опустившуюся, как только машина пропала за поворотом, нарушал лишь мерный скрип несмазанных петель. Он сглатывает и неуверенным шагом направляется к нему. Он, правда, не успевает и вполовину сократить расстояние между ними — парень вдруг поднимает голову. Волгоград останавливается, чувствуя, как в груди закрутилась подавляемая столько лет тревога — знакомая светлая макушка. Он её даже в среди тысячи людей разглядит и узнает. Делает шаг вперёд и снова замирает — а может всё-таки обознался? Однако, предположительно, Калининград оборачиваться не спешит. Даже, кажется, и вовсе не собирается, из-за чего мысль о том, что он всё же ошибся человеком, навязчиво крутится в голове всё сильнее. — А я думаю, почему меня так на улицу потянуло на ночь глядя. Волгоград поднимает взгляд, буравя чужую спину взглядом. Уголки губ невольно тянутся вверх, а внутри словно что-то, наконец, отпускает. Нашёл. Он хмыкает и подходит ближе. Неспешно обходит качели и встает напротив Твангсте, загораживая собой свет от старенького фонаря посреди двора. — Не занято? — Волжский кивает на второе сиденье качелей, которое одиноко пустовало. Вильгельм поднимает на него взгляд. Чуть вскидывает бровь, но отвечать не спешит. Смотрит вокруг. Оборачивается, внимательно вглядываясь в темные углы двора. Заглядывает Грише за спину. Даже привстает с насиженного места, чтобы увеличить радиус обзора. — Не думаю, что кто-то обидится, если ты сядешь, — наконец выносит вердикт он и опускается обратно, из-за чего качели снова неприятно заскрипели. — Как скажешь, — пожимает плечами Волгоград. — Но если что, это на твоей совести. Он, чуть помедлив, всё же садится. Выдыхает едва заметное облачко пара — на улице похолодало. Снова повисает молчание. Совсем другое, правда. Не такое тяжелое, как тогда, на перроне. Скорее лёгкое, приятное, знакомое. — Как там большая земля поживает? Какие новости? — первым голос подаёт Калининград, несильно заламывая собственные пальцы. — Как и здесь, в принципе. Талоны, криминал, ваучеры, группировки, очереди. В общем, вполне стандартный набор, — Волгоград вытягивает ноги: качели висели довольно низко, из-за чего было не очень приятно. — Ты как? — Неплохо, своей бывшей стране я оказался не нужен, поэтому волноваться больше не о чем, зря только нервы потратил, — небрежно бросает Твангсте. — Вместо этого, конечно, другая проблема появилась. Балтийская республиканская партия появилась, — он усмехается. — Независимость хотят. Кафедральный собор начали восстанавливать. А Дом Советов так и не достроили… — он вдруг начинает самозабвенно перечислять, кажется, все новости, что произошли за последние годы, убирая, видимо, замерзшие руки в карманы. Говорит долго, практически без остановки — лишь иногда затихая, чтобы поглубже вдохнуть для новой ветки собственного монолога или вспомнить что-нибудь ещё. — С городами с области удалось поговорить. Даже какие-то приятельские отношения завязались. Заново, хах, — он рвано выдыхает и цепляет легкую улыбку. — Я и как-то подзабыл, что они… — А ты сам как? — с некоторым нажимом Волжский, всё же решившись, не совсем тактично перебивает друга и чуть поворачивает голову в его сторону. — Именно ты, не город. Едва заметная улыбка быстро сползает с чужого лица. Калининград, быстро поменявшись в лице, замолкает. Чуть приподнимает голову, обращая взор на темное небо — безоблачное, с кучей рассыпанных по нему звезд. Волгоград несколько секунд буравит его взглядом, ожидая ответа. Долго смотреть, правда, не получается — становится как-то неловко. Он отворачивается, отводя взор, и прикрывает глаза. Молчание снова затягивается. Неприятно затягивается. — Могло быть и лучше, — наконец подаёт голос Твангсте: его голос неожиданно хрипит от долгого молчания, отчего Волжский невольно думает о том, что они, кажется, окончательно потеряли счет времени. — Но не жалуюсь. Времена сейчас, конечно, другие, тяжёлые, но жить можно. Даже вот переехать получилось. — А на собрания почему не приезжал? — Гриша слегка отталкивается ногами от земли, отчего конец вопроса съедает неприятный скрип. — А толку? Уверен, ничего нового там не сказали, — Калининград закидывает одну ногу на другую, вытягивая их вперёд. — Да и цены кусаются, не хочется ли, знаешь, раскошеливаться на ненужные поездки. Да и лишняя нервотрепка с границами тоже не особо привлекает. Кстати, а ты чего здесь? — он вдруг оборачивается на Волгоград, с некоторым удивлением смотря на него. — Случилось что? — Ну как, — неуверенно начинает Гриша, стараясь звучать более непринужденно. — В принципе, ничего. Но это если не брать в расчет то, что ты пропал на несколько лет. А так всё по-старому. — Я подумал, что тебе не до меня, — пожимает плечами Твангсте, вытаскивая руку из кармана, и внимательно смотрит на ладонь. — Поэтому решил не навязываться. Какое-то время. Волгоград вдруг хмурится и обращает недоуменный взгляд на Вильгельма. — Что за глупости? — он подрывается с места, из-за чего Калининград невольно дергается и поднимает голову, удивленно смотря на него. — Ну как… У тебя и область больше, и населения тоже, вот я и… — Я не про это, — Волжский отмахивается, недовольно цыкая. — С чего ты вообще взял, что мне не до тебя? Разве я что-то подобное говорил? — Не говорил, — согласно кивает Твангсте, заламывая пальцы. — Но ты не ответил на моё последнее письмо, и я… — Да я столько писем написал, ты не представляешь, — со смешком произносит Волгоград, прикладывая к лицу ладонь, и прижимает волосы пятерней. — Пока меня вежливо не попросили больше не писать на этот адрес. — Погоди-ка… — Вильгельм несколько раз быстро моргает, судорожно рассматривая затоптанную под ногами траву. — Стой, то есть ты… — Я поэтому и здесь. Думал, что это я надоел тебе, приехал поговорить, а мне открывает какой-то мужик. Он как узнал, кто я, так чуть с кулаками на меня не бросился. И милицию вызвать даже грозился, — усмехается Гриша, потирая плечо, по которому всё же перепало. — Так ты не знал, что я переехал? Но я же писал. Точно писал, — ошарашено тянет Твангсте. — Видимо, просто не дошло. Такое сейчас часто наблюдается, — задумчиво произносит Волжский. — Неужели разобрались, — облегченно выдыхает он, и до него вдруг доносится глухой шлепок. — Вот дурак… — обессилено бормочет он и утыкается лицом в ладони. — Надо было просто написать ещё раз, а не накручивать себя. — Рад, что ты сам это осознал, — хитро улыбается Гриша: в ответ ему раздаётся неразборчивое, но явно недовольное бурчание. — И всё же не стоит так самокритично относится к себе, — мягко хмыкает Волгоград и аккуратно поглаживает его по голове. — Ну с кем не бывает? — С тобой не бывает. Ты, в отличие, от меня приехал разобраться, а не додумал, как это сделал я, — глухо бормочет Твангсте, всё ещё прячась в собственных ладонях, но из-под чужой руки не уходит. — Напомни мне в следующий раз так не делать. —Ну если покажешь мне свои хоромы, чтобы уж наверняка запомнить твой адрес, то я, так уж и быть, черкану пару строчек по этому поводу, — аккуратно щёлкнув Твангсте по лбу, усмехается Волжский, на что слышит ещё более недовольное ворчание. — Идём уже.