Уроки русского

Волгоград тяжело вздыхает и тянется к внутреннему карману своего пальто. Выуживает оттуда аккуратно сложенный лист бумаги  и не спеша разворачивает его. Быстро находит взглядом нужную строчку и несколько раз пробегает по ней, внимательно вчитываясь в чужой каллиграфический почерк. Половина восьмого. Он поворачивает голову в сторону стенда с расписанием, что был в паре метров от него. Также находит нужный рейс и время прибытия. Тоже половина восьмого. Волжский прикрывает глаза и, сложив лист по линиям, убирает его обратно. Поезд опаздывал. Причём опаздывал уже прилично. Большая стрелка на больших вокзальных часах  уверенно доходила до отметки в двенадцать, подтягивая за собой маленькую, что уже прошла четверть нарисованной восьмёрки. Стоило ли начинать волноваться? Время начиналось неспокойное, даже письмо пришлось ждать почти две недели, хотя раньше они приходили через несколько дней, а тут на поезде ехать через уже чужую республику. Волжский дергается и возвращается из своих раздумий, когда здание содрогнулось от стука колёс о рельсы. Гул вокзала рассекает гудок поезда, оповещающий о прибытии. Волгоград тихо выдыхает и быстрым шагом направляется к выходу на перрон. Однако дойти до намеченной цели не успевает, останавливается. Навстречу ему, пробиваясь через толпу, быстро идёт Твангсте — взлохмаченный и на взводе. При виде хоть немного и взбешенного, но, главное, целого и здорового друга, от сердца отлегает. Пусть лучше он сейчас выслушает гневную тираду, чем… Он машет головой, откидывая не самые радостные мысли. — Чёрт бы пробрал этот «Парад суверенитетов» и новые границы с правилами пересечения.  Мало того, что людей с трудом наскребли на рейс, так ещё и несколько раз останавливались на пограничных пунктах. Как будто в поезде не люди, а тонны запрещенных веществ. Да и Московский тоже. Придумал собрание перед самым Новым Годом, хотя мы две недели назад собирались. Ты видел новые цены на билеты? Да, у меня в области добывается почти весь янтарь мира, но это не значит, что я миллионер. Хоть бы дорогу оплачивал. Боюсь, скоро и визу попросят, чтобы просто до собственной страны доехать, — он вдруг закашлялся: в горле от столь длинного монолога запершило, неприятно щекоча. — Закончил? — улыбнувшись, спрашивает Гриша и вновь тянется к бортам своего пальто, запуская руку под одежду. — Закончил, — хрипло тянет Вильгельм и, прочищая горло, кашляет ещё раз. — Много чего можно сказать, но так уж и быть, — он вдруг поднимает взгляд и хмурится. — А ты чего без шапки? Заболеть хочешь? Волгоград вместо ответа вытаскивает небольшой тёмный сверток, в котором немец сразу угадал ранее упомянутую шапку. Волжский аккуратно разворачивает её — сквозь ткань слышится слабый шелест. Калининград удивленно распахивает глаза — до носа доносится сладкий запах выпечки, а перед ним самим в руках друга мелькает что-то явно съедобное. — Держи, пока окончательно не остыл. Ты, наверное, голодный, — протягивая Твангсте довольно объёмный пирожок, произносит Гриша, свободной рукой натягивая на голову шапку, чтобы не выслушивать новых выговоров. Вместо Калининграда отвечает его живот, что выразительно заурчал, словно всю дорогу ждав именно этого момента. Сам же Твангсте молчит, видимо, раскладывая полученную информацию по полочкам. Волгоград терпеливо ждёт, не опуская руку. Немец же, недоуменно похлопав ресницами, со всей своей серьёзностью смотрит на друга. — С яблоком? — Конечно, как ты любишь. Вильгельм расплывается в довольной улыбке и охотно принимает угощение из рук Волжского. — Ладно, может этот день не такой ужасный, как был пару мгновений назад.

***

— Невского опять нет, — тихо кидает Вильгельм, проходя к своему месту за столом, и кивает в сторону, где обычно сидел Ленинград. — В тот раз не было, сейчас нет. Он там вообще живой, интересно. — Они в последнее время с Московским не в ладах. Может, из-за этого не хочет приезжать, — пожимает плечами Волгоград и садится рядом, откидываясь на спинку стула, и прикрывает глаза. — Опять в поезде поспать не смог? — понимающим голосом спрашивает Калининград, облокотившись на стол, и обеспокоенно вглядывается в напряженное лицо Гриши. Волгоград лишь положительно мычит. Глаза не открывает, поэтому Твангсте лишь вздыхает и поворачивается к сидящему рядом Смоленску, протягивая руку в знак приветствия. Прерывая всеобщий глухой гул, двери в кабинет со скрипом раскрываются. Все невольно переглядываются между собой, кратко посматривая на вошедшего. Московский, рассеяно смотря перед собой, медленно идёт к своему месту во главе стола. Смоленск, прерываясь на половине фразы, обеспокоенно смотрит на столицу, готовый в любой момент встать, чтобы помочь ему. Калининград продолжения не требует, прекрасно зная, о чём сейчас думает Смольный, и лишь садится прямо, как полагается. — Давайте потише, голова раскалывается, — сухо кидает Московский, недоуменно разглядывая документы, что лежали перед ним. Калининград удивленно вскидывает брови — глаза столицы потеряли былой красный цвет. Неужели пришёл в себя после краха советской власти? — Как вы знаете, после недавних подписанных договоров наши ряды заметно поредели. Поэтому наша с вами сейчас задача… — Москва поднимает голову и резко осекается Чужой взгляд упал в аккурат на Вильгельма. Волгоград, потеряв чужой голос, решил, что заснул и лениво приоткрывает один глаз. Где-то с краю слышится чей-то смешок. Твангсте вопросительно изгибает бровь, когда Москва смотрит на него неприлично долго, однако зрительного контакта не разрывает. — Миш, ты чего? — подаёт голос Смоленск, когда напряженная тишина, повисшая в комнате, неприятно затягивается. — Не понял. А это кто? — голос Московского непривычно дрогнул, а взгляд судорожно забегал по лицам остальных, словно пытаясь найти хоть какую-то подсказку. — Я? — самообладание Калининграда с треском рушится после такого вопроса, и он неуверенно показывает на себя, окончательно растерявшись. — Какой интересный поворот событий… — с нескрываемым интересом тянет Красноярск и складывает руки на груди, переводя взгляд то на столицу, то на немца. Твангсте в ступоре смотрит на Гришу. Тот в свою очередь не сводит хмурого взгляда с Московского, видимо, тоже до конца не поняв всего юмора ситуации. — Подожди, я сам, — Москва массирует переносицу большим и указательным пальцами, и несколько раз щёлкает пальцами правой руки, словно пытаясь пробудить остатки памяти, и вдруг щелчок получается звонче, чем предыдущие. — Кёнигсберг, верно? Вильгельм? Со всех сторон полились тихие смешки. — Если он Кёнигсберг, то я Танкоград, — с насмешливой улыбкой тянет Челябинск, закидывая руки за голову. — А это Свердловск, — он, кивает на сидящего рядом Костю, который улыбки тоже не сдерживал. — Идиот ты, — с ядовитым смешком кидает Красноярск и ловко уворачивается от кинутой в него ручкой. — А сам-то… — Вы чего, Михаил Юрьевич? — стараясь игнорировать завязавшуюся между Татищевым и Енисейским перепалку, хмыкнув, спрашивает Твангсте. — Калининград я. Уже пятьдесят лет почти. — Калининград? — растерянно переспрашивает Москва и тянется к документам, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. В кабинете снова повисает длительная пауза, прерываемая лишь тихим шелестом перекладываемых листов. — Ты чего… опять российский что ли? — Я… Вроде да? — А что я сделал? — Миша переводит вопросительный взгляд на Смоленск, который тоже окончательно потерялся после такого вопроса.  — Приехали, Михаил Юрьевич, склероз в таком возрасте, тц-тц-тц, — с укором поцыкивая, усмехается Рахим, пихая Гришу под ребра, дабы тот оценил его шутку, однако Волжский не ведёт даже бровью, напряженно ловя каждое движение Московского. После его слов по кабинету вновь пробегает волна смешков и бурных перешёптывания. — Так вот какой Калининград хотели Германии вернуть. А я всё разобраться не мог, о ком речь, — задумчиво бормочет Москва, что-то зачеркивая на листе, и невольно отшатывается от резкого грохота. Со своего места, едва дослушав слова столицы, словно его окатили кипятком, соскакивает Калининград. От столь импульсивного действа стул накреняется назад и с грохотом падает на пол, разбивая тишину. — Чего? К-какой ещё Германии?