bad guy

Хосок делил с Юнги одну квартиру вот уже полтора года, а до этого ещё год они жили вместе в общаге: спали на соседних кроватях в маленькой комнатке, имели один на двоих туалет, одну ванную и кухню. И если поначалу младший просто не мог не восхищаться Мином, то со временем это восхищение переросло в нечто более серьёзное, оформленное и безнадёжное. Юнги сочетал в себе мягкость и чуткость с отстранённостью, замкнутостью. Поначалу он был ужасным хёном, по крайней мере, по-отношению к Хосоку, ведь вечно ворчал на него, но перед тем же Чонгуком не мог устоять и, верно, чувствовал себя ответственным за него. Юнги мог быть грубым и добрым одновременно, он умел очень вкусно готовить, в отличие от своего соседа; легко утомляемый, он порой мог осилить колоссальный объём работы в кратчайшие сроки и никогда не отказывал кому-то в выполнении просьб, каким бы безразличным не казался со стороны. Токсичный до такой жути, что почти невыносимый, парень строил из себя того, с кем легче не разговаривать вообще никогда, чем пытаться перекинуться хоть парой слов, на самом деле, Юнги любил беседовать. Просто его зона комфорта никогда не была такой уж большой. А Хосок был железно уверен в том, что не влюблён в старшего. Не позволяя себе думать об этом слишком много и часто, он склонялся к тому, что просто имел некоторую привязанность, сродне странной зависимости от существования Мин Юнги, его нахождения рядом. Глядя на Юнги, Хосок не мог не улыбаться, оказываясь достаточно близко, — всегда невольно втягивал носом чужой запах; только дурак мог бы не признавать Мина горячим в те моменты, когда он занимается своей любимой музыкой, читает свой рэп, когда надевает свои узкие джинсы, дырок в которых больше, чем ткани... Хосок просто хотел своего хёна. Хотел его утром понедельника и вечером субботы, хотел в университете и на их съёмной квартире, хотел грустного и весёлого, и долгое время не понимал, что кроется в этом желании. Пока оно не стало обжигающим, а после и приносящим боль. Для Юнги Хосока будто не существовало. Редкое его снисхождение приносило слишком горестное счастье, ощущение которого Чон никогда не афишировал, а прятал тщательно в себе, как запихивают ненужные вещи в кладовки люди вместо того, чтобы выбросить, — «вдруг пригодится». Хосок продолжал улыбаться, ходить в танцевальную студию, на учёбу и даже на свидания, только накопленная горечь всё никак ему и нигде не пригождалась. И тогда стало только хуже, потому что в нём проснулась самая настоящая жадность. Наверно, это и послужило причиной их становлению лучшими друзьями, так как, исходя не из самых благородных помыслов — нежелания делить Юнги с кем-либо ещё, — Хо стал вклиниваться в чужую жизнь везде, где мог. Забавно, когда восхищение обращается отчаянием. В конце концов, все чувства Хосока правда оказались смешными, настолько, что он и сам, не переставая, смеялся над ними. Юнги оставался всё тем же Юнги для него, пусть и стал более близким человеком, чем просто соседом по комнате в общежитии, — и с этим нечего было делать. Поэтому Хосок не создавал таких ситуаций, в которых его могли бы спросить о чём-то, касающемся Мин Юнги, не задавал вопросов сам, даже если было очень любопытно. Как, например, в тот вечер у Намджуна, когда, несколько часов подряд не двигавшийся с места, старший вдруг вскочил и, шатаясь, уковылял на кухню, стоило Хосоку только начать танцевать. Если бы Юнги сказал, что ему не нравится, как Хосок танцует, — младший в ту же секунду остановился, бросил, а после не допустил бы и мысли о возвращении к страсти всей своей жизни (под номером два, потому что на первом месте был Мин Юнги, конечно). После вечеринки в течение почти двух недель Мин избегает его. Прячет взгляд, отвечает односложно, покидает квартиру рано и возвращается поздно, хотя после сессии у них начались каникулы. И, наверно, Хосок должен был чувствовать себя подавленным в попытках понять, что сделал не так, но подобным образом он чувствовал себя ещё задолго до того, как старший стал вести себя странно, единственной же своей ошибкой, самой главной, — он считал знакомство с Юнги. Но и тут ничего нельзя было изменить. Не только Мин оставался самим собой, — Хосок тоже. Во вторник третьей недели Юнги возвращается домой раньше, чем во все предыдущие дни, но Хосок не слышит хлопка входной двери, слишком увлечённый мытьём посуды. Парень напевает тихонько на ломанном английском, пока с усердием натирает кастрюлю, когда Мин останавливается в дверном проёме: — …огорчу твою мамашу, взбешу девчонку и сов- — Может хватит мне угрожать? — Хмыкает старший, заставляя Хосока вздрогнуть и уронить кастрюлю в раковину со страшным грохотом. — Ч-что, прости? — Пока что тебе удаётся огорчать и бесить только меня, — Юнги утыкается почти смущённым взглядом в пол, и Чон клянётся себе лихорадочно в мыслях, что лёгкий румянец на чужих щеках ему только кажется. — Но я также уверен, что это работает и в обратную сторону… — Нет, хён, с чего ты взял? Я- — Перебивать будешь друзей своих, что за неуважение к старшим?! — Парирует тут же он, вскидывая голову, и, всё-таки, краснеет. — Мы ведь нравимся друг другу? Окей, будем честны. И Юнги, и Хосок — с самого начала оба догадывались, кто из них двоих настоящий bad guy.