Инеевый

— Лань Чжань! Каждый раз он оборачивался на зов и каждый раз, неизменно, встречался с взглядом серых глаз. Он смог бы забыть три тысячи правил ордена, смог бы не понять ни слова из любимых книг, смог бы не узнать себя в отражении, смог бы не вспомнить собственное имя. Однако эти глаза, настолько им любимые, не сумел бы забыть даже перед самой смертью. Нет, напротив, перед смертью он видел бы только бесконечно серую радужку. Цвета чистейшего серебра или дымчато-серые, пускающие озорные искры или же разражающиеся всполохами молний, они притягивали его к себе одним взглядом, не давая возможности отстраниться, не давая возможности думать о чём-либо другом. Они смешили его, издевались, безумно раздражали, влюбляли в себя, но каждый раз, будучи юношей или будучи взрослым мужчиной, он не смел сопротивляться, каждый раз поддавался намеренно. Потому что каждой частичкой своей души любил, любил больше всего на свете. Таких глаз в его жизни было две пары — две пары и два самых любимых человека, ради которых он бы без раздумий отдал всё. Вот только его «всё» было столь жалким и никчёмным, что не помогло никому из них. Он потерял каждого, просто не сумел спасти. Сделал недостаточно, даже его «всего» было недостаточно. А после… Горе ломало его. Меняло его, превращая в незнакомца даже для самого себя. Кто этот человек, чьё отражение он видит, что это за ничтожество, чьи мысли его преследуют? Кто внезапно подменил Лань Ванцзи? Изо льда в пламень, из привычного спокойствия и тишины — в буйство чувств и внутренние вопли, из непоколебимой уверенности — в дрожь на кончиках пальцев, из всепоглощающей любви — в душащую пустоту, разрывающую на части. Он никогда не был одинок в самом деле. Рядом всегда были близкие люди, люди, желающие ему добра, искренне его любящие. Отвратительно признавать это, однако то были совершенно не те люди. Да, любящие, но не настолько же любимые, неспособные заменить тех самых обладателей серых глаз. Всегда оставаясь среди людей, он чувствовал себя одним на всем свете. Одиночество ломало не меньше горя, проклятием разрастаясь внутри. Он чувствовал себя пустым. Пустым настолько, насколько это возможно для человека, переполненного скорбью. Однако было ещё кое-что, что находило место в его сердце, что невозможно было победить. Лань Ванцзи всегда был слишком жалким для того, чтобы побороть собственную любовь. «Настоящее убожество».

***

Жизнь Лань Ванцзи виделась всем людям прекрасной сказкой. Идеальной, лишённой каких-либо проблем и переживаний. Второй молодой господин одного из самых знаменитых и могущественных кланов заклинателей, имеющий двух любящих его родителей и замечательного старшего брата, невероятно талантливый в учении и способный в бою, прекрасный и холодный словно нефрит. Ему никогда не нужно было заботиться о деньгах, поскольку орден Гусу Лань всегда был богат, несмотря на свою скромность, ему никогда не нужно было задумываться о том, как вести себя в обществе — правила на Стене Послушания, требующие от всех адептов примерного поведения и выдержанного спокойствия, решили все за него, ему никогда не нужно было беспокоиться о своей судьбе — всё было ясно, как безоблачное небо — Лань Ванцзи станет великим заклинателем, продолжит прославлять свой Орден выдающимися поступками, а после обязательно женится на самой достойной девушке, крайне воспитанной, кроткой и чуткой, что будет жить вместе с ним в Облачных Глубинах, пока смерть не разлучит их. Люди, абсолютно чужие ему, сами создали идеальную картинку его жизни. Люди сами придумали сказку, в которой живёт Лань Ванцзи, сами убедили себя в том, что он именно такой, каким его представляют все вокруг. Нет ничего страшного в том, что люди не знают его настоящего, страшно то, что он сам видит себя таким, каким привыкло видеть общество, что он верит в эту сказку, приторную, как сахар. Слишком сильно ему хочется жить в этой сказке. Лань Ванцзи думал, что, быть может, и вправду был когда-то сказочным героем. Воспоминания о первых годах жизни теплились у него в сердце, отзывались мягким взглядом янтарных глаз и лёгкой, такой, что исчезает, едва успев появиться, улыбкой. Он точно помнил, как вся их семья сидела в ланьши, долго, в подобающей позе, с неестественно прямыми спинами. Когда странствующий художник прибыл в Гусу, то не удержался от визита в Облачные Глубины, предлагая изобразить портрет главы ордена и его семьи. Шансы на согласие были минимальными — адепты Гусу Лань славились своей неприязнью к излишней вычурности, во всех зданиях Облачных Глубин, даже в известной на весь заклинательский мир библиотеке, вряд ли можно было найти хоть один сделанный из золота предмет. Единственным портретом в обители было изображение основателя клана — Лань Аня, причём это изображение действительно почиталось его потомками. Однако, неожиданно для всех, Цинхэн-цзюнь согласился на предложение, после чего все его ближайшие родственники действительно собрались в ланьши, а художник начал намечать наброски их будущего портрета. Лань Ванцзи хорошо помнил это событие, хотя тогда ему не было и трёх лет. Отец восседал в центре, величественный, но будто чем-то умиротворенный, по правую руку от него находился дядя, Лань Цижэнь, явно еле удерживающийся от прикосновений к своей бороде, чуть поодаль от них, левее, сидели Лань Ванцзи и Лань Сичэнь, которые так явственно замерли, что уже были больше похожи на изображения тушью, чем на маленьких мальчишек. В помещении был и тот человек, чьё появление озадачило художника — госпожа Лань, мать Лань Ванцзи и Лань Сичэня. Обычно на семейных портретах рисовали исключительно отцов и сыновей, однако Цинхэн-цзюнь настоял на том, что его супруга также будет изображена. Сидя за сыновьями, она успокаивала их одним своим присутствием. Самым удивительным было то, что Лань Ванцзи и не волновался. Абсолютно незнакомый человек, требование идеальной осанки, давящий шелест рисовой бумаги сквозь полную тишину — всё это, поразительно, ни на секунду не забеспокоило его. Потому что все самые дорогие люди на свете были рядом с ним. И улыбались, так ярко и искренне, что уголки рта поднимались непроизвольно. Ему достаточно было беглого взгляда на мать, чтобы увидеть её сияющую улыбку и нежность в глазах, чтобы любые мысли покинули его. Лань Ванцзи было так тепло. Родители, дядя, брат — все молчали, однако ему казалось, что они ведут какой-то диалог, улыбаясь друг другу, хотят поделиться чем-то крайне интересным, что-то обсудить, как в те разы, когда после совместных приёмов пищи, они оставались за столом на долгие часы, пока время не начнёт близиться к девяти. Он чувствовал, что всей его семье тоже тепло. Что все они правда любят не только друг друга, но и его тоже. С детства все его органы чувств были развиты достаточно хорошо, а потому Лань Ванцзи не составило труда подглядывать за процессом рисования. Наблюдая за тем, как тушь расплывается по огромному фрагменту бумаги, вырисовывая их силуэты, очерчивая мелкие детали в образах, он улыбался только шире. Люди на портрете выглядели такими счастливыми. И он верил, верил всем своим существом, что это счастье было не просто картинкой, не просто тушью, которая вскоре засохнет на бумаге. Для него оно всегда было настоящим. Получившееся изображение отец забрал в свои покои почти сразу же, остальные увидели результат лишь мельком. Почему-то Лань Ванцзи не мог понять выражения лица своего дяди, когда тот высказал некое предположение. Впрочем, маленький мальчик не понял и самого смысла. «Теперь этот портрет будет преследовать его всегда». В его сказке было множество глав, просто далеко не все он помнил отчётливо. Кажется, тогда они с братом направились к покоям отца, причём в быстром темпе — Цинхэн-цзюнь и так ждал своих сыновей уже достаточно долго. Как полагается, сообщили о своём прибытии, однако вошли в помещение, не дожидаясь разрешения. Подобное явно было ошибкой. По крайней мере, так считал Лань Сичэнь. Впервые они увидели своих родителей в качестве супругов. Отец обнимал мать за талию, крепко прижимая к себе. Её глаза были прикрыты, так, что длинные ресницы, трепетав, касались щёк, его губы мягко коснулись лба супруги, оставляя целомудренный поцелуй. Взгляд светлых, янтарных глаз отца был наполнен той нежностью, в которой легко было утонуть. Любое его внимание было устремлено к госпоже Лань, так, словно бы ничто в этом мире больше его не волновало. Так смотрят на того человека, которого любят больше всего на свете. Именно так выглядит «любовь во взгляде». По крайней мере, это решил для себя Лань Ванцзи. Будучи едва ли трёхлетним ребёнком, он не понял, почему Лань Сичэнь тут же подхватил его под руку и потащил к выходу, почему тот так внезапно смутился. Второй молодой господин ордена Лань во все глаза смотрел на своих родителей, чувствуя вину за то, что они прервали их своим появлением, вместе с необъяснимой радостью. Радостью тому, что отец так сильно любит мать. Брат был так смущён, что белоснежная кожа его шеи заметно покраснела, что, сидя в траве неподалёку от покоев отца — куда он утащил за собой и Лань Ванцзи — принялся объяснять, насколько неправильно они поступили, не попросив разрешения войти, что взаимодействия их родителей абсолютно нормальны для супругов, что так поступают все люди, любящие друг друга. Лань Сичэнь говорил столь нервно и быстро, запинаясь на очередном слове, что был абсолютно не похож на самого себя. Он выглядел таким несчастным, что Лань Ванцзи не удержался от мягкой, сочувствующей улыбки и коснулся плеча брата, словно успокаивая. Возможно, это и вправду придало ему сил, потому что Лань Сичэнь замолчал, после чего резко выдохнул. — Ванцзи, — брат тоже вернул себе привычную улыбку, — как же хорошо, что ты ещё ничего не понимаешь. «Ванцзи» это слегка задело. Он бы тоже хотел понимать всё. Особенно, если это касалось его родителей. Впрочем, его «обида» рассеялась достаточно быстро. Брат увидел то, как надулись его губы, и тут же рассмеялся. Слыша эти яркие, мелодичные звуки, Лань Ванцзи просто не мог больше обижаться. И улыбнулся ему в ответ, как делал всегда. Смех всегда был частью его сказки. Удивительно, но больше всего оба молодых господина ордена Лань смеялись в обществе своего дяди, Лань Цижэня. Невыносимо строгий и чопорный на занятиях, он становился мягче и даже веселее вместе со своими племянниками. Они проводили длинные вечера в ланьши, сидя с чашками любимого дядиного чая и обсуждая всё на свете. Лань Цижэнь отвечал на любые их вопросы, рассказывал обо всём, что мальчики только попросят. Об отдалённых от Гусу краях, о традициях и порядках в других орденах заклинателей, а иногда сообщал и то же, что слушают его ученики во время занятий. Порой его рассказы казались племянникам настолько забавными, что, долго сдерживаясь от смеха, они все равно начинали хохотать. И пусть взгляд Лань Цижэня тут же холодел, пусть он делал им крайне строгие замечания, братья никогда не боялись своего дяди и чувствовали себя действительно комфортно рядом с ним. Лань Ванцзи не мог сказать точно, было ли одно его воспоминание настоящим или нет, ведь тогда ему было не больше года, однако образ дяди, чья знаменитая борода была заплетена в одну густую косу, чётко отразился в его памяти. Он не мог представить, что случилось с Лань Цижэнем, в трезвом уме и твёрдой памяти позволившим своим племянникам так бесстыдно обходиться с его «гордостью». Но смех — свой и брата, а ещё лёгкую, но такую искреннюю дядину улыбку, понимал хорошо. Им тогда действительно было весело. Отчего-то, с каждым годом, с каждым месяцем, с каждым днём его сказка начинала всё больше походить на туман. Пеленой окутывающий Облачные Глубины, он кажется таким близким и даже физически ощутимым, однако стоит только протянуть руки, как тот ускользает, испаряется сквозь пальцы. Чем взрослее становился Лань Ванцзи, тем чаще сомневался. А жил ли он в сказке хоть когда-либо? Происходило ли это всё на самом деле, были ли тепло и любовь вокруг настоящими, или он поддался мнению чужих людей, и всё это, вся его сказка была лишь картинкой в голове? До боли красивой, но искажённой версией реальности, которую он сам придумал, потому что хотел почувствовать себя счастливым хоть на секунду. Фальшивкой. Было ли в его идеальной жизни хоть что-то настоящее? Лань Ванцзи хорошо помнил, что заставило его сомневаться сильнее всего. Начало его обучения, как адепта ордена Гусу Лань. Учёба в Облачных Глубинах всегда считалась престижной, поскольку молодые юноши после окончания обучения мастерски овладевали всеми шести искусствами, превращаясь в настоящих благородных мужей. С момента основания клана весь образовательный процесс делился на четыре этапа. Первым считалось обучение более сложным грамоте и каллиграфии, чтение и разбор многочисленных писаний, текстов великих заклинателей, выучивание наизусть правил ордена как минимум из двух разделов, которые каждый год выбирает Лань Цижэнь. Это даёт некий фундамент, базу, от которой можно отталкиваться в дальнейшем, а также учит адептов скрупулёзной работе, прилежанию, прививает умения к быстрому и качественному анализу — сначала древних текстов, а затем и любой ситуации, что является незаменимой способностью для любого заклинателя, применимой в повседневной жизни, к примеру, в ночной охоте. К тому же, если ученик испытывает какие-либо трудности уже на этой ступени, это многое говорит о его способностях к получению новых знаний. Далее обучаться становится уже тяжелее. Юноши осваивают важнейшее из шести искусств — музыку. Начиная музыкальной грамотностью и заканчивая игрой на цине — всевозможных видах струнных инструментов, флейте. Конечно же, адепты обучались и языку Цинь, с помощью которого могли общаться с духами уже умерших людей, базовым, но достаточно сложным техникам, изучаемым исключительно в Облачных Глубинах, таким, как Упокоение или знаменитый Расспрос. Всему заклинательскому миру было хорошо известно, какого мастерства достиг орден Гусу Лань в любых видах музицирования. Из-за чего ни другие ордена, ни сами Лани, разумеется, никогда не сомневались в подобных методах. Уже достаточно повзрослевшие, ученики приступают к третьему этапу — искусству владения мечом, заклинаниям Ордена и всему, что с ними связано. Особые техники фехтования Гусу Лань, секреты использования духовной энергии, лекции о всевозможных видах тварях и том, как именно стоят уничтожать их — это было лишь малой частью того, что каждому предстояло выучить наизусть, будто мечом высечь где-то на подкорке собственного сознания. Лучшие ученики удостаивались возможности принять участие в настоящей ночной охоте, иными словами, применить все полученные знания на практике. Заключительная стадия обучения ошибочно считается многими самой простой. Всё потому, что именно последние годы учёбы, по сути, по большей части состоят из закрепления уже пройденного, повторения уже забытого, но от этого не менее важного материала. Конечно, многие темы давно знакомы ученикам, однако это вовсе не значит, что им не рассказывают ничего нового. Погружение в любой вопрос становится более глубоким, а объём получаемой, обрабатываемой, выучиваемой информации — таким, что даже самые прилежные ученики сталкиваются с незнакомыми прежде трудностями. К тому же, постоянная практика, зачастую затрагивающая те области знаний, в которых они разбираются достаточно поверхностно, не делала жизнь адептов ни слаще, ни лучше в принципе. Важно отметить и то, что будущих «благородных мужей» ожидали многочисленные экзамены — при начале, окончании и переходе на следующий этап обучения, а также нескончаемые, внезапные и действительно сложные тесты, которые особенно любил Лань Цижэнь. Во многом именно благодаря этому заклинателю обучение в Облачных Глубинах считалось особенно престижным. Знаменитый своим непреклонным характером, строгостью и твёрдостью, он мог сделать из любого нерадивого ученика и нахала настоящую гордость для его семьи. К тому же, Лань Цижэнь был крайне требовательным: он всегда ожидал от своих учеников полных ответов с пояснениями, мог придраться даже к самому развернутому, наказывал юношей за несоблюдение правил или неподобающее поведение не только на уроках, но и в свободное время. Совокупность личностных качеств, познаний во всевозможных областях заклинательства, требований и ожиданий от своих подопечных, делала Лань Цижэня настоящим авторитетом не только для юных адептов, но и для их родителей. Даже со своими племянниками, когда те были ещё совсем детьми, он уже проводил серьёзные разговоры. Первым, что предстояло уяснить маленьким Лань Ванцзи и Лань Сичэню, стала простая истина. Как только братья приступят к обучению, Лань Цижэнь, станет в первую очередь их Учителем, а затем уже дядей. Он не будет смеяться и веселиться с ними на уроках, не будет уделять особое внимание как во время занятий, так и после, не станет делать поблажек, если племянники начнут лениться или отлынивать от своих обязанностей, перестанут соблюдать правила Ордена. Пока его любимые Лань Чжань и Лань Хуань — ученики в Облачных Глубинах, никогда, ни в одной из ситуаций, не будет разницы между ними и их одноклассниками, как не будет и привилегий. Мальчики никогда не спорили со своим дядей, а в этом же случае даже не захотели. Они были абсолютно согласны с мнением Лань Цижэня, также считали, что должны учиться честно, наравне с остальными. Если дядя в один момент станет Учителем, то сконцентрироваться на учёбе будет только проще, субординация будет лишь мотивировать их работать усерднее. Моментально услышав «хорошо», а затем одновременные «Сичэнь всё понял» и «Ванцзи всё понял», Лань Цижэнь, не без капли гордости, подумал, что действительно хорошо воспитал своих совсем ещё юных племянников. Изначально не подразумевалось, что Лань Ванцзи и Лань Сичэнь приступят к учёбе одновременно. Так как первый этап обучения принято начинать после пяти лет, когда ещё даже не шестилетний Лань Сичэнь начал готовиться к вступительным экзаменам, трёхлетний Лань Ванцзи мог наслаждаться своей спокойной жизнью и дальше. Однако мог ли он в самом деле наслаждаться хоть чем-то? В его воспоминаниях второй молодой господин ордена Гусу Лань постоянно проводил время вместе со своими родителями. Однако в реальности всё выглядело несколько по-другому. Лань Ванцзи постоянно, мягко и очень аккуратно спрашивал у своего дяди, может ли он увидеться со своим отцом, однако вместо разрешения неизменно получал один и тот же ответ «Цинхэн-цзюнь сейчас находится в уединённой медитации». А значит, беспокоить отца, разумеется, нельзя. Когда же мальчик начинал расспрашивать о матери, взгляд Лань Цижэня холодел, а на лице появлялось незнакомое выражение. «Тебе нельзя видеться с матерью». Каждый раз эти пять слов. Как бы маленький Лань Чжань ни упрашивал, как бы ни просил назвать хотя бы причину подобного запрета, в ответ получал лишь холодное молчание и испорченное настроение дяди. Медленно он переставал понимать вообще всё. Отец, так любящий своих сыновей, предпочёл медитацию времени вместе с ними, мать, рядом с которой он когда-то проводил каждую свободную минуту, стала очередным запретом, как те, что тысячами высечены на Стене Послушания, дядя, почти всегда мягкий и заботливый, был слишком занят подготовкой экзаменов, чтобы уделить ему хоть секунду. Лань Ванцзи всегда думал, что вечера проводил вместе с отцом, часами беседуя на любые темы, хотя его единственной компанией были слуги, уносившие пустые чашки из-под чая, который без близкого человека рядом даже стыл быстрее. Ему казалось, что мама всегда будет рядом с ним, что при малейшем желании он может пробраться вглубь Облачных Глубин, к её домику, однако теперь ему запрещалось даже приближаться к зарослям горечавки, фиолетовыми мазками туши качающимся из стороны в сторону. Он верил, что дядя всегда ответит на любой его вопрос, никогда не станет браниться, о чём бы он ни захотел узнать, но сейчас, задавая ему с десяток вопросов, получал хоть какую-то реакцию в лучшем случае на три из них. Лань Ванцзи никогда не думал, что без старшего брата почувствует себя настолько одиноким. Однако реальность, как выяснилось, была крайне далека и от его ожиданий, и от воспоминаний. По крайней мере Лань Сичэня он понимал. Знал, что сейчас брат изо всех сил старается подготовиться к экзаменам, часами сидит за пыльными фолиантами, каждый вечер, когда время близится к девяти, выходит из библиотеки с дрожащей от постоянной практики в каллиграфии рукой, изнеможённый и абсолютно уставший, потому что позволяет себе прерываться только один раз в день, на приём пищи. Потому что Лань Сичэнь хотел быть лучшим. Идеальным учеником, настоящей гордостью своих родителей и дяди, достойным наследником великого Клана. Тем, с кого будет брать пример любой другой адепт, даже его собственный младший брат. Лань Ванцзи никогда не желал мешать ему в достижении целей, отвлекать от столь усердной учёбы. Оттого он лишь изредка позволял себе заглянуть к брату в библиотеку, тогда, когда всё внутри начинало изнывать от постоянного одиночества. Смотрел, как двигается кисть в его пальцах, как вырисовываются благодаря его движениям идеально ровные иероглифы, как шелестит пергамент под его пальцами. Лань Сичэнь всегда улыбался ему. Пусть вымученно, пусть явно думая о чем-то другом, но улыбался. Спрашивал что-то банальное, вроде «Как ты себя чувствуешь?», «Что интересного видел сегодня?», при этом не поднимая головы от кипы листов прямо перед собой. Младшему брату всегда было достаточно лишь одного взгляда в его глаза, чтобы понять, насколько он устал. Лань Ванцзи хотелось обнять его. Сказать, что он действительно хорошо справляется, что всё правда получится. Пожелать удачи. Однако он знал брата всю свою жизнь и прекрасно понимал, что подобное его не поддержит. Единственное, что осчастливит Лань Сичэня — это идеальный результат, ради которого он так старается. Поэтому каждый раз Лань Ванцзи односложно отвечал, после чего кивал в знак прощания, и покидал библиотеку, мысленно желая брату сил. Он часами бродил по территории Облачных Глубин, так, как будто каждый уголок этого не места не был ему знаком. Ужасно дурачился, падая на землю, где-нибудь за зданиями, прячась среди особо длинных травинок, пытаясь пальцами дотянуться до тумана, белеющего в небе прямо перед глазами. Перечитывал книги, которые когда-то дарил ему дядя, с такой ровной осанкой, с таким искренним интересом, будто делал это не в десятый раз, а впервые. Растягивал одну крохотную чашку чая на долгие минуты, потому что даже чаепитие, когда-то бывшее рутиной, стало для него настоящим развлечением. Лань Ванцзи ужасно сильно скучал. По отцу и матери, по дяде, по Сичэню. По времени, проведённому с ними, по их улыбкам, по их нежности и любви, направленным в его сторону. По теплу, тому самому, что заставляло сердце трепетать, а уголки губ неосознанно подниматься вверх. Он не чувствовал его так долго, что казалось, будто теперь мог ощущать лишь холод, цепями сковывающий рёбра. Дядя явно не ожидал увидеть своего племянника таким. Направляясь в ланьши, он случайно заметил вдалеке маленькую фигурку — в белоснежных, «траурных» одеяниях и лобной ленте ордена Гусу Лань, сидящую в подобающей позе, даже с ровной спиной, однако все равно прямо в траве. Лань Цижэнь направился к ученику, намереваясь отругать его за непозволительное поведение, однако по пути внезапно замер. Внезапно знаменитый Учитель узнал в этой хрупкой фигуре собственного племянника. Ванцзи, всегда излишне сдержанный, как того требуют правила на Стене Послушания, сейчас казался слишком закрытым. Маленький мальчик сжимал плечи так, как того позволяли понятия о подобающей позе, сидел в самых высоких зарослях травы так, будто надеялся спрятаться от всего остального мира. Он улыбался, еле заметно, словно думал о чём-то приятном, однако в янтарных глазах, упрямо смотрящих в одну точку, плескалась настоящая печаль, как будто его только что кто-то смертельно обидел. Эта печаль была такой явственной, что ощущалась физически, что даже у такого строгого человека, как Лань Цижэнь, тут же смягчилось сердце. Осознание настигло мужчину внезапно. Его племянник действительно о чём-то грустил. А, судя по искренней улыбке, не просто грустил, а именно скучал. Неожиданно для себя Лань Цижэнь ощутил укол совести. Занятый собственными делами, в том числе, приготовлениями к экзаменам, он ни разу не задумался о том, как чувствует себя Ванцзи, которого дядя разлучил с обоими родителями и, в какой-то степени, со старшим братом. Чем занимается всё это время, не чувствует ли себя слишком одиноким. Глядя в янтарные глаза Лань Ванцзи, так похожие на те, что у его отца, Цинхэн-цзюня, в глаза, невыразимо страдающие, он опустился на колени рядом со своим племянником. Тот испугался сначала внезапного движения подле себя, а после — того, что дядя будет недоволен его поведением. Однако Лань Цижэнь был абсолютно спокоен. И предложил то, что изменило всю дальнейшую жизнь Лань Ванцзи. Этот вопрос появился в его голове уже достаточно давно, но он полагал, что сможет вечно отмахиваться от этой темы, словно от назойливой мухи. Наивно, как же наивно. Мужчина смог бы вечно бежать от своих мыслей — тщетно бежать — ведь состояние его племянника, один его несчастный взгляд был способен стать спусковым крючком. Лань Цижэнь сделал глубокий вдох и заговорил, отрезав им обоим любые пути к отступлению. — Почему бы тебе не приступить к обучению уже в этом году, Ванцзи? Мальчик лишь посмотрел на него в ответ, молча и неверяще. Как может человек, столь почтенно относящийся к любым законам, предложить своему племяннику нарушить что-то, считающееся негласным правилом их Ордена? Не успев даже толком подумать, он ответил вопросом на вопрос, видимо решив ковать железо, пока оно ещё тёплое: — Когда я смогу увидеться с мамой? Лицо мужчины ожидаемо потемнело, и Лань Ванцзи заранее зажмурил глаза, готовясь к дядиным возмущениям. Подобный вопрос действительно был слишком дерзким после всех тех разов, когда дядя запрещал ему видеться с матерью. Однако мальчик был поразительно упрямым и всё ещё надеялся, что способен хотя бы узнать причину подобного запрета, если уже не услышать ответа на свой вопрос. Помолчав с минуту, Лань Цижэнь действительно ответил: — Если ты успешно сдашь экзамены, то сможешь видеться с госпожой Лань каждые две недели. То же он сказал Сичэню, будто у того и до этого не было мотивации готовиться к предстоящему испытанию как можно усерднее. Лань Ванцзи замер на месте, не позволяя себе поверить в услышанное. На секунду это словно вернуло его обратно в сказку. Если он и вправду соберётся сдавать экзамены уже в этом году, то сможет готовиться к ним вместе с Сичэнем, в библиотеке, так же склоняясь над книгами. Если он всё-таки сдаст экзамены, то сможет видеть маму каждый две недели, абсолютно законно, не нарушая ни одно из правил. Если он в три года сумеет справиться с тем, что предназначено для пяти-шестилетних детей, то докажет, что достоин называться вторым молодым господином ордена Лань. Никогда ещё за последнее время он не был так воодушевлён, как сейчас. Никогда ещё так рьяно не отвечал на вопрос, едва ли не выкрикивая и не задыхаясь от нетерпения. Мальчик тут же одёрнул себя, боясь, что подобная реакция заставит дядю передумать. Однако тот был привычно непреклонен и лишь кивнул, даже не одарив его улыбкой. Лань Цижэнь ни на секунду не сомневался в том, что его племянник согласится на это предложение. Так же, как и в том, что он действительно справится со всеми трудностями. Таким образом Лань Ванцзи, которому не так давно исполнилось три, начал тернистый путь к обучению в собственном ордене. Пожалуй, в самом начале он и не подозревал, насколько тяжёлой будет эта задача на самом деле. Сомнения начали закрадываться, когда мальчик рассказал об их с дядей обоюдном решении Лань Сичэню. Тот уже привычно корпел над известнейшими заклинательскими текстами, словно пытаясь выучить каждый иероглиф наизусть, и лишь слегка улыбнулся в знак приветствия. Взбудораженный тем, как сложились обстоятельства, Лань Ванцзи не желал терять ни минуты, а потому на одном дыхании выпалил: — Теперь я буду учиться вместе с тобой. Рука, в которой даже кисть держалась в идеально ровном положении, так и замерла в воздухе. Янтарные глаза воззрились на младшего брата столь неверяще, что он стал безумно похож на Лань Ванцзи, когда тот только что услышал дядин вопрос. На какую-то секунду два молодых господина Ордена Лань сделались абсолютно неотличимыми друг от друга. — Что ты… — Теперь я буду учиться вместе с тобой, — Лань Ванцзи прервал его, опережая ожидаемый вопрос. Не отрывая взгляда от брата, Лань Сичэнь аккуратным жестом положил кисть, а затем поднялся из-за стола, подходя ближе к тому, кто только что приковал всё его внимание. Второго молодого господина Ордена Лань не нужно было долго уговаривать — он сразу же начал рассказывать всё, причём явно куда быстрее обычного. Нахлынувшие эмоции и желание поделиться своим счастьем с братом разбили его привычную молчаливость на восемь лепестков. Он говорил не менее трёх минут, прерываясь только на короткие вдохи, без которых просто не смог бы рассказать всё. Немного о том, как сильно скучает по ним, и уже куда больше о неожиданном дядином появлении, об ошарашившем его вопросе, о прекрасной возможности видеться с матерью каждые две недели, о собственной радости тому, как всё сложилось. В любой другой момент Лань Ванцзи почувствовал бы себя виноватым из-за того, что столь нахально оторвал брата от крайне важных занятий очередной своей болтовнёй, или потому, что говорит слишком громко — совершенно не так, как их всегда просил дядя. Однако сейчас, чуть ли не физически ощущая, как меняется взгляд Лань Сичэня, как наполняется теплом — тем самым, по которому он так скучал — мальчик просто не мог заставить себя замолчать, подогреваемый столь положительной реакцией близкого человека. Стоило ему замолчать, как Лань Сичэнь рассмеялся. Впервые за долгие месяцы, впервые с того момента, как похоронил своё свободное время в этом столе и нескончаемых древних фолиантах. Такие родные и звонкие звуки не только заставили его мягко улыбнуться, но и укрепили надежду внутри. Ведь если брат так радуется тому, что теперь будет учиться вместе с ним, то значит всё и вправду будет хорошо. Для Лань Ванцзи это было таким же очевидным фактом как то, что небо над Облачными Глубинами всегда затянуто туманом или то, что их родители искренне любят друг друга. — Поздравляю тебя, Ванцзи, — казалось, что улыбку можно было разглядеть даже в его словах. Старший брат легонько потрепал его по волосам, так аккуратно, как только было возможно при подобном действии, стараясь не касаться лобной ленты с узорами из плывущих облаков. Мальчик зажмурился, чувствуя, как искренняя радость наполняет каждый его цунь. Чем больше Лань Сичэнь наблюдал за ним, тем, удивительно, сильнее блекла его собственная улыбка. Первый молодой господин Ордена Лань выглядел так, как будто вспомнил о чём-то неприятном. — Ты ведь знаешь, что будет тяжело? — вопрос прозвучал так мягко, как будто он боялся случайно спугнуть им всю решимость младшего брата. — Я со всем справлюсь, — проговорил Лань Ванцзи, даже не задумываясь. Отчего-то он ощутил такую непоколебимую уверенность, что был готов ответить так каждому, кто захочет предупредить или отговорить его, будь это даже сам Император. Отчего-то он сам внезапно поверил в это. Лань Сичэнь снова улыбнулся теплее и шире, однако взгляд его остался до странности серьёзным: — А я буду помогать тебе во всём. Сегодня второй молодой господин Ордена Лань грозился стать самым счастливым человеком на свете. Он скучал по своему брату, по ощущению того, что он рядом и всегда будет рядом, скучал, приходя к нему в библиотеку на короткие минуты, скучал, гуляя по родным местам без родного человека, скучал долгие месяцы. И потому сейчас такое любимое тепло наполняло маленького мальчика с ног до головы. Заставляло улыбаться, хотело, чтобы он сказал то, что чувствовал, но никогда не смог бы произнести вслух. «Спасибо, что ты всегда со мной». Однако чем взрослее он становился, тем дальше оказывались ожидания от действительности. Пожалуй, больше всего его удивило, что думать о том, что «будет тяжело» и ощущать то, насколько тебе тяжело на самом деле — это не одно и то же. Наверное, если бы ему приходилось заниматься в одиночестве, без своего старшего брата, то он никогда бы не вытерпел подобного. В который раз Лань Ванцзи поразился выдержке и стойкости Лань Сичэня. Подготовка к экзаменам в обществе близкого человека определённо имела свои плюсы. Дело было не только в том, что присутствие брата успокаивало его, словно бы придавало сил. Если казалось, что ещё хоть секунда упорного труда, заключающегося в анализе древних текстов на Чжуаньшу — и он заработает Искажение Ци, то можно было перевести взгляд на Лань Сичэня. Хотя бы с минуту понаблюдать за тем, как он выводит идеальные иероглифы на бумаге или шуршит страницами очередного фолианта, тщетно пытаясь отыскать подходящую цитату кого-либо из знаменитых заклинателей. Если он не мог найти необходимую информацию, то, стоило только спросить у Лань Сичэня, как тот тут же протягивал ему нужную книгу, даже не отрываясь от своих бумаг. Если он никак не мог понять, как ответить на тот или иной вопрос, то можно было попросить помощи у Лань Сичэня, который тут же откладывал все свои дела и начинал объяснять младшему брату, почему ответ именно такой, причём настолько просто и чётко, что информация запоминалась моментально. Стоило только попросить, подать вид, что ему нужна помощь, и его Сичэнь тут же оказывался рядом. Всегда, чем бы тот не был занят в этот момент. Лань Ванцзи чувствовал себя ужасно виноватым каждый раз, когда приходилось спрашивать что-либо у брата, отвлекая и сбивая его с мыслей, а потому чаще молчал, пытаясь справиться со своими трудностями самостоятельно. За последние месяцы он прочитал больше книг, чем за всю свою жизнь, причём таких, чьи названия раньше даже не смог бы выговорить. Все эти древние фолианты с изречениями, мыслями, философиями ещё более древних заклинателей были до ужаса похожи друг на друга, настолько, что легко было перепутать идеологию одного благородного мужа с идеологией другого, присвоить кому-то чужую цитату, даже не заметив. Поначалу это казалось интересным и познавательным, ведь все эти люди писали и размышляли о крайне важных вещах. Однако, изучая не менее восьми подобных текстов каждый день, Лань Ванцзи терял к ним любой интерес. И всё равно заставлял себя вчитываться в каждую строчку, боясь упустить что-то, что может пригодиться на экзамене, всё равно не выпускал книгу из рук, пока не дойдёт до последней страницы, всё равно всматривался в давно засохшие чернила до жжения и даже боли в глазах. Для трёхлетнего мальчика стало нормальным возвращаться в общие комнаты незадолго до девяти, с очередным текстом под белоснежным ханьфу, понимая, что наверняка его глаза ужасно покраснели, потому что даже моргать было больно. Нормальным — засыпать с книгой в руках, а на утро винить себя за то, что не дочитал несколько десятков страниц. Даже во снах ему стали являться благородные мужи, рассказывающие о секретах процветания государства и накоплении светлой энергии. И если раньше бы он грустил от того, что не может даже насладиться своими снами, то сейчас был только рад тому, что может «повторять», даже не находясь в сознании. За последние месяцы он потратил больше туши, чем за всю свою жизнь. Ведь на экзамене всегда оценивалось качество каллиграфии, в том числе и орфография. Также нужно было тренироваться в написании сочинений и сжатых анализов, которые Лань Ванцзи до этого момента даже не читал. В конце каждого дня кисть руки ужасно ныла, а пальцы дрожали. Однако упрямый мальчик закрывал на это глаза и с каждым новым днём приступал к письму с ещё большим рвением. Дрожь стала настолько естественной, что стоило только вытянуть руку вперёд, как пальцы тут же начинали подрагивать. За последние месяцы он выучил больше правил собственного Ордена, чем когда-либо знал. Конечно, Лань Цижэнь не был настолько жестоким, чтобы уже на вступительном экзамене требовать от детей знания всех трёх тысяч правил, что были высечены на Стене Послушания, однако тех, что Учитель считал основными и обязательными для изучения, набиралось более тысячи. Каждую свободную минуту Лань Ванцзи повторял те, что помнил хуже остальных. Мысленно, конечно же, ведь бубнить себе под нос запрещалось этими же правилами. Трёхлетний мальчик мог легко сломаться, не выдержав всего давления, которое внезапно начало оказываться на него. И Лань Ванцзи был близок, ужасно близок к этому. Когда всё становилось совсем плохо, он старался думать о том, почему вообще всё это делает, почему так старается и переживает. О том, что если сдаст экзамены, то сможет видеть маму каждые две недели, правда сможет, о том, что тогда отец и дядя смогут гордиться им, о том, что тогда они с Сичэнем станут более равными друг другу. А ещё о том, что тогда сможет жить в цзинши — небольшом домике неподалёку от дядиных покоев, которая станет его личной резиденцией. Мечты о том, как он вместе со всеми близкими будет сидеть за столом в своём личном домике, за чашкой чудесного чая и душевным разговором, совсем как в тех самых воспоминаниях, заставляли Лань Ванцзи взять себя в руки и продолжить заниматься усерднее. Он позволит себе отдохнуть, когда официально станет учеником Ордена Гусу Лань, ни днём раньше. Однако некоторые мысли невозможно было заглушить. У Сичэня будет всё то же самое — и родительская любовь, и дядино уважение, и маленький домик, и даже тот самый чай. Лань Ванцзи плохо не потому, что завидует старшему брату — никогда в жизни он не испытывал этого чувства. Нет-нет, просто он понимает, всегда понимал, что Лань Сичэнь заслуживает этого куда больше. Лань Сичэнь всегда был лучше него. И это действительно не чьи-то домыслы, а факт. Лань Сичэнь был не просто первым сыном в семье, он был первым во всём. Старший брат с рождения был способным ко всему, тем, кто одарён по меньшей мере талантами к шести искусствам. Ему не составляло труда прочитать очередную книгу или написать очередное сочинение — пока Лань Ванцзи читал восемь текстов и делал в лучшем случае два анализа, Лань Сичэнь мог прочесть двенадцать текстов и закончить не меньше пяти анализов. Старший брат всегда знал, как вести себя в обществе и как проявлять свои чувства. Старший брат уже в пять получил своё первое духовное оружие — меч Шоюэ, и даже мог сделать несколько выпадов, не имея никаких навыков в фехтовании. Старший брат всегда мог ответить на самый каверзный вопрос. Старший брат всегда уважал мнение других, каким бы оно не было. Старший брат всегда притягивал к себе людей, восхищал, неважно, своей улыбкой или внешностью, поступками или успехами. И Лань Ванцзи всегда был одним из таких людей, искренне восхищающихся его братом. Смотря на его поступки, он видел в них пример для подражания, слыша то, как хвалят Лань Сичэня другие люди, он ощущал гордость от того, что этот человек — его старший брат, видя, какая прекрасная у него улыбка, он мечтал научиться улыбаться так же. Орден Гусу Лань всегда славился своими выдающимися заклинателями, однако Лань Сичэнь имел все шансы заблистать ярче всех своих предков. Он мог бы стать настоящим Нефритом своего клана, тем, кто будет восхищать людей даже долгие и долгие годы после своей смерти. Но всё же Лань Ванцзи никогда не желал занять его место, обогнать, стать тем самым первым молодым господином. Он никогда не желал быть вместо Сичэня, он хотел быть с ним. Мечтал стать таким же, как он, равным ему. Мечтал, чтобы люди знали о них с братом, как о двух Нефритах клана Лань, равных друг другу по силе и достоинствам, как о двух благородных мужах, блистающих ярче звёзд на небосводе. Однако как бы Лань Ванцзи ни старался, как бы ни пытался всю свою жизнь приблизиться к уровню своего брата, он всё равно был безнадёжно далёк от того, чтобы стать вторым Нефритом. Он начал думать, что, быть может, ему никогда этого не удастся. Что он так и останется где-то позади, что, мало того, при этом будет тянуть назад и Сичэня. От этих мыслей что-то внутри сжималось, что-то заставляло сердце холодеть, а пальцы — дрожать от осознания собственной слабости. Осознавать это было больно, действительно больно, но хуже было то, что это понимал не только Лань Ванцзи, но и абсолютно чужие люди. В этом он убеждался не раз. Примерно за месяц до экзамена отец попросил своих сыновей вместе с ним приветствовать гостей их Ордена. Орден Гусу Лань всегда славился скромностью во всём, будь то «траурные» ханьфу или убранство их стола во время приёма пищи. Однако по случаю прибытия адептов другого Ордена, пиршество явно отличалось от привычного в Облачных Глубинах. Люди в торжественном зале спокойно вели беседы, хотя обычно разговоры во время еды было запрещены правилами. Еда на столах была более разнообразной, чем привычный всем целебный отвар или многочисленные овощи, среди всей небывалой роскоши можно было отыскать даже птицу — то, каким образом её смогли приготовить в том месте, где правилами запрещено убивать, было настоящей загадкой. Люди толпились у столов, поскольку само пиршество ещё не началось, и в явном предвкушении глядели на ожидающие их яства. Братья, молчаливые и даже более задумчивые, чем обычно, стояли чуть ли не в углу, больше напоминая неприметные тени, чем наследников главы Ордена Гусу Лань. Они пытались высмотреть отца и дядю, либо хотя бы кого-то из Старейшин, среди полчища незнакомых людей. Лань Ванцзи чувствовал досаду от того, что заветные часы, за которые можно было закончить читать недавно начатый текст, приходилось тратить на мероприятия, вызывающие один лишь дискомфорт. Успокаивало в этом случае лишь то, что они со старшим братом здесь по просьбе отца, а значит должны приложить все усилия, чтобы произвести на присутствующих наиболее положительное впечатление. Лань Ванцзи не понимал, почему это мероприятие так сильно отличалось от тех, что были ему привычны, иными словами, почему его отец внезапно пожелал изменить правилам проведения пиршеств. Неужели прибывшие адепты из другого Ордена были столь значимыми людьми? Он не увидел на их одеждах ни лотосов, ни пионов сорта «сияние средь снегов», ни ярких лучей солнца, ни головы зверя, а значит их гости явно не из одного из великих Орденов. Разве может быть такое, что глава Ордена Гусу Лань согласится изменить многовековым традициям ради кого-то из малоизвестного Ордена? Мальчик не только не успел обсудить это с Лань Сичэнем, но и не довёл до конца нить собственных рассуждений, когда его прервало появление незнакомца. Мужчина, судя по вышитому золотом ханьфу и крайне уверенному взгляду, был действительно важной персоной в своём Ордене, если не его главой. Братьям не требовалось принимать подобающие позы, потому что они находились в них всегда, особенно учитывая обстоятельства, однако внезапный «визит» уважаемого человека заставил их напрячься. Два молодых господина Ордена Лань поклонились старшему в знак приветствия. Мужчина несколько раз смерил их обоих оценивающим взглядом, после чего на его лице появилось такое выражение, будто он внезапно вспомнил что-то жизненно важное. — Подумать только, это ведь сам Лань Сичэнь! Братья обменялись взглядами, пытаясь понять, действительно ли он так рад видеть пятилетнего ребёнка или попросту издевается над ними. Мужчина звонко хохотнул, сделав ещё шаг в их сторону: — Первый сын самого Цинхэн-цзюня, настоящий Нефрит своего поколения, — его тон был вполне искренним, однако взгляд отчего-то казался слишком опасным. — Уже в пять лет цитирующий изречения самых великих умов всех времён, благородный и воспитанный, он никогда не оставит других в беде. Опять же, уже в пять лет у него есть собственное духовное оружие. Меч Шоюэ, не так ли? Лань Сичэнь медленно кивнул, абсолютно переставая понимать, чего от него хочет этот человек. — Я не удивлюсь, если в будущем о его великих делах услышит весь заклинательский мир. Право слово, о тебе ведь говорят и сейчас, — обоим братьям не понравилось то, как мужчина интонацией выделил обращение на «ты». — Лично мне кажется, что каждый парень этого возраста должен брать с тебя пример, — приторная улыбка этого человека отчего-то вызывала мурашки. — Этот ученик просто делает всё, что в его силах, — спокойно произнёс Лань Сичэнь, склонив голову. — Этот господин слишком добр к Сичэню. Мужчина снова рассмеялся, однако уже куда громче — даже стоящие рядом люди скосили взгляд в его сторону. — Истинная скромность — всё, как того требуют порядки в Облачных Глубинах. Братья не понимали, смеётся ли он над реакцией своего собеседника или над правилами их Ордена, а потому этот человек начинал напрягать их всё сильнее. Мало того, они не знали ни его имени, ни титула, а значит в случае необходимости не смогли бы обратиться к нему с должным уважением. — А ты, кажется, Лань… — на этом моменте мужчина умолк, похоже понимая, что не помнит имени в быту второго молодого господина Ордена Лань. Холодок прошёлся вдоль по его позвоночнику. Лёгкий укол обиды рос с каждой секундой, грозясь захватить мысли Лань Ванцзи. Только что этот человек перечислил немалое количество достижений Лань Сичэня, даже не задумываясь при этом. Неужели, зная даже имя его духовного оружия, мужчина не слышал совершенно ничего о его младшем брате, ни одного доброго словечка? Неужели, Лань Ванцзи в самом деле настолько хуже, чем Лань Сичэнь, что не заслуживает даже того, чтобы уважаемые люди знали его имя? Необъяснимая неприязнь к этому человеку разрасталась внутри него с каждой секундой, что незнакомец смотрел на него, всматривался своими тёмными глазами и всё равно не мог вспомнить ничего, ни единого слова. — Лань Ванцзи, — подсказал старший брат, даже не смотря в сторону этого господина. — Ох, как же я только мог забыть имя второго молодого господина Ордена Лань? — улыбнулся мужчина, умело попадая по самому больному месту. — В самом деле, о совсем ещё ребёнке нечего и говорить, — он слегка присел, словно подтверждая, что ему надо опуститься вниз, дабы оказаться на одном уровне с Лань Ванцзи. — В его Ордене столько великих людей, что, несомненно, есть с кого брать пример. Разумеется, в первую очередь с его брата. Оба молодых господина Ордена Лань так и замерли на месте. Стоило признаться, они не желали слышать ни единого слова из тех, что далее произнёс их собеседник. — Того и гляди, в будущем из тебя выйдет что-то стоящее. Если повезёт, то даже достойный человек. Ту улыбку, с которой этот господин произносил такие страшные слова, слова, ранящие его насквозь, Лань Ванцзи запомнил на всю свою жизнь. Он не имел ни малейшего понятия, как смог сдержаться и произнести лишь «Ванцзи всё понял», как смог провести в торжественном зале несколько часов, заставляя себя есть любимые блюда, вкус которых даже не чувствовал, как вслушивался в напутственные слова отца перед началом пиршества, о смысле которых даже не задумался, как сумел улыбнуться, ужасно вымученно и непозволительно криво, в ответ на встревоженный взгляд своего брата. Он не помнил, как чуть ли не вылетел из зала по окончании пиршества, как уныло шагал по траве, направляясь к библиотеке, как смахивал подступающие к глазам предательские слёзы, только доказывающие его слабость. Зато точно знал, какие мысли преследовали его тогда. Лань Сичэнь заслуживает целой тирады в его сторону, пока Лань Ванцзи не достоин даже того, чтобы люди помнили его имя. Лань Сичэнь в свои пять лет уже делает потрясающие успехи, в то время как Лань Ванцзи, добивая себя девятым текстом за день, лишь тщетно пытается. Лань Сичэнь уже благородный и достойный, когда Лань Ванцзи лишь может стать таким в будущем, если действительно постарается. Конечно, он ведь не старался ни дня в своей жизни, именно так. Сидя за до боли знакомым столом, путаясь среди строчек очередной книги, он хотел заставить себя забыть то, что успело так прочно засесть в его памяти, отвлечься на куда более важные дела. Он пытался понять смысл всем известной цитаты, когда на самом деле видел перед собой совершенно другие слова. «Если повезёт, то в будущем из тебя выйдет достойный человек» было невозможно забыть. Кто-то, приближающийся ко входу в библиотеку, звал его по имени. «Кто-то» по имени Лань Сичэнь беспокоился о нём не меньше, чем всегда. Появившись в поле его зрения, старший брат подошёл прямо к столу, словно с немой просьбой хотя бы посмотреть на него. — Ванцзи, мы ведь договаривались, что пойдём обратно вместе, — Сичэнь был не раздражён, а явно встревожен. Объект всех его волнений в свою очередь ответил ему, даже не отрывая взгляда от книги, смысл в которой давно потерял: — Я сегодня потратил слишком много времени на отдых, — мальчик нахмурился. — Нужно работать усерднее. — Мы сейчас вернёмся к учёбе, — краем глаза Лань Ванцзи заметил, как брат улыбнулся ему, привычно мягко и тепло, — и как можно быстрее наверстаем всё упущенное. Мы ведь оба настоящие молодцы. Тот леденящий холод, что он пытался подавить всё это время, ощутимо всколыхнулся, начиная снова заполнять всё внутри. — Я хочу заниматься один. Лань Ванцзи думал об этом, пока шёл к библиотеке. Может, это и вправду может стать решением проблемы? Может, если нельзя будет вечно полагаться на поддержку старшего брата, может, если Лань Сичэнь не сможет помогать или подсказывать ему, то он сумеет добиться чего-то? Может, сумеет стать достойным быстрее? Лань Сичэнь не понимал его. Это хорошо виделось во взгляде янтарных глаз, хорошо слышалось в его резком вздохе, хорошо, чуть ли не физически ощущалось. — Если мы будем заниматься по отдельности, то результат станет лучше, — произнёс второй молодой господин Ордена Лань, опережая его «почему». Старший брат снова вздохнул, продолжая внимательно смотреть на того, кто даже не удостоил его взглядом. — Ванцзи, — осторожно позвал его он, — это всё из-за слов того господина? Кисть так и замерла в его пальцах, и названный также сделался неподвижным, словно опасаясь того, что любое движение раскроет его. В этом, впрочем, не было никакого смысла, потому что Лань Сичэнь уже понял его, всегда понимал слишком хорошо. — А что сказал тот господин? — переспросил Лань Ванцзи, наконец взглянув на него. Пожалуй, это стало ошибкой, потому что искреннее беспокойство в глазах старшего брата заставило сердце сжаться. Он никогда раньше не врал ему, однако пытается сейчас, когда это уже ничему не поможет, когда Сичэнь уже давно вычислил все мысли, что гложут его не первый год. — Забудь всё, что он сказал, — идеально ровный голос брата вдруг задрожал. — Мы с тобой оба Нефриты клана Лань, оба благородные, оба достойные, такие, какими должны быть, — он говорил куда громче, чем всегда, словно внезапно забыл о том, что в Облачных Глубинах запрещён шум. — Всегда такими были и будем, понимаешь? Лань Ванцзи чувствовал, как теряет любые остатки самообладания. Потому что ему ужасно хотелось плакать, зареветь так сильно, словно ему снова не больше года, словно его никогда в жизни не ругали за слёзы. Потому что его старший брат не придумывает это на ходу, чтобы успокоить. Нет, его Сичэнь считает именно так на самом деле. Всегда считал и всегда верил, что они равны во всём, что Лань Ванцзи действительно его достоин. Так на всём белом свете считает только Лань Сичэнь. Но одних этих слов достаточно для того, чтобы заставить Лань Ванцзи плакать от переполняющего его счастья. Одного Сичэня всегда было достаточно. Он кусает свою губу и пальцами сжимает белоснежную ткань ханьфу. Всё, чтобы действительно не заплакать, чтобы не поддаться хотя бы в этот раз. Долго смотрит в его глаза и всё равно отводит взгляд, потому что боится потонуть в этом янтарном тепле. — Я хочу заниматься один, — почти шёпотом произносит Лань Ванцзи, чётко выделяя каждое слово. — Лань Чжань… — брат почти выдыхает его имя, зовёт так тихо, но всё равно надеется, что это сумеет его переубедить. Лань Сичэнь ещё никогда не называл по этому имени, ни разу за все три года. И сейчас, ухватываясь за последнюю ниточку, способную спасти их обоих, он сам понимает, что это уже бесполезно. Лань Ванцзи возвращает себе контроль на считанные секунды и тут же утыкается взглядом в книгу. Будто так он сможет убежать от своего решения и брата, всё ещё стоящего прямо перед ним. — Мы снова начнём заниматься вместе, когда сдадим экзамен, — он произнёс это крайне категорично, подчёркивая то, что отказ невозможен. — Я буду приходить в библиотеку каждый день после занятий и тебе придётся терпеть моё общество, Ванцзи, — улыбка чётко указала на то, что эта фраза не более, чем шутливая. Укол совести заставил его взглянуть на брата. Лань Сичэнь прекрасно понимал его чувства, но при этом решил, что Лань Ванцзи обижается на него, а не на себя. Однако нельзя было сказать, что проблема не в нём, что он вообще ни в чём не виноват, потому что тогда старший брат никогда в жизни не оставил бы его в этой злосчастной библиотеке, никогда не согласился бы заниматься по отдельности хотя бы до экзамена. Он расскажет ему после экзамена, обязательно расскажет. Перестанет обманывать его и никогда больше не соврёт. Лань Ванцзи заставляет себя выдавить: — Мгм. Ванцзи всё понял. А Лань Сичэнь заставляет себя уйти, понимая, что сейчас его помощь в любом случае никто не примет. Так братья расстаются — в смятении чувств — наивно полагая, что, устремив всё своё внимание на бесконечные учебники, они смогут отвлечься от всего, что их так тревожит. Они оба слишком привязаны друг к другу, чтобы чувствовать себя хорошо, понимая, что другому чертовски плохо. Они оба слишком беспокоятся друг о друге, чтобы обратить внимание на себя и признать, что плохо им обоим. Расстаются, оправдывая свои звания благородных и достойных.