сны и искренность

      После Порчи всегда невыносимо.       Усталость накатывает волной, обвивает плечи шелком сонливости и давит грузом куда-то вниз, к земле. Ноги сплетаются, и он точно бы упал, если бы за предплечье не придержали.       Останови его Дазай на полминуты раньше, последствия ощущались бы менее болезненно. Но нет же, этому придурышному нужно посмеяться и поиздеваться, только потом прибегая на помощь.       — Мне вот интересно, — Голос у Дазая отвратительный, сквозящей насмешкой и желанием досадить. В гудящей голове отдаётся вспыхнувшей неприятной болью. Можно рассуждать хуй пойми о чём не так громко? — Сколько твоих шагов в моём шаге? Ну, то есть…       Он продолжает говорить, и Чую распирает изнутри от желания ему врезать за непрерывающиеся всю дорогу издёвки, но он не отвечает. Старается игнорировать, только периодически позволяя себе полный ненависти взгляд. Не хватало сорваться на него посреди улицы, где Дазай, как считает Чуя, может его бесцеремонно бросить.       Позже реагировать на выходки Дазая сил не остаётся вовсе. Он звучит где-то рядом, фоном, стационарным шумом, сосредотачиваться на котором не хочется. Чуя думал, что лучше уж дойти до дома, чем оставаться на ночь в лазарете, даже если придётся терпеть эту мразоту, ведущую его под руку и следящего со смешком в глазах и противной улыбкой за каждым его действием. Сейчас это "думал" он проклинает, потому что сегодняшнюю дорогу домой он готов добавить в список худших моментов жизни.       Ключи в квартиру Дазай буквально перехватывает из его рук, видя, как долго парень возится с замочной скважиной. Чуя чувствует себя унизительно, но отступает — какая разница, если он, наконец-то, будет дома?       Его квартира была небольшой, и на эту тему Дазай сострил уже с десяток раз, конечно, приплетая его рост. Называл и «будкой» и «сейфом со шляпами и злой собакой», в отместку получая гематомы под рёбрами и кровь на разбитых губах или скуле — куда Чуя неизбирательно попадал. За такое отношение он заслуживал, как минимум, быть избитым до полусмерти. И если бы для Дазая такое — мнимый шанс помереть — не казалось наградой, Чуя бы бил до переломов.       — Я останусь?       — Нет, — отрезает Чуя прежде, чем вопрос оканчивается. Откидывается в прихожей к стене, пытаясь собраться — в голове то ли сотня мыслей, путающихся клубком, то ли пустота.       — Неужели выгонишь? — Голос звучит как сквозь пелену, голова раскалывается, и Чуе хочется просто осесть на пол в прихожей в надежде, что этот персональный ад скоро смягчится. Но Чуя знает, что так не будет, проходил уже, — Под такой ливень? Бессердечная же ты скотина.       Дазай, кажется, немного перенимает его невосприимчивый к разговору настрой и, вздыхая, помогает стянуть плащ с плеч. Принимать помощь в планы Чуи не входило, но он чувствует, будто вот-вот рухнет, поэтому молча позволяет усадить себя в прихожей. Дазай стягивает с него обувь, ставит её куда-то под вешалку и наблюдает за окончательно расклеившимся парнем.       — Так мне уйти?       — Делай, что хочешь, — он скорее бормочет, и фраза получается скомканной и негромкой. Дазай снимает промокший плащ и обувь, небрежно оставляя её посреди прихожей, пока Чуя, пытаясь не споткнуться, добирается до кухни.       Сука, чтобы он ещё хоть раз согласился на использование Порчи, пока это животное стоит в стороне и смеётся. Пусть разбирается без его козыря, умный же.       Стул неприятно скрипит, отдаваясь в голове эхом. Чуя забирается, надеясь, что не полетит на пол в попытке дотянуться до одной из верхних полок. Что его угораздило оставить упаковку там, зная, в каком состоянии он возвращается?       — Из всей мебели не удосужился купить стремянку, — комментирует Дазай, скептически смотря за чужими действиями. В груди вскипает злость, но он молчит. Опирается на спинку стула, взобравшись и стараясь отогнать головокружение. Пальцы слишком судорожно вцепляются в обивку, и после этого жеста его робко удерживают за плечи позади.       — Забыл, как способность работает?       Мысль о способности заставляет замереть, внутри воздух спирает. Страх глупый и необоснованный. Всё в порядке. Всё в порядке, всё-в-порядке-всё-закончилось.       — Отъебись, — выдыхает Чуя. Выходит нервно.       — Слезай, — Дазай, кажется, слышит перемену и в голосе, и в ссутулившийся спине, и в повисшем в воздухе напряжении. То, что он вмешивается, а не стоит в стороне и издевается, удивительно для такой мрази, — Я достану.       — Не утруждайся, — Чуя привстаёт, но дальнейшую попытку прерывают, потянув за плечи назад. Отбивался бы, только тело болезненно ноет, и он недовольно вздыхает, не препятствуя. Ноги подкашиваются, и, если бы не точка опоры в виде чужих рук, внезапно сжавших крепче, он бы уже валялся на полу.       — Умирать, между прочим, моя стезя, — шутливо бурчит Дазай, но голос у него... не такой. Какой-то приглушённый и более нервный — как бы тот не прятал это, Чуя явно ощущает перемену в чужой интонации. Его усаживают на пол, облокачивая на шкаф позади. Дазай присаживается на корточки рядом, заглядывая в глаза, — Раны не открылись?       Чуя отрицательно мотает головой. Чужой взгляд окидывает его непроницательно и изучающе, и Чуя полыхает под этим взглядом, вот-вот сгорит до пепла. Он выглядит жалко, и невольно отворачивает голову — в глаза смотреть сложнее, чем шевелиться, ощущая, как пристально его разглядывают.       Дазай тянется к прядям волос, закрывающим лицо, но его руку перехватывают и сжимают с силой, которое нынешнее состояние напарника позволяет.       — Отъебить, попросил же.       Дазай пренебрежительно вырывает руку, оставляя его в покое. Тянется к полке, пока Чуя следит за его действиями и поднимается. Опирается невольно на кухонный стол, пытаясь разогнать мушки перед глазами. В ушах от резкой смены положения неприятно звенит, но, кажется, становится немного легче.       — Сине-белая пачка, — разносится сипло и с оттенком неясной ему пристыженности. Чуе неприятно, что Дазай роется в его вещах и — что более значимо — в его душе, а он настолько ослабший, что совершенно ничего не может с этим сделать. Дазай удивлённо замирает на мгновение, но после достаёт и немного воодушевляется.       — От передоза твоего барахла можно сдохнуть?       — Проверь, — Что за кретин, блять. Чуя тянется руками к упаковке, но Дазай отступает на шаг, рассматривая упаковку. Руки у него худые, с отчётливо проступающими костяшками, и бинты кажутся визуально приятным дополнением — Чуя бы отчего-то восхитился видом в другой ситуации.       Бесцеремонно влезать в его жизнь и проблемы — подло. И шутить над этим, а Чуя уверен, что Дазай не просто пошутит, а знатно поиздевается, ещё хуже. Но это Дазай, и человечность у него то ли гнилая, то ли напрочь отсутствует.       «В унисон способности», — думает Чуя.       — У кого-то нервы сдают?       — От твоих идиотских реплик, — Чуя успевает пожалеть с десяток раз, что не остался в больничных стенах. Да быть закрытым с Дазаем в одной квартире равносильно посещению психушки — Чуя удивляется только, как Дазай, с такой изломанной моралью, идиотскими размышлениями и, вероятно, сотней попыток самоубийства до сих пор не заперт в каком-нибудь диспансере для особо отбитых.       — Я польщён, — смеётся он и разводит руками, пока Чуя смотрит на заветную упаковку, не предпринимая попыток к ней потянуться, а после цепляется взглядом за его полные смешливых огоньков глаза, — Нет ничего приятней, чем слышать мнение публики. Хоть и такой крошечной.       Он вспыхивает мгновенно, но отводит глаза и сжимает руки. Этот придурок меру знает или нет? Потому что, сука, ещё одна шутка про рост, и плевать ему будет и на раны, и на слабость, и на усталость. Нарывается, конченый.       На столе оказывается серебристый блистер и Чуя заминается, когда перед ним ставят стакан воды. Не успел уловить момент, когда Дазай удосужился его набрать. Выдавливает таблетки с нерешительностью, потому что Дазай поглядывает на него украдкой, и в его взгляде сквозит отголосок эмоции, которую тот скрыть сразу не успевает. Волнение?       У Чуи нет сил об этом думать.       Горьковатый вкус обжигает язык, стакан в руках сжат судорожно и слишком крепко — боится уронить, потому что сфокусироваться на чём-то выходит с большим трудом. Клонит в сон, но он хочет хоть немного отсрочить этот момент. Потому что сны после Порчи — отдельный вид издёвок жизни над ним.       — И давно? — Чуя чуть не давится на глотке, потому что голос звучит слишком резко, выбивает из мыслей. Дазай ухмыляется — разбить бы его лицо за подобное, — но смотрит безэмоционально и проницательно, — Давно пьёшь транквилизаторы?       Его глаза похожи на две пустые бездны. Лицо выглядит, как сплошная маска, и у Чуи внутри от подобного клокочет. Он терпеть не может притворность. Они же напарники, они должны доверять друг другу, разве нет?       Напарники.       Чуя вкладывает в это слово каждый раз чуточку больше, чем, видимо, нужно. А потом сам режется осколками собственных ожиданий. Потому что для Дазая, это, кажется, пустой звук. Потому что Дазай вынужден быть его напарником — никто другой спасти его от Порчи не может.       — После общения с таким мудилой их можно не пить? — В глаза не смотрит — что увидит, кроме привычной ему насмешки?       На самом деле, страшно увидеть в них презрение. Руки со стаканом воды дрожат, а тело ноет от боли, но он перебарывает сонливость. Не понимает, как оказывается в комнате — мир плывёт, и от усталости в памяти будто провалы. Плевать. Роется по нижним полкам, доставая иссиня-черный плед, относит в гостиную, пренебрежительно кидая на ободок дивана. Дазай, кажется, хочет что-то сказать, но Чуя прерывает его раньше, борясь с подсознательным желанием лишний раз послать на все четыре. Да даже если попытается выгнать, Дазай разве уйдёт?       — Диван в твоём распоряжении. Веселись.       Он закрывает дверь в комнату, ложится — почти падает — на кровать и прикрывает глаза. Слишком отчётливо чувствуется биение собственного сердца.       Он наглотался успокоительного, так, может, хоть в этот раз эти въедливые ужасные сны оставят его в покое?       Чуя не знает, что хуже — засыпать после Порчи или просыпаться. Он подрывается вперёд, садясь на кровати, глуша желание подорваться куда угодно от собственного вырвавшегося вскрика. Откидывается обратно на подушки, борясь со сбитым дыханием и настолько бушующим сердцем, что, по ощущениям, оно вот-вот разорвёт всё внутри. Единственное, что дало успокоительное — ватность в теле и общую заторможенность, не перебивая нарастающую тревогу.       Чувства разрывают и путаются, и в такие моменты Чуя более чем уверен в том, что он человек. Выносить это не получается, эмоции выкручиваются на лишние двести процентов. Состояние после Порчи сродни безжалостному приговору, и раны на теле — сущий пустяк, если сравнивать с вскрывающимися и горящими увечьями где-то внутри, под сердцем и в лёгких. Болезненных и нетерпимых настолько, что хочется разодрать себе грудную клетку и вырвать, каким угодно образом вырвать, вместе со способностью в придачу, только бы не чувствовать.       В гостиной раздаются шаги, и что-то в нём обрывается, когда Чуя вспоминает о присутствии напарника в квартире. Вслушивается, молчит, пытается успокоиться — сердце бьётся так громко, так невыносимо громко...       Когда дверь в комнату приоткрывается, он делает вид, что спит. Закусывает губы, пытаясь не издать позорного тихого всхлипа. Он не хочет ещё причин для насмешек, он хочет, чтобы его оставили в покое, наедине с этим, чтобы он задыхался и тонул.       «Уходи», — давится мыслями Чуя, когда слышит, как напарник открывает дверь, — «Пожалуйста, уходи».       Он не хочет, чтобы его видели таким раздробленным и потерянным. Ему нужно время собрать себя по кусочкам, и этого времени слишком мало после использования Порчи. Ему нужно время, чтобы восстановиться, чтобы терпеть Дазая, все его дурацкие шутки, фразы и действия.       Успокоительные, кошмары — Дазай точно его доломает, причём посильнее, чем Порча. Чуя уже не сможет собрать осколки.       — Спишь? — Дверь приоткрывается сильнее. Чуя отслеживает это потому, как отсвет на стене, просачиваясь в комнату из гостиной, становится немного ярче. Или это от влаги в глазах кажется, что стало светлее? — Не спишь.       Чуя жмурится. Внутри путается неприятный холодок, сквозящий по телу в кончики пальцев. Дышать отчего-то невыносимо — тревога путает мысли, дыхание никак не выравнивается и воздух вокруг ощущается едким сигаретным дымом. Он задыхается-задыхается-задыхается, воздух ржавый, пыльный, горький, саднящий глотку, поэтому он старательно дышит реже и молчит. А после чувствует, как резко его обхватывают чужие руки, вздрагивает, почти подскочив. Сильнее сжимает губы, чтобы не сорвался вскрик — на языке появляется привычный липкий привкус металла.       — Хочешь поиздеваться? — Он говорит тихо, с подкатывающей к горлу истерикой, и безуспешно рвётся куда-то в сторону, пытаясь уйти от чужих рук. Но Дазай только обхватывает его сильнее, носом зарываясь в макушку, и после этой недолгой борьбы Чуя сдаётся, робко обмякая в чужих объятьях. Только сейчас, ориентируясь на неподвижного Дазая, отчётливо чувствует, как его трясёт.       — Ты правда думаешь, что я буду издеваться, — Дазай говорит мягко и спокойно, но Чуя слышит в его голосе обиду и что-то граничащее с разочарованием, — Когда ты в таком состоянии?       Чуя не отвечает. Молчит, старательно пытаясь сохранить хоть некрупный осколок гордости. Чуя не знает, шутка это или нет, всё ждёт этот привычный надменный смех, и ему хочется уйти, высвободиться из осторожных касаний, только уходить некуда. Он не уверен, что шаг от кровати сделает, потому покорно принимает свою участь, стараясь до последнего не всхлипнуть и дрожать чуть меньше.       Дазай вздыхает. Забирается руками под футболку, проводит робко, на пробу — Чуя лежит спиной, но ощущает внимательный, следящий за реакцией, взгляд. Его руки оказываются холодными, но холод приятный и успокаивающий.       Дышать всё равно приходится, и со вздохом проступают всхлипы. Ему противно от себя самого, от этого разъедающего нутро страха и слабости. Ему хочется уйти, хочется уйти, хочется уйти, хочется, чтобы никто не видел и не слышал. Он пытается закрыть рот руками, правда пытается, но Дазай проводит по тыльной стороне ладони так мягко и утешающе, а после подцепляет, переплетает со своей. Чуя утыкается носом в подушку, желая сжаться, быть гораздо меньше, не занимать места, будто его здесь и вовсе нет, и не слышать-не-слышать-не-слышать-своего-плача.       — Не глуши, — Дазай чуть отстраняется, но хватка на руке не ослабевает. Чуя чувствует, как второй осторожно проводят по лопаткам, — Всё хорошо, правда.       Он не отталкивает его, он не смеётся. Только вырисовывает пальцами круги на плечах, а затем вновь утыкается и прижимает к себе. Это кажется и приятностью, и пыткой, и Чуя теряется в ощущениях. Дазай не уходит, не собирается уходить, и Чуя сдаётся, срывается на всхлипы и надсадный крик, потому что внутри всё сжимается от знакомой ему боли — боль от ссадин, царапин, синяков, глубоких ран, да даже ноющая боль после Порчи куда лучше, чем испытывать это.       Руки Дазая только оплетают сильнее, не позволяют в одиночестве проходить через отголоски сна, спутанные мысли и фантомную боль, и Чуя ему благодарен, так искренне благодарен и ему так стыдно, и он хочет ему сказать, но слова стынут в горле, и, и-       — Дыши, пожалуйста, — шепчет Дазай в затылок. Дыхание сбивчивое и прерывистое, но он чувствует, как дышит Дазай, и пытается подстроиться под него. Сердце колотится в груди, но не как до этого — не разрывает грудную клетку.       Он выглядит, наверное, отвратительно, и он радуется, что в комнате стоит полумрак. Успокаивать его, вероятно, не менее отвратительно, но Дазай так отчаянно и искренно обнимает и не отпускает, вызывая растерянность.       Почему ему не плевать?       Почему его бессердечному напарнику не плевать?       — Ты как?       Чуя чувствует себя опустошённым и потерянным. Пытается сфокусироваться на чужих касаниях и хоть как-то выдавить из себя ответ.       — Сносно, — Голос звучит сипло, и окончание слова теряется, приглушаясь и садняще отдаваясь в горле. Дазай не уходит, хотя мог бы. Ещё в самом начале мог бы. Мог бы проигнорировать и не приходить вовсе.       — Я тебя разбудил?       Чуя спрашивает несмело. Ждёт ответа, и боится, как же боится, что Дазай будет его презирать. Что сейчас точно встанет и уйдёт. Что откажется от него, потому что Чуя оказывается не потенциальным исполнителем, которым вот-вот станет, а слабым, погибающим в своих кошмарах шестнадцатилетним мальчишкой.       Чуя ненавидит в себе эту слабость, но ещё хуже, что Дазай тоже знает о ней. И тоже будет его ненавидеть. Потому что — Чуя убеждён — Дазай не поймёт, с его разорванной в клочья эмпатией не поймёт. Дазай просто в нём разочаруется. Уже разочаровался.       — Я не спал, — Рука проходит по рёбрам, оглаживая, и это действие оказывается до неожиданности мягким, успокаивающим, и немного щекотным.       — Почему?       — Просто не спал.       Чуя не верит.       Чуя не знает причины, но уверен, что Дазай что-то недоговаривает. Страх возрастает от этого понимания, и плевать, что Дазай почти всегда ведёт себя как придурок и умалчивает или сводит в шутку практически всё — сейчас бы он не стал так делать, раз не начал с самого начала.       Так какого чёрта вновь швыряется пылью в глаза?       Чуя мысленно усмехается — интересно, Дазай уже перестал видеть в нём равного соперника?       — Эй, эй, — Дазай улавливает, кажется, любое изменение в его настроении. Чуя проклинает то, как он легко его читает, проклинает по одной простой причине — Дазай кажется непостижимым, и прочитать его, сколько раз Чуя не пытался, не выходит. Они могут понимать на поле боя друг друга без слов, но вне его пределов Дазай закрывается, Дазай молчит и Дазай никогда ничего из своих мыслей, кроме бесчисленных шуток про суицид, не выносит. Пальцы проходятся поверх футболки едва касаясь, и от этого действия по телу бегут мурашки, — Тише.       — Ты лжёшь, — Чуя сам удивляется своей интонации. Она выходит презрительной, агрессивной и задетой. Он пытается умерить пыл, на который внезапно появились силы, но не выходит, просто голос звучит менее громко, — Ты всё время лжёшь, и считаешь, что я не понимаю. Ты можешь хоть раз быть искренним?       Дазай молчит. Ну конечно, сука, молчит, будто будет церемониться с парнем, который только что перед ним истерил. Мгновенно упал в его глазах.       Чуя чувствует, что от этого падения вот-вот разобьётся.       — Дазай, — звучит так забито, будто на грани слёз, только вот слёз не осталось. Остались пустота и неизбежное отчаяние. Он сжимает руку, чувствуя, как у парня проступают костяшки, проводит по ним пальцем, думая, что это единственная и последняя возможность его так мягко коснуться. И говорит уже совсем тихо, — Пожалуйста.       Дазай молчит, и у Чуи прорывается опустошенный выдох. Он ослабляет хватку, коснувшись невесомо, утыкается взглядом в стену поджимает ноги. Дазай тоже затихает, но из объятий не выпутывает.       Сквозь шторы пробивается тусклый свет. Чуя закрывает глаза, стараясь не думать, сколько времени Дазаю пришлось его терпеть.       — Мне каждый раз страшно, что я не успею, — слышится позади. Чуя вздрагивает, а Дазай, вероятно, взвешивает все "за" и "против", выдыхает прерывисто и продолжает, — Не смогу тебя защитить. На сегодняшней миссии я погрешил в расчётах и не смог сразу к тебе подступиться. После Порчи я... — Дазай пытается, кажется, собрать в порядок охватившие его мысли, из которых ни одну не выцепить, отчего голос звучит неуверенно. Как же Чуя его понимает, — Я часто не могу уснуть. Думаю, что если бы я не успел, не смог помочь, — Он резко умолкает и усмехается, но получается тоскливо, — Об этом глупо думать.       Чуя не перебивает. Вслушивается в голос, в интонацию, в обрывистую речь и его неиздевательскую усмешку. Чуя не может перебить, боится, что испортит момент. Дазай впервые кажется ему таким человечным, пробившимся сквозь все липовые улыбки и фальшь, которые вросли в него с корнями и прижились так, что Чуя не был уверен, остаётся ли в Дазае хоть капля искренности.       — Моя способность не позволяет мне быть сильнее во время боя, — Дазай мнётся несколько секунд, подбирая правильные слова, — Единственное, что я могу, это спасать тебя уже после. И если я не успею...       Чуя чувствует его нервозность, чувствует как руки Дазая обвивают его чуть сильнее. Он замирает почти неподвижно, боясь спугнуть, боясь снова вернуть зияющую между ними пропасть. Он хочет слышать, хочет слушать такого Дазая — не продумывающего всё на сотню шагов вперёд, до которого Чуя никак не может дотянуться, а такого же сомневающегося и ошибающегося парня, который его обнимает.       Потому что того Дазая он понять не может, а этого, не притворяющегося перед ним, не знает вовсе. Но хотел бы знать.       — Ты же доверяешься мне, каждый чертов раз доверяешься, — Он срывается на лихорадочный шёпот, уткнувшись в чужую спину, и Чуя даже сомневается в подлинности Дазая перед ним. Он слишком... живой? — Я не прощу себе, если когда-то не справлюсь.       Дазай окончательно замолкает. Чуя вслушивается в наступившую тишину, пытаясь зацепиться за чужое дыхание. Быть не уникальным в своих страданиях внезапно оказывается чем-то приятным и терпким, разливающимся теплом в груди. И вместе с этим режущим и неприятным.       Чуя никогда не думал, что Дазаю небезразлично, успеет он или нет. Чуя считал, что Дазай не боится за его жизнь.       Но Чуя всегда шёл на этот шаг, потому что мир под ногами всё равно разрушался на части. Так почему бы самолично не шагнуть в пропасть, если ему обещают протянуть руку?       — Тебе часто снятся кошмары?       — Каждый раз после использования Порчи, — отзывается Чуя. Сон всё ещё осадком гложет где-то на периферии сознания, но прежних эмоций не вызывает. Только неприязнь, и, совсем немного, самоуничижения, — Обычно снится, как я теряю контроль и... я же могу всё разрушить.       Он чувствует себя ужасно. Силы, дающие ему преимущество, прижимают к земле непосильной ношей и вот-вот разломают на части. Силы идут бок о бок со страхом не справиться.       — Не разрушишь, — отзывается Дазай, — Я здесь. Я не дам тебе ничего разрушить.       Его голос звучит сонливо, и Чуя сам запоздало понимает, что засыпает. Только в голове крутится вопрос, и он сам собой, полуосозанно, срывается с языка.       — Завтра ты станешь хуже ко мне относиться?       — Завтра, — он хихикает ему в затылок, — я буду дразнить тебя и огребать за это, как и раньше. Но эту тему обещаю не затрагивать. Просто продолжу называть вешалкой для шляп или слизняком, — Чуя невольно прерывается на вздохе, потому что чувствует, правда чувствует, что Дазай только что улыбнулся. Он уверен в этом. А после слышит смешок и уточнение, — Тебе как больше нравится?       Он и сам ухмыляется. Пытается его пнуть, слабо попадая куда-то по голени, и Дазай смеётся. Его смех такой заливистый, тёплый и настоящий, что Чуя невольно задерживает дыхание.       — Почему ты остался? — решается. Потому что потом Дазай навряд ли ему ответит так честно, как может ответить сейчас.       — На улице проливной дождь.       — Нет, — Чуя заминается, выдыхая. Дазай прекрасно понял суть вопроса. Но молчит. Словно ждёт уточнения, — Почему сейчас ты остался?       — Мы же сражаемся вместе, — Поводит плечами Дазай, ворочаясь, — Не хочу, чтобы последствия боя ты переносил один.       Чуя немного подаётся вперёд, освобождая место. Ему хочется, чтобы Дазай остался, только вот озвучить это выше его сил. Потому он просто надеется, что его молчаливое предложение не останется безответным.       — Ты не знал, что у меня кошмары.       — Не знал, — Дазай пододвигается чуть выше и продолжает, пока Чуя вслушивается в шорохи за спиной, — Второй раз искренним я не буду. Тебе не понравится мой ответ.       Чуе хочется поспорить, хочет вновь услышать открывшегося и доверившегося Дазая, но голос теряется где-то в грудной клетке, и выходит только рваный выдох. Глаза слипаются и говорить сил совершенно не остаётся. Он чувствует дыхание на шее, чувствует, как худощавые пальцы убаюкивающе перебирают пряди волос, проводят за ухом, и это действует сильнее любых успокоительных, только вот вызывает меж рёбер непривычный ему тёплый трепет. И то, в чём Дазай не открылся, Чуя осознаёт сам — через прикосновения, шёпот, через обеспокоенный, замеченный ещё на кухне взгляд. Пазл складывается сам собой, и Чуя думает, как мог не догадаться до такой простой истины.       Он не может прочитать его, как тот читает Чую, но безмолвное «Ты мне дорог» скрыть Дазаю не удаётся. И Дазай, скорее всего, понимает это. Понимает, паршивец, и всё равно в своей манере молчит.       Только смазано целует его сквозь сон куда-то в макушку и крепче прижимает к себе.       Чуя, конечно же, это чувствует.