Septem peccata

      Капли холодного осеннего дождя бьют по застекленным витражным окнам и моментально скатываются по ним, оставляя за собой влажные следы. Англия прекратила радовать своих жителей приятной теплой погодой более месяца назад. Плавно опустившаяся сырость туманов и холод поздней осени нагоняли тоску, но в то же время создавал некий уют, понятный лишь жителям Глазго. Деревья давно потеряли свою яркую краску, оголив мертвые ветви. Природа умирала, все живое замирало, готовясь к грядущим холодам. Ветер бил по одиноким листьям, срывая те и унося далеко за поле зрения. Чую неумолимо клонит в сон, когда он позволяет себе засмотреться на этот осенний пейзаж за окном, циклично повторяющийся из года в год. Монотонный голос наставника убаюкивает, из-за чего веки слипаются, а тусклый свет свечей лишь подбавляет желание забыться во сне. Сложный сон и головные боли давали о себе знать и мучали Накахару с самого начала этой осени. Чуя не помнил прошлой, он забыл свое детство. Память отдавалась короткими и совсем неясными обрывками, но людей, что жили здесь и были близки Накахаре, парень, почему-то, хорошо знал и помнил. Чуя просто понимал, что так должно быть. Его мать должна гоняться с иконами по дому, отец будет приезжать раз в год и, совсем не обратив внимания на сына, вновь надолго покинет их. Сегодня постулат — это слушать нравоучения священника и получать ценные знания, от которых Накахару уже воротило. Хитро сверкающий глазами кот должен замереть за окном, словно статуя, и пожирать зелеными глазищами Чую, раздевать душевно и читать скрытые мысли. А, потом, будто улыбнувшись нагловатым оскалом, попрощаться и, покрутив пушистым хвостом, скрыться восвояси.

«Не предавайся деве Гордыне, не следуй за порочной Алчностью, не вызволяй с животного нутра Гнев, не смотри на влекущую Зависть, не позволяй грешной Похоти отречься от светлого пути божьего, не забывай о пустой безнравственности Чревоугодия, не отдавайся Унынию, шагающему в ногу со смертью»

Это было тем, с чем Чуя засыпал, и то, с чем встречал рассвет. Утопия этого города впиталась в людские сердца и паразитом селилась во всякой жилке, казалось, люди здесь рождались уже мечеными самим Богом, но как глубоко было заблуждение… Существа, населяющие это место, были хуже дикого лесного зверя и порочнее кривоносого Иуды. Утром, монашки клянутся в верности господу, а после захода солнца снимают штаны с отъевшего брюхо богача. Священник встречает день поцелуем рук божьих, а в обед распускает свои, проходясь толстыми сальными пальцами по детскому, еще совсем девственному и несозревшему телу. Невинные глаза и чистые головы сейчас вкушают плод знаний, а после служения господу будут до хруста ребер колотить ногами тело слабейшего и под отчаянные крики боли и слезы жертвы хохотать от щекотки мелочного эго. Но эти твари верят, что гнев божий их минует, они думают, что утреннее солнце и сумеречная луна с десятками тысяч звезд-глаз не заметят их грешную людскую душонку, что правосудие пройдет мимо их грязных голов, они думают, что, пресмыкаясь перед статуей всевышнего и сбивая в черную кровь колени и лоб, сумеют избежать гнева Вселенной. Жители этого города были мечены смертью и прокляты Дьяволом с самого их рождения, но, к сожалению, те отрекались от истины и верили в то, что молитва и церковь сумеют скрыть их измазанные по локоть кровью ближнего, дрожащие от страха перед неминуемой расплатой руки.       Задумавшись, Чуя задремал, но, совсем не успев отдохнуть, был разбужен глухим звоном церковного колокола, который ознаменовал окончание урока. Ученики лениво поднимались из-за стола и по очереди благодарили священника за урок. — И помните, дети мои, Бог все видит и на ваше добро ответит тем же. Коль вы будете вести себя подобно беспородным шакалам, то и проведете жизнь свою, а далее и смерть, в муках собачьих… — величественно и гордо повествует наставник. — Благодарю вас, — согнувшись в почтительном поклоне, произносит Накахара, и, получив одобрение от старшего, выпрямляется, и медленным шагом покидает кабинет, попутно рассматривая высокие полки с книгами. «Интересно, есть ли тут литература о потустороннем мире, которым нас так старательно пугают?» Выйдя во внутренний дворик школы, Чуя ёжился от прохладного ветра. Ступает в неглубокую лужу у порога, тихо выругавшись, отскакивает в сторону и случайно сталкивается с одним из своих одноклассников. Фёдор. Имя этого парня было таким же странным, как его поведение и внешний вид. — Извиняюсь… — озадаченно произносит Чуя, развернувшись, но получает в ответ лишь молчание, неодобрительный взгляд и жжение левой руки, которое при взгляде Фёдора лишь усилилось. Накахара искренне не понимал, что за чертовщина происходит и почему рука болит, но ничего, кроме алого пятна на ладони, которой коснулся парня, не сумел рассмотреть. Возможно, где-то до этого поцарапал. Еще недолго поразмыслив, Чуя поднимает глаза на то место, где был Фёдор, но след того простыл, и перед лицом были лишь большие металлические ворота и дети, спешащие к выходу. Сегодня утром Чуя слышал отца, тот разговаривал о чем-то с матерью, говорил о войне. Накахаре удалось подслушать вполуха, но тот абсолютно ничего не понял и ломал голову уже полдня над тем, что же говорил отец и что за гостей должна принять мама. Стоя тогда ранним утром босиком на холодном полу под дверью, Накахара отчаянно боролся с желанием войти на кухню и поприветствовать отца, но осознание, что тот фактически бросил его в детстве и относился словно к пустому месту все семнадцать лет, разжигало обиду и неприязнь в противовес этим желаниям. Почему-то, Чуя был уверен, что отец уже вновь уехал. Чуя идет домой глухой проталинкой через редкий перелесок. Обычно он ходил домой с Анго, но тот сегодня не появлялся в солисе. В нос бьет сильный запах хвои и сырости. Дождь продолжает мелко моросить, а некогда аккуратная тропинка превратилась в грязь. Укутавшись в сюртук, Чуя шлепает новыми башмаками по грязным лужам. Отойдя далеко от людского глаза, рука Накахары тянется к железному портсигару. Закурив, Чуя ощутил чей-то взгляд на своей спине. Обернувшись, он никого не увидел, кроме черного кота, который аккуратно сидел рядышком на пне. Честно говоря, Чуя еще никогда не видел его. Хочется погладить тваринку, но та не дается, лениво спрыгивает с пня и отбегает от Накахары еще на пять метров. Отмахнувшись, Чуя выдыхает табачный дым в воздух и садится на то место, где когда-то сидел кот. Тот продолжал смотреть на Накахару хитрыми зелеными глазами, не меняя дистанции. — Брысь, чего смотришь так? — спрашивает Чуя у кота, но тот ожидаемо молчит, не сводя с парня глаз. — Молчишь.. Сказал бы лучше, что за гости такие к нам приедут. Чуя отворачивается и встает на ноги, потеряв к животному интерес. Докурив, выкидывает окурок наземь и продолжает путь. Всю дорогу до дома кот бежал следом за Накахарой.

***

      Отворив дверь, Чуя тихо заходит в дом. Сразу чувствует в воздухе незнакомый запах парфюма и видит чужие вещи в прихожей. «Отец все еще не уехал?» С данным выводом Чуя скидывает обувь и проходит в дом. Удивительно, матери нигде нет. Возможно, отлучилась на рынок. Но где тогда отец? Ушел с ней вместе? Зачем на пороге так много чьих-то вещей? Неужели, гости? Чуя поднимается по лестнице на второй этаж, идет в свою комнату. Дверь комнаты встречает знакомым скрипом, но то, что увидел Чуя, повергло его в недоумение: на стоявшем напротив кровати Чуи диване, сидела молодежь примерно его лет. Одногодки. Встретили эти оба незнакомца Чую заинтересованным взглядом. Парень быстро утратил интерес к Накахаре и уткнулся носом в книгу, будто ничего не произошло, но девушка, что-то шепнув тому парню на ухо, приветливо помахала Чуе, улыбнулась и поприветствовала на чужом языке. Чертовы французы. Накахара, глянув на эту парочку с недоумением, пошел к своей кровати. Подойдя, кинул на нее сумку с учебниками и сел сам, не спуская глаз с этих чужаков. Сложив руки на груди, сверлил взглядом пацана, который вскоре тоже обратил внимание на Чую. Спросить, кто они, язык не поворачивался. Хотелось поскорее прогнать их из комнаты.       Вскоре, гляделки Чуи с этим мальчишкой становятся чуть ли не соревнованием на выносливость, и, казалось, если кто-то из этих двоих посмеет моргнуть либо отвернуться, то произойдет нечто необратимое. — Осаму? — неожиданно произносит девушка, взглянув, видимо, на того самого Осаму. Странное имя, если оно таково. — И долго ты на меня так собираешься глазеть? — ощутимо картавя и с неприсущим британцу акцентом, спрашивает парень, чем заставляет Чую вздрогнуть и с раздражением ответить, нарочно произнося слова точно и красиво, дабы показать, кто тут лучше. — Не сочти за грубость, но просто пытался найти у француза хоть какое-то отличие от обезьяны, но, видимо, не судьба… — вздыхает Чуя и, задрав нос, поворачивает голову к окну. — И вот она, великая английская доброжелательность, — хмыкает Осаму с усмешкой, — расслабься, а то еще лопнешь от злости, — открывает книгу и вновь укладывает ту себе на бедра. Чую взбесила эта наглость. Этот юнец пришел в чужой дом и еще смеет так общаться. Накахара собирался ответить этому «Осаму», но в комнату заходит мать Чуи и еще какая-то женщина. — Полагаю, вы уже успели познакомиться, — женщина приветливо улыбается, глядя на сына, — коль еще не поспели, то хочу представить вас друг другу. Имя моего сына — Чуя, он сдержанный и ответственный мальчик… — Мама! — возмущается Накахара. — Прекрати так про меня говорить. — Чего же ты, сын? Настроение в школе испортили? Иль ты голоден? — женщина принимается суетливо задавать вопросы. — Мама, нет, мы сами справимся… — С тобой-то вряд ли, — фыркает Дазай, чем вызывает еще больший прилив злости у Чуи. — Заткнись. — Ребята, прекратите ссориться! — мать становится на середину комнаты. — Прошу вас обойтись без варварства и драк. Чуя, поприветствуй Осаму и Акико как следует, им с нами необходимо провести некоторое время. И я надеюсь, что вы подружитесь, — женщина испепеляет взглядом виноватую моську сына. — Чуя, все мы ждем. Цыкнув, Накахара поднимает голову и, глядя на новоиспеченных соседей, нехотя бубнит: — Я, Чуя Накахара, рад приветствовать вас, Осаму и Йосано, у себя в гостях, можете чувствовать себя как дома. — Взаимно, Чуя, — хмыкает Дазай, явно ощущая свое превосходство, — нам всем очень приятно.       Накахара бы его послал, если бы не мама в комнате. Прикусив язык, он слушал о том, что скоро им предстоит отправиться на вечернюю службу. Мать, как всегда, за своё. Скорее Луна на Землю свалится, чем та прекратит посвящать свою жизнь этим иконам и библии. Чуя правда не понимал, зачем та проводила столько времени в церкви и каков её был грех. Если таковой имелся вовсе.

***

      Храм встретил их высокими, грузными и могущественными стенами из черного камня. Витражные окна пропускали тусклый свет в просторное помещение, но, так или иначе, сумрак одолевал и приглушал серое сияние свечей на паникадиле, которое величественно свисало с самого центра высокого потолка. Трубы высокого органа заполонили всю стену перед священным пьедесталом, где стоял священник, почесывая сбритый подбородок. Костел был переполнен обилием людей. Здесь были все: от ободранного бедняжка до богатейшего вельможи. На пятничную вечернюю службу собирались все: от невинного дитя до облысевшего старика. «Два пальца ко лбу, затем к чреву, левое плечо, правое, поклон и приветствие к всевышнему», — то, что Накахара тихо шепчет всякий раз прежде, чем переступить порог храма.       Взгляд Чуи переходит на Дазая, который наотмашь перекрестившись по православному обычаю востока, без поклона вошел в костел и тотчас осквернил чистоту этого места. Грубиян. Накахара недовольно хмурит брови, глядя на это, но старается успокоить свое недовольство и, вздохнув, проходит дальше, рассматривая, словно в первый раз, широкий наос, а по бокам многочисленные генуфлектории, где уже искали свободные места прихожане. Матери Осаму и Йосано здесь не было, молодежь пришла сюда под присмотром родительницы Чуи, которая уже начала тихо шептать молитву. Накахара садится с ней рядом, а «желанные» гости садятся по другую сторону продолжительного ряда генуфлекторий.       Вскоре, Чуя стал ощущать за собой легкое недомогание и головокружение. Подобное чувство сопутствовало ему всегда, стоило лишь переступить порог святилища. Накахара игнорирует в себе это чувство и вновь отводит глаза на Дазая, который выглядел так, словно прожил всю свою жизнь в этом городе. Он сидел похабно: закинув одну ногу на другую, расставив руки и, обернувшись назад, общался с одной из святых сестер. Тот хохотал, запрокидывая голову и привлекая к своей фигуре нежелательное внимание. А монашка смущенно улыбалась, прикрыв тонкой кистью лицо. Что за чертовщина?! Что сумело так рассмешить этого придурка, и что он хочет от этой несчастной?       Чуя рад бы был продолжить мысленно бранить Дазая за его поведение, но внимание Накахары переходит на более душещипательную тему. То, о чем перешептывались женщины, сидящие перед Чуей, нельзя назвать темой для места, где ты обращаешься к Господу. Они говорили о смерти. Говорили о таком, отчего по спине парня засеменили мурашки. — Не уж-то правда тела не нашли?! — женщина выглядит шокированной и смешно приоткрывает рот, когда ее собеседница отвечает. — Палец даю на отсечение, что ее не было, лишь кровь по стенам! И рисунок, говорят, это неспроста… — дамочка с сединой на висках старается шептать, но полутон срывается на восклицание, когда та вздымает указательный палец над головой. — Не уж-то вновь началось, — с негодованием бормочет другая, — а давно ли ее нет? — Говорят, это вчера вечером произошло, как тот… — разговор ускользает от уха Чуи, ибо женщина принялась что-то слишком тихо шептать собеседнице под нос и креститься. — …говорю, нечисть заехала, будь осторожна сестрица. То, что говорят люди — это страх, она же совсем молода и невинна была… — Жаль матушку её, вдова, а тут еще и дочь потерять, ай-ай-ай…       Женщины продолжили бестолку причитать, и из их дальнейшего разговора Чуя так и не сумел установить личность несчастной, что была так жестоко убита. Но этой темой жил весь город. Накахара не знал, что за «Люси» убили вчера ночью. Кто-то называл ее порядочной и сожалел, а кто-то нарекал развратницей и куртизанкой, совращающей чужих мужей, и что поделом ей.       Чуя продолжал слушать разговоры об этом обрывками, но вскоре все смолкли, как только по стенам эхом прошелся низкий тембр священника, что ознаменовало начало молитвы.       Мать Чуи вновь перекрестилась, Чуя вздохнул. Это надолго. Взгляд Чуи вновь цепляется фигуры Осаму, который скучающе рассматривал интерьер костёла. Спустя некоторое время тот также обратил внимание на Чую. Видимо, им вдвоем было скучно, ибо Чуя был уверен, что его клонит в сон не менее, чем Дазая. Правда, плюс ко всему этому, Чуе становилось все хуже.       В голове шумели мысли, внутри словно поселился улей из людских голосов, которые беспорядочно что-то шептали. Понять, что они говорили, было невозможно. Кожа всего тела начинала словно гореть, когда голос святого отца называл имя Господа. Сердце билось часто, гоняя кровь, которая пульсировала в венах, покалывая кожу. Дыхание перехватывало, словно ребра кто-то крепко стиснул, из-за чего юноша задыхался. Руки потели, а тот алый след на запястье напоминал о себе неприятным жжением и зудел. Так было всегда. Чуя не любил находится в храме, но сегодня стало всё еще хуже. К головокружению и шуму крови прибавилась еще жуткая боль, которая волной прошлась от головы по позвоночнику и полностью окунула Чую в пелену тумана.       Комната погружена в сумрак ночи. Полнолуние. В нос ударил резкий запах металла и старой древесины, по которой ползало множество жуков и прочего уродства, скребущих лапками по деревянной поверхности. Деревянные стены сарая вдоль покрыты багряными размазанными пятнами. Жуки питались кровью. Алые ручьи стекают по стенам. Кровь поет тихим сопрано, когда ее касаются холодные лучи бледной Луны. По туманной тропе вдоль леса шагает черный кот, сверкая изумрудными очами. Кровавые ручейки медленно стекаются к центру убогой комнаты, не прекращая свой мягкий звон приятной тихой песни. Запах крови резко сменяет смрад гнили и разлагающейся плоти, который оседает в легких и позывает к тошноте. Чуя хватается за живот и всхлипывает от того, насколько силен был чей-то фантомный удар, заставивший его согнуться пополам и крепче свернуться в комок, прижав конечности к себе. Плоть билась судорогой, а голова продолжала выть пронзительным голосом внутри. Холодная луна освещает темную комнатушку, рисуя узоры из отвратных насекомых и горячей крови. Волком воет ветер, кот шипит, обнажая светлые клыки и пуская в землю острые когти. На пустом деревянном полу начертано кровью всевидящее око. Они нас видят. Они смотрят за тобою. Они все видят. Они все знают. Пронзительный женский крик, и клич черного старого ворона, который лениво взмахивает широкими крыльями, направляясь к лику Луны. Голос несчастной жертвы срывается, когда та дрожит от ужаса и ползет на обрубленных конечностях к стене, оставляя за собою черный след гнилой крови. Она боится палача, жадный взгляд изумрудных глаз которого испепеляет её обнаженное и изувеченное тело. Словно мышь, попавшаяся в когтистые лапы кота.       Все тело Чуи, от головы до пят, сковал животный страх. А в его распахнутых ясных глазах виднеется ужас и отчаянье. Вязкий страх перед неминуемым концом и смертью. К горлу подступила тошнота, а сердце болезненно сжалось. Жертва умоляет, жертва плачет, жертва просит. А палач смеется, размашисто шагая. Поет луна, кровь кричит, танцуют звезды. Этот предсмертный концерт посвящен её тёплому и свежему сердцу, которое колотится перепуганной ласточкой в грудной клетке. Птица обретет желанную свободу. Оно просит. Оно воет. Сердце криком молит. — Выпусти сердце, обнажи свою грязную душу, — тихо шепчет Чуя, словно в бреду, — отдай свои глаза.       Комната погружена в трупную вонищу. Крики и страх возрастают. Блестит Луна на лезвии клинка. Холодный металл вонзается в горячую плоть. Крик, отчаянное завывание, последние слезы и вздохи. — Выпусти сердце.       Горячая плоть бьется в кровавых пальцах палача. А улыбка сверкает на лице убийцы, когда он вонзает клыки в живую ткань девственного сердца. Сердце на свободе. Но душа все еще заточена за пеленой ужаса глазниц. Звездой сверкнул клинок.       Чуя шипит, хватаясь за свой левый глаз. Боль душит юношу, сдерживать слезы от того, что он видит и ощущает, невозможно, как и свои слезы, которые ударяются о каменный пол кровавыми каплями. Хочется кричать от ужаса, но нежелание привлекать к себе внимание еще больше. Чуя кусает губы, собирая сознание по кусочкам и медленно, но верно возвращаясь к отрезвляющему холоду реальности. Все покрыто пеленой: перепуганное лицо матери, обращенные взгляды людей. Чуя ощущает, как вновь теряет сознание от отвратного запаха собственной крови.       По лунной тропе шагает черный кот, в его изумрудных очах отражается холодная луна. Кладбище, развилка. Пляшут звезды, а на их безумный танец смотрит всевидящее око, написанное кровью. Они в тебе. Ты никогда не спрячешься от них.       Чуя ощущает отрезвляющий удар по своему лицу и видит, как темнота перед глазами сменятся ярким светом, который беспощадно бил нежную слизистую. Чуя жмурится, прижимая руки к лицу. Они все еще в крови, становится мерзко и вновь страшно, из-за чего Чуя испуганно одергивает те от своего лица и смотрит, как алые разводы начинают закипать и обжигать кожу. Чуя шипит, роняя голову на колени. — Хм, может прекратишь этот цирк?       Чуя не ожидал услышать над собой голос Осаму. Это удивило, из-за чего Накахара открыл глаза и взглянул на парня, который стоял рядом и с интересом рассматривал его. — Ты о чем? — удивленно бормочет Чуя подрагивающим от нервов голосом. — В смысле о чем? Хватит переигрывать, мы уже не в церкви. Хотя ты интересно придумал это, — Дазай улыбается, — скажи, это ты часто так развлекаешься? Типо дьявол вселился или что? Типо я рыжий, и в церковь меня не пускайте? Ну, я тебя понимаю, та-ам правда скучно все, кроме тех симпатичных монахинь. — О чем ты? Дай мне вытереть кровь, — легкомыслие Дазая поражало и еще больше расстраивало. — Какую кровь? — время корчить удивление Дазаю. — Мои руки, — Чуя начинает ощущать, как его вновь колотит.— Где моя мать? — Э-эй, стоять, — Дазай присаживается рядом с Накахарой и хватает того за холодное запястье, — у тебя все хорошо с руками. Ты сейчас серьезно? У тебя нет нигде крови, ты просто плакал, — Дазай пожимает плечами, он не понимает, что случилось с Чуей, если тот действительно тогда не решил потешить народ в храме, — и сейчас продолжаешь это делать… — Осаму выглядит озадаченным. — Просто успокойся, твоя мать сейчас в церкви.       Разумеется, Дазай смолчал о том, как она отреагировала на самочувствие сына и лишь с ужасом посторонилась, когда Чуя начал кричать и плакать. — …и после молитвы обязательно с тобой поговорит.       Чуя успокаивается, слушая сбитую речь и голос Дазая, который пытался успокоить. Да, Осаму прав, на Чуе нет крови, но ощущение такое, что его прежде, чем вывели на холодную улицу, окатили ведром святой воды, ибо Чуя так и чувствовал себя сейчас. Мокрым, липким и противным. Воздух продолжал вонять кровью, и Чую продолжало подташнивать. Холодная земля и место, где они оба находятся, совсем рядом у входа в храм. Чую неприятно уколола обида, когда он понял, что мать не шевельнулась в его сторону, а так и продолжила возиться со своими молитвами. — Может, тебе стоит вернуться домой? Ты можешь встать на ноги? — спокойно спрашивает Дазай, слегка хмуря брови.       Вообще, Дазай скорее преследовал свою цель: вернуться домой, но нездоровая бледность Чуи и все еще вялый вид того, заставили повременить Осаму со своими желаниями и, лишь буркнув что-то наподобие: «Как станет легче — скажи», — отойти в сторону, попутно пиная камень на земле. — Великих и непревзойденных, — вдруг громко восклицает Дазай, чем привлекает внимание Чуи, — наука лишится открытий, как только британским монашкам Каннабис курить запретите, — хохотнув, Осаму, кому-то, стоящему за углом, подмигивает, после чего вразвалочку подходит к Чуе и протягивает руку, дабы тот наконец поднялся с земли. — Ты о чем? — Чуя выглядит озадаченным, но на ноги встает, в глазах сразу же потемнело, пришлось ухватиться крепче за руку Дазая, дабы не распластаться на земле. — Святые сестры сигаретами балуются, или у вас в Англии это норма? — продолжал держать Чую за руку, тот и вправду выглядел ослабшим, и, видимо, произошедшее в храме, действительно не было шуткой. — Завали! — фыркает Чуя и резко высвобождает руку. — По тебе не скажу, что во Франции чистая интеллигенция обитает, — Чуя попытался идти, но, почувствовав, что вот-вот грохнется, остановился, опершись о широкий ствол дуба.       Действительно, стоило поскорее отсюда уйти. — Ты скорее нос сломаешь, чем доберешься до своего обиталища, — хмыкает Дазай, окидывая Накахару взглядом и так же самоуверенно проходясь мимо того. — Да пошел ты.

***

— Я не собираюсь спать, черт тебя побери, с открытым окном! Осень уже! — Тебя никто не спрашивал, — бубнит Дазай, настойчиво стараясь открыть окно, которое старательно закрывал Чуя. — Как и тебя, свали, пока я тебя пинком не вышвырнул за дверь! — Попробуй, если кишка не тонка, — оттолкнув Чую на кровать, парирует Дазай, скалясь. — Ну, держись, — супясь, Чуя накинулся на Осаму, из-за чего тот, удивленно охнув, отпрянул на пару шагов к своему дивану, но Чуя поставил ему ножку.       Дазай упал с грохотом, зацепившись ногой и больно ударившись затылком о край тумбы. Но на этом его наказание не закончилось. Чуя с силой пнул Осаму по бедру, на что Дазай отозвался недовольным шипением, а затем не так сильно как мог ударил кулаком по лицу, заставив того вновь удариться головой о ту злосчастную тумбу. — Будешь так с мамой огрызаться, придурок. Что-то не нравится — проваливай, ты тут никому не нужен. Дазай некоторое время сидит молча, не сдвигаясь с места и еле вздыхая. Надо успокоиться и ему, и Чуе, ибо навыки борьбы у Накахары были куда больше развиты, чем у Дазая. Не то чтобы Осаму был дохлым сопляком, а он был, просто драться он не любил и всегда позволял над собою издеваться тем, кто был постарше и сильнее, ведь лучше решить проблему словом, а не дракой. Дазай медленно поднимается, когда чувствует, что Чуя успокоился и его хриплое злобное дыхание сменилось на умиротворенное. — А мог просто попросить… — фыркает Дазай. — Иди ты, мы всего день знакомы, а я уже хочу тебя убить, вот бы ты поскорее съехал в тот дом… — В тот, это в какой? — В тот, что напротив моего. — А что с ним? — Вот поселишься и узнаешь. — Ты скучный. — Взаимно. Дазай поворачивается к Чуе спиной. Нога ныла, как и голова. Осаму чувствовал дискомфорт и недомогание. Видимо, благодаря этому он сумел дождаться сонного сопения Чуи, подняться, открыть окно и, ехидно ухмыляясь, показать спящему парню язык, а затем вновь улечься с надеждой на то, что его на утро не задушат подушкой. Кулаками не решишь проблему, особенно, если она касается Дазая.

***

Солис — детская школа при церкви для мальчиков. Состоит, чаще всего, из трех основных корпусов. Первый — декат. В нем ученики обучаются грамоте и ходят на уроки духовного развития. Включает в себя классы (комнаты, где обучаются дети), столовую, кухню, библиотеку, лазарет, алтарь (помещение для молитв), комнату для музыки и комнату для изобразительного искусства. Классы небольшие, рассчитаны на не более чем десять учеников. Дети обучаются этикету, правописанию, истории и географии совместно, церковной грамоте и богослужению, арифметике, астрономии, анатомии, музыке, искусству рисования и пению в детском хоре. На освоение каждого предмета уходит не более часа в день. После каждого урока следует перерыв в тридцать минут, за который ученик должен успеть подготовиться к следующему занятию. За опоздание и нарушение правил следует наказание. В столовой ученики трапезничают согласно всем правилам и нормам столового этикета. Преподаватели тщательно следят за порядком в школе и не позволяют богохульствовать или вести себя подобно восточному варвару. Дневной рацион начинается с завтрака: это всегда постная каша и теплый чай, проходит он после утренней молитвы. Второй прием пищи — ланч (второй завтрак). Это легкий перекус в виде фруктов либо любой другой пищи, если нет планового поста, то может включать в себя изделия из выпечки. Начинается он после первого занятия и длится не более десяти минут. Из-за этого время отдыха после первого урока продлевается на десять минут и того составляет сорок минут. Третьим приемом пищи является обед. Он проходит после дневной молитвы и уроков, состоит из двух блюд. Определенных рекомендаций по поводу пищи не наблюдается. День всегда завершается постным ужином. Для тех учеников, у которых нет возможности самостоятельно добираться домой после занятий, есть решение в виде возможности пребывать в школе круглосуточно. Соминум — второй корпус, состоящий из жилых комнат для учеников. Работает круглосуточно, и всякий желающий может в нем остановиться на ночь за определенную плату. Сами же учащиеся должны соблюдать правила поведения и содержать свои спальные места в подобающем состоянии, дабы иметь возможность проживать рядом с декатом. Последний из трех — храм, где ученики молятся и имеют возможность исповедаться Христу и очистить свою душу от тяготений совести.