Septem peccata

      Жизнь рядом с Осаму и ощущение его сущности где-то неподалеку были для Чуи из разряда игры на выживание, где он непременно проигрывал после того, как грубо бил Дазая по лицу или в живот за его слова и глупые фразы, которые уже встали острым клинком по горло. Даже сейчас Осаму продолжал донимать Накахару тем, что лениво потягивался под одеялом, развалившись на удобном диване, то и дело пуская шутки о том, как же ему повезло в том, что сам может валяться весь день на кровати, а Чуя отправится на нудные уроки в дождливую погоду, и его непременно окатит с лужи первая проехавшая повозка. Хотелось швырнуть Дазаю в лицо половую тряпку. Идиот. — Чуя, а, Чуя, вот я с утра покушаю вкусных булочек, а тебя чем монашки кормят? Кашкой? — хохочет Дазай, наблюдая за тем, как Чуя суетливо собирался в солис. — Я тебя уничтожу, если ты не замолчишь, — цедит Чуя. — Ску-учный ты как попугай одно и то же говоришь постоянно, — зевает Дазай, укрываясь одеялом.       По затылку Осаму с силой прилетает толстым томом библии. — Сукин сын, — шипит парень, жмурясь, — какого… — Осаму! Что за слова?! — в дверях комнаты стоит темноволосая высокая женщина, одно лицо, что у матери, что у сына, только Дазай взволнован, а женщина в негодовании. — Простите, мама, я случайно, — все еще кривя моську от боли, бормочет Дазай. — Об этом позже, почему ты все еще не собран? — А мы куда-то собирались? — Осаму, я, конечно, всё понимаю, но неужели ты серьезно думал, что будешь сидеть дома всё время? — Ну… — сделав многозначительную паузу, он осмотрел сначала перепуганного Чую, который, видимо, желал слиться со стеной, а затем мать, которая чего-то явно ожидала. — Да, — Дазай пожимает плечами, озадаченно моргая. — Спешу тебя расстроить. Скорее собирайся в солис вместе с Чуей, вы оба и так опаздываете. Почему ты до сих пор не знаешь, что учишься?       Сначала Накахара довольно заулыбался: страдать не только удел Чуи. Но потом Чуя захотел утопиться: он понял, что с этим придурком придется провести весь день. — Потому что мне никто об этом не говорил, — недовольно фыркает Дазай, — я сегодня не готов куда-либо идти и хочу остаться дома, чтобы подготовиться к завтрашним урокам… — Скажешь это своему отцу, а не мне, понял? Кончай огрызаться, я как-никак твоя мать, — женщина хмурит брови, наблюдая за худой фигурой сына, что скрывалась под тонким одеялом. — Как жаль, что никчемная… — Ты! — мать резко вспыхнула, она выглядит крайне оскорбленной. — Я всё сообщу отцу, давно твоим воспитанием никто не занимался. Осаму лишь довольно хмыкает: — Как я и говорил: ник-чем-на-я! Женщина покидает комнату, громко хлопнув дверью. В комнате повисла атмосфера напряженности, Дазай молча рассматривал дощатый пол, вспоминая, какую сцену «Она» устроила, когда они направлялись в Англию. Та вновь начала громко спорить и причитать о том, насколько идея переехать является отвратной и что ей одной не справиться с Дазаем. — Ты хоть осознаёшь, что можешь навсегда оставить нас без гроша?! Ты понимаешь, какого женщине одной с сыном? — Я уже всё решил, — с холодом чеканит мужчина, глядя на пасмурную погоду за окном кареты, что спокойно двигалась вдоль широкой дороги. — Ты меня не понимаешь, — по бледным щекам потекли слёзы, голос дрожал, как и худые плечи, — зачем ты меня убиваешь? Я ещё совсем молодая…— та умывается ладонями в светлых перчатках. Дазай сидел молча. Считал фонарные столбы и понимал свою мать, как бы прискорбно это обращение к данному существу не звучало. Их род был полностью разорен и, кроме красивой фамилии и громкого статуса в кругах Франции, они не имели ровным счётом ничего. На что они думали жить переехав? Одному богу известно, хотя отправить Йосано в бордель не такая уж и плохая идея, по мнению Дазая. Отец много рассказывал о том, что у них есть шанс выбраться из нищеты, он знает хорошее место, где водятся деньги, нужна лишь безопасность его семьи, переезд был скомканным и крайне странным. Отец многое не договаривал, в мать всякий раз находила момент, чтобы задержаться, Осаму всякий раз убеждался, что тот новый врач в лазарете совсем не юный практикант, ведь даже с трудом сумел перевязать Дазаю раненый палец, Это было крайне забавно, Дазай даже сейчас готов смеяться с кислой рожи матери, душевно ликуя, что та вновь открыто страдает. — Может, поторопишься?! — бубнит Чуя, рассматривая задумчивую улыбку Осаму. Дазай молча встает на ноги. Накахаре серьёзно захотелось его уничтожить. Так он его раздражал. Его походка, манеры, речь — всё самое худшее было собрано в одном человеке. Не говоря о его мерзком характере. Стоило Чуе попросить не открывать окно — Дазай нарочно открывает его нараспашку, заливая о том, что ему душно и в комнате стоит скверный запах. Когда Накахара просил не чавкать при ужине, Осаму мало того, что принимался стучать вилкой по тарелке, так еще и разваливался на стуле, словно барин. Чуя готов поклясться, что если бы напротив него не сидела мать этой безнравственной бестолочи, то он бы ноги на стол закинул и закурил в момент, когда предки Чуи бормотали десятую молитву. И даже сейчас Дазай продолжал выводить Чую из себя, делая все нарочно медленно и с десятком слов в ответ на одно Накахары. — …Ты в этих башмаках похож на идиота…       Чуя вышвыривает Дазая из комнаты за шкирку, кидает ему в руки сумку и ботинки, а сам захлопывает дверь и пытается закрыть заржавевший замок, тихо бубня под нос брань. — У меня нет пальто, — Дазай выглядит озадаченным, когда его вытолкнули в одной светлой рубашке, брюках и накось перемотанном вокруг шеи шарфе. — Так походишь, не сдохнешь, собака, — с силой вытащив ключ с замочной скважины, Чуя оборачивается на Осаму, который заканчивал обуваться, — кончай копошиться, мы опаздываем. — Мне плевать… — Дазай не успевает рявкнуть «прекрати», как его грубо хватают за руку.       Чуя сильный, даже очень, у Осаму нет сил сопротивляться, когда его тащат к лестнице, а затем толкают, из-за чего он чуть не грохнулся, зацепившись за свою ногу другой, благо, успел ухватиться за перила и, прежде чем взглянуть на Чую, уставился на икону, мирно висящую на стене. — Прекрати, — шипит Дазай. — Мне плевать, ублюдок, ты не у себя дома. Смотреть на то, как ты выделываешься, я не стану.       Чуя подходит вновь и толкает Осаму, заставляя спуститься еще ниже. Подобное отношение к себе унижало Дазая на подсознательном уровне, он хотел возразить Чуе, но, увы и ах, Накахара был раздражен, опасен и не постеснялся бы размазать Дазая по стене или помочь переломать ноги на лестнице. — Я не позавтракал. — Твои проблемы, — Чуя вновь груб, когда Осаму вылетает почти обнаженный на улицу, где моросил дождь, а ветер гонял листву во все стороны.       Говорить, что тело Дазая сразу же среагировало табуном мурашек и дрожью, нет смысла. Было до одури холодно. — Мы ушли, — сообщает Чуя Акутагаве, который все это время имел честь наблюдать данный концерт, а затем с хлопком закрывает дверь и спускается на узкую тропинку, где Дазай кутался в шарф и со злобой смотрел на Чую. — Вперед пошел, гад. — С чего ты решил, что имеешь право мне указывать? — стопорится Дазай, и, видимо, зря, ведь его болезненный стон услышали даже соседи. — Еще есть вопросы? — рассматривая Дазая, который дрожащими руками закрывал кровоточащий нос и лицо, спрашивает Чуя, но в ответ получает лишь молчание, болезненный всхлип Дазая и кровь, что крупными каплями спадала на влажную землю. От вида крови Чую воротило, он отвернулся. — Нет? Значит, идём, если опоздаем, то я его тебе сломаю.       Сердце Чуи завыло от вины. Болезненное чувство резко сменило гнев. Не стоило так делать. Глядя на то, как Осаму дрожит и пытается сторониться, было невыносимо. Но он виноват сам и выбесил тем, что не хотел слушаться. Чуя тут не виноват. Стараясь себя убедить в том, что это все не со зла, Накахара поплелся к калитке. Дазай вышел следом, как только справился с кровью на лице. Каким образом он её остановил, Чуя рассмотреть не сумел, но зато теперь Дазай заткнулся и, зажавшись, топал рядом, глядя себе под ноги. Хотелось забыть об этом и умыть руки. Паршиво.       Что чувствовал Дазай? Ничего. Опустошенность и головокружение, словно кто-то отнял на время чувства, силы и даже эмоции. Сейчас Осаму было сложно вымолвить даже слово. Дело даже не в том, что Чуя посмел ударить и унизить, а в том, что ничего не было, вплоть до мыслей об этом. Это было странно. Лишь ощущение холода продолжало ему сопутствовать на протяжении всего времени, пока они молча шли на уроки.       Впереди, на развилке, их встретила большая гудящая толпа, которая что-то взволнованно обсуждала. Люди крестились, смеялись или просто крутили у виска, проходя мимо улья жужжащих голов. Расталкивая народ, навстречу объекту всеобщего внимания спешил молодой парень. Черные потрепанные волосы, эмоция восторга, штаны на подтяжках, свободная разноцветная и мятая рубашка, торчащая из брюк в разные стороны, алый галстук, пиджак, на несколько размеров превосходивший размер юноши, повязка на глазу и огромная сумка на плече парниши, который выдался ростом с Накахару. Этот парень сумел привлечь внимание Чуи, но лишь тогда, когда с бранью шлепнулся на каменную тропинку, споткнувшись о ногу Дазая, из-за чего тот так же чуть не грохнулся, но, благо, успел ухватиться за Чую и предотвратить свое падение. Накахара явно не был доволен этим, поэтому, грубо оттолкнув Осаму от себя, недовольно зыркнул на Дазая, словно на последнюю служанку в поместье, и принялся отряхивать свою одежду. Посмотрев на перепачканные кровью руки Дазая, Накахара недовольно фыркает с напускным отвращением, на что Осаму постарался спрятать руки, прижав те к себе и отойдя на пару шагов от Чуи. — Ты дурак? Стой, — ухватив Дазая за руку, Чуя останавливает парня, — куда об чистую рубашку? Погоди, придем в школу и умоемся, на тебя и так смотрят как на чудовище. — Чудовище? — Осаму удивленно округляет глаза. — Да, ты похож на чудовище! Тебе надо расчесать волосы и сменить одежду, а еще… — Интересненько… — бормочет одноглазый незнакомец. — Милые бранятся! Это так забавно! — этот чудик явно знал, как привлечь внимание. — Мне помогут встать?       Оба, что Чуя, что Дазай в одно мгновение отскочили друг от друга в разные стороны, словно между ними разожгли пламя. Создавалось впечатление, что, помимо Чуи, Осаму и этого незнакомца, тут никого не было, ведь на громкие заявления чудика никто не реагировал, как и на Накахару с Дазаем. — Простите, — Чуя в который раз фыркает, затем подходит к парню и протягивает руку, но тот, вместо того, чтобы встать, просит Чую показать левую кисть, на которой до сих пор отливал алым след, казалось, за эту неделю он не ушел, а лишь больше налился кровью. — Он тебя не простил, уйди от меня, — юноша поднимает взгляд на смутившегося Чую, который, закатив глаза, послушно отошел от чудака с забавной прической, — ты, — сощурив глаза, парень тыкает пальцем в Осаму, который одним глазом попытался рассмотреть, что там такое интересное у Чуи, — мальчик, помоги мне подняться, — Дазай пожимает плечами и подходит к юноше, протянув руку, Осаму почувствовал, как за ту ухватились. Незнакомец резко сменился в лице. Он медленно скользит взглядом от Чуи к Дазаю и, тихо прошептав «нашел», не сдерживает широкой улыбки, которая сменила недоумение и даже легкий страх. — Тебя многое ожидает, — лукаво ухмыльнувшись, парень отходит на пару шагов от Дазая, который смотрит на свои руки и удивляется тому, насколько чистая собственная ладонь и одежда чудика, который минуту назад обвалялся в грязи. — Вы о чем? — Ни о чем! Вы опаздываете! Ой! Собственно, как и я, — глядя в часы на запястье, незнакомец встрепенулся, — прощайте! — и тот тенью скрывается в густой толпе. — Фи, что за идиот, — Чуя выглядит недовольным. — Там не было стрелок, — вздыхает Дазай, но его умозаключения не сдались Накахаре, который уже почти бегом поспешил к далекому шатру храма и смутно выглядывающим принаклей из-за ветвей высоких деревьев. — Сукин сын! Мы опаздываем!

***

      Они пришли поздно. Их встретили массивные ворота с декоративным порталом чуть поодаль, и колокольня приветственно пробила начало занятий, напоминая им о опоздании. Во дворе пусто, на папертях тоже не души, лишь в разноцветных витражах можно было заметить пробегающие тени, что спешили на занятия. Чуя собрался бежать на урок и оставить Дазая одного, но вспомнил, что он тут впервые и может потеряться даже в притворе, а еще Накахара обещал ему помочь добраться и умыться. — Ну и на кой черт ты мне сдался, — шипит Чуя, умываясь ладонями, — иди за мною, — выдохнув, Накахара поспешил вдоль холодного коридора. Пол, терраццо из камня, поскользнуться легко, а падать в придачу обидно. Какова же была его ошибка! С утра здесь орудовала паршивая уборщица, которую Чуя ненавидел всем сердцем, но в то же время старался поддерживать с ней дружеские отношения. Та на контакт не шла, на всякое «здравствуйте» гнала шваброй в плечи и требовала, чтобы любой свободный ученик бегал ей за сменной водой в ведре, которой она мыла пол в коридорах, делая его ещё более скользким. Чуя старается идти тише и надеется, что слепой полупрах не заметит их. Дазай также старался беззвучно шагать, но, увы, крик «Куда по помытому?!» был слышен везде и прошелся эхом вдоль высоких стен, ударной волной по ушам. — Бежим! — воскликнул Чуя и потянул Дазая за руку. — Стоять! Паршивцы! — тыкая кривым пальцем в парней, та продолжала голосить. — Я все расскажу святому отцу! И вы будете наказаны розгами! Оба! Тебя, рыжего, я знаю! — Упаси господь, старая карга, — бубнит Чуя. В один момент Дазай вырвался с руки Накахары, и спустя считанные секунды грохот и рев раздался еще пуще, вперемешку со звонким смехом. Перевернуть ведро с водой не такая уж и плохая идея. — Простите! — склонившись в почтительном поклоне, Осаму ловко уворачивается от летящей в него тряпки. — Сукин ты сын! Тебя я тоже запомнила! Нахал! Вы с рыжим ответите за всё! — стучит шваброй по полу, глядя вслед убегающему Дазаю, действительно, хорошо он зарекомендовал себя в первый же день.       За углом его встретил Чуя. — Какого черта ты творишь?! — Осаму прилетает звонкая пощечина. — Ты понимаешь, что теперь с нами будет? Идиот, — Чуя глубоко вздыхает, но, заслышав чьи-то посторонние шаги, бегом кинулся прочь. — Не делай так.       Дазай последовал за Чуей. — А что будет? — тихо интересуется юноша. Чуя поёжился. Этот вопрос был для Накахары чем-то из ряда личного. Этот провал был глуп, а расплата постыдна и болезненна. В солисе лечили от грехов кнутом без пряника и зачастую на глазах у всей школы. Хотя на всеобщий трибунал чаще всего попадали те, кто провинился не в первый раз и особо крупным деянием. — Потом покажу, то есть расскажу, — спокойно отвечает Чуя, и они заходят в просторную уборную, где в ряд у стены стояли деревянные стулья с крупными дырами, а по другую сторону скамья с железным тазом, в котором была вода.       Пол был выложен бугристым камнем, в углу, на низкой тумбочке, догорала одинокая свечка, у потолка красовалось мелкое окошко, которое пропускало тусклый свет в помещение. Было слышно, как моросит дождь, и как вода с дырявой крыши капает в небольшое металлическое ведерко. Говорить о том, какой здесь стоял смрад нет смысла, все было предельно ясно по лицам парней. — Тебе туда, — Чуя указывает пальцем на таз. — Приятное местечко, — бормочет Осаму. — Выше зеркало, — Накахара отворачивается, — мне выйти? — Чуя надеялся, что ему тут не придется стоять, и Дазай его благополучно отпустит. — Нет, останься, — Осаму набирает в руки ледяной воды и принимается умывать ладони, сказать откровенно, казалось, что в этом помещении стоял еще больший холод, чем на самой улице. Чуя смотрел Дазаю в спину. Тот выглядел слишком худым и дрожал, словно осиновый лист, когда сначала мыл руки, а затем и лицо. — Действительно, как чудовище, — усмехается Осаму, глядя на себя в отражении обляпанного зеркала. За это Накахаре стало еще более стыдно, зря он это сказал тогда. — Давай скорее, — фыркает Чуя, хотя, тут некуда торопиться, половину урока они и так пропустили, лучше будет, если они вовсе туда не отправятся. — У тебя есть расческа? — Она в раздевалке, тебе нужна? А твоя где? — Дома, — Осаму пожимает плечами. — Она в гардеробе, но ты должен брать свою! Это твои проблемы, вдруг у тебя вши?! — Вши? Зачем же так оскорблять и ранить мое сердце… — Дазай корчит негодующую моську. — Фу! Там крыса! — Накахара тычет пальцем в угол. — Где? — Дазай моментально приходит в себя и отскакивает к центру уборной. — Там! В углу! Она дохлая, — Чуя ощущает, как его пробирает на тошноту. Взглянув туда, куда указал Накахара, Дазай скривился. Действительно крыса. Она лежала на животе и явно вздулась. Рвотный позыв одолел и Осаму. Парень разворачивается и выходит за Чуей. Казалось, они обнаружили причину этого мерзкого запаха. — С тобой все нормально? — Дазай опускает глаза на Чую, который присел к полу и закрыл лицо руками. Чуя кивает. — Ты уверен? Я понимаю тебя. Может, пошли отсюда? Накахара поднимается на подрагивающие ноги. Голова беспокоила головокружением, а руки дрожали. В носу все еще стоял запах падали, а перед глазами мелькали картинки то крысы, то трупа девушки с перерезанным горлом. Чуя чувствует, как сознание его покидает. — Твою ж… — Дазай успевает вовремя перехватить Чую, — если ты такой неженка, то сидел бы лучше дома, — Осаму закатывает глаза, затем присаживается на скрипучую лаву, что стояла рядом со стеною у окна. Не хватало, чтобы еще та разъяренная уборщица их застала, ничем хорошим это тогда не закончится точно. Но и сам Дазай не имел понятия, что в данной ситуации стоит делать, ибо он никогда не видел, как человека выводят из обморочного состояния.       В тумане возникают бледные картинки. Резкий запах сырости и старой древесины. Во рту привкус песка, плесени и мха. Яркая Луна позволяет рассмотреть среди расплывчатых предметов очертания широкой комнаты с высокой мебелью, которая кривыми башнями стремится к черному потолку. Неожиданная паника заставляет сердце забиться чаще и ускорить мелкий бег. Пронзительный визг, неприятное шипение и боль, заставляющая молчание сменить на крик. От шеи, вдоль позвоночника проходится резкая волна. Конвульсии, последняя судорога сокращает мышцы. Кровь заполняет легкие. Всё вмиг замерло. Где-то эхом слышится знакомый голос, зовущий по имени: «Чуя-Чуя-Чуя». Все тело воет, словно было колочено палками.       Чуя медленно открывает глаза. Туман рассеивается, и Накахара видит перед собой взволнованного Дазая, который явно не понимал, что происходит. — Тебе больно? Ты просто кричал, — Осаму произносит полушепотом, все еще держа руку Чуи в своей.       Накахара молчит и отворачивает голову. С глаз сами по себе текут кровавые слезы, а собственные ладони сплошь покрыты алыми разводами. — Дай мне вытереть кровь. — Чуя, у тебя нет крови. — Я сказал, — Накахара жмурится, всхлипывая, затем присаживается на лавку самостоятельно, игнорируя резкую боль вдоль позвоночника, — дай мне вытереть кровь, — в носу продолжал стоять отвратный запах падали и крови, казалось, он впитался в одежду парня, в его волосы, кожу, глаза. — Хорошо, — Дазай пожимает плечами, он не знает, что можно предложить Чуе, полотенец поблизости не было, а это значило лишь одно… Осаму просто протягивает Чуе свою руку, которая была покрыта некогда белоснежным и чистым рукавом рубахи. — Бери, — Дазай кивает на свою руку, Чуя некоторое время смотрит на руку, а затем просто прижимается к Осаму, зажмурившись, — слезы?       Дазай тих, покладист и спокоен. Его пугал Чуя, но в это же время вызывал настолько глубокий интерес, что просто не укладывалось в рамках сознания. — Эта кровь, — сбито шепчет Чуя, — я ненавижу кровь.       Дазай понимал, что сейчас бессмысленно что-то спрашивать у Чуи, он был словно в бреду и продолжал что-то бормотать себе под нос. Дазай заметил след на левой руке Чуи, сейчас он стал более ярким и заметным даже с расстояния. Что это? Множество вопросов, но совсем нет ответов. Дазай боится лишнего телодвижения со своей стороны, вдруг вновь что-то страшное случится? Он продолжает молча ожидать, пока Чуя сам отстранится. — Чуя, нам надо идти, поднимайся.       Когда Накахара отстранился, а Дазай ощутил резкий упадок сил и головокружение, парень счел, что заболел. Хотя, где тут таким холодом ходить здоровым? Тяжесть в ногах и слабость в теле. Хотелось просто спать. Отвратно. — Да, скоро урок закончится, мы должны успеть хотя бы ко второму. Чуя неожиданно живо встрепенулся и уже сам подгонял Дазая. — Ты словно восставший мертвец. Идём скорее, спать надо было ночью!

***

      Пока Дазай приводил себя в порядок, расчесывая потрепанные волосы, он продолжал тихо молиться всем богам, которых только знал. Он не хотел идти в солис. Причиной этого была совсем не лень. Причиной этому становился сам Осаму. Его существо. Его гнилое подсознание всякий раз разжигало страх оказаться под чужими осуждающими взглядами, которые будут желать пробраться в его мозг и познать тайны разума. Это вызывало панику, страх, волнение и ужас. Осаму старался избегать общественных мест. Когда-то это стало причиной, по которой он начал обучаться на дому. Так проще и меньше слез. Будучи еще в первом классе совсем наивным и ранимым ребенком, Дазаю не повезло столкнуться с издевательствами. С грубыми и неприятными первое время. Но Дазай свыкся. Он смирился с тем, что выглядит по меркам общества неправильно, он вторил себе это после всякого грубого удара в живот. Он понимал, что навсегда останется объектом для всеобщих насмешек, каждый раз, когда его караулили за углом школы ровесники, дабы показать свою силу и сплоченность в делах, касающихся издевательств над слабейшими. Это стало правилом и ночным кошмаром для парня. Дазай не хотел появляться в школе, он боялся выступлений на публике, боялся взглядов. Однажды, Осаму правда старался и действительно готовил стих к уроку чтения. Он надеялся, что эти животные хотя бы тогда не станут вести себя так, словно вчера выбрались с конюшни в люди, но каково было заблуждение Дазая. Речь мальчишки всегда отличалась уверенностью и красотой, но тем утром все пошло не так, как он себе представлял. Осаму долго репетировал свое выступление перед зеркалом, но стоило ему выйти на публику и ощутить на себе десяток взглядов, сердце сжалось, а глаза заслезились. Дазай попытался взять в легкие воздух, но те словно налились свинцом, и парень почувствовал, как в жилах стынет кровь, а он задыхается. Руки потели и дрожали, а слова не лезли в горло. Он не чувствовал чего-то, кроме множества глаз, которые пожирали его беспорядочными взглядами. Осаму попытался взять себя в руки и отвлечься от волнения, благодаря которому он уже третью минуту стоял молча посреди комнаты, переполненной людьми и их глазами. Когда Дазай решился произнести название стихотворения, его голос был сам не свой. Звонкий и дрожащий. Это стало ударом ниже пояса и выбило землю из-под ног Осаму. Последней каплей стали пронесшиеся по рядам смешки, как и нагло скалящаяся рожа Данте — главного задиры среди всей шайки, что любила издеваться над мальчишкой. «Нет! Нет-нет-нет!» — Дазай, как сейчас, помнит момент, когда, срывая голос, выбегал из кабинета, пока все тело дрожало, а глаза продолжали ронять слезы.       За ним никто не пошел, напомнив, чья это проблема, пока Осаму сам боролся с паникой и давился слезами со всхлипами в компании холодных стен и монотонно капающей воды со старого крана. Тогда Дазай не решился отправиться на уроки. Он все это время просидел в одиночестве в уборной и задавал один единственный вопрос, от которого становилось на душе еще противнее. За что? От этих слов наворачивались слезы. Дазай не знал ответа, и почему так больно. Хотелось просто рыдать от ощущения собственной слабости и убогости. Тогда же Осаму и поклялся себе никогда не задавать этот вопрос и никогда себя жалеть. Так надо. Этого ответа было вполне достаточно, дабы вновь стерпеть грязь, перемешанную со снегом, которой в Дазая швырнули, стоило ему выйти из школы на улицу. Осаму никак не среагировал тогда, но, видимо, зря. Стоило бежать, просто уносить ноги от этого трижды проклятого места. Там не были просто унижения и синяки на ногах в итоге, там была животная жестокость и желание покалечить и самоутвердиться. Осаму никогда не видел такого ликования и желания крови в чужих глазах. Люди — животные. Ошибка Дазая отпечаталась в переломанной руке и выбитых зубах, в его же крови на светлом снегу, слезах, жалобных стонах. Осаму никогда не просил остановиться или прекратить, но сейчас он молил, что еще больше подогревало желание грешной твари избить и услышать просьбу остановиться своей жертвы вновь. Дазай терял сознание дважды за это время, с каждым болезненным вздохом он верил, что этот день его последний, он желал сдохнуть в этом сугробе, поэтому, спустя некоторое время, мольбою Осаму стало: «Убей меня». Перед глазами все плыло, а в черепной коробке стоял звон, когда посторонние детские голоса вопили: «Оставь его!», «Идиот, ты убил его!», «Я здесь не при чем, уходим!». Очнулся мальчишка вечером, в этом же сугробе, слегка припорошенный снегом. Боль была везде. Все тело превратилось в болезненный кровавый комок плоти. Он рыдал, срывая голос, когда поднимался на ноющие ноги и игнорировал боль в позвоночнике. Дазай не чувствовал собственных конечностей, он не понимал жестокости. Вернулся домой он с трудом и поздно вечером. Такого ужаса на лице матери Дазай никогда не видел. С тех пор в школе он не появлялся.       Когда Дазай поднимает взгляд на свое отражение, он видит слезы на глазах, возникшие из-за волнения. Вновь все повторяется, хотя Осаму давно не ребенок, а тело уже не напоминает ему о том роковом дне. То, что Дазай получает сегодня от Чуи — смешно и совсем не то, от чего он страдал в детстве. Тут уже играют чувства Осаму и его врожденная наглость. Чуя забавный и совсем не похож на Данте. Накахара просто вспыльчивый человек с характером, а не кровожадное животное. Чуя интересен Дазаю, а еще довольно симпатичный. У него смешная стрижка, как у девчонки, и красивые глаза. Осаму улыбается, когда вспоминает Чую, но быстро перестраивается на негодование, когда про него вспоминает сам Чуя. — Да иду я, погоди… — Скоро звонок! Ты уже надоел так долго возиться.

***

      Они приходят вовремя ко второму уроку. Учитель долго представляет Дазая ученикам, просит, дабы тот рассказал о себе сам, но Осаму некоторое просто молчал, что вызвало недоумение у всех: у молодежи, наставника и у Чуи, который готов был самостоятельно ответить какое имя у этого шута горохового, дабы наконец прекратило уделяться внимание этому бездарю. — Здравствуйте, меня зовут Осаму Дазай, надеюсь, с вами всеми мы ну-у, поладим… Мне 17 лет, я недавно переехал сюда, у вас правда интересный город. Это был позор. Либо Дазай не понимал английского, либо у него действительно проблемы. На вопрос о интересах и домашних животных он рассказал о том, сколько ему лет и о городе. Накахаре захотелось провалиться, ведь теперь все думают, что друзья Чуи подобные ошибки природы. — Мы тебя поняли, присядь на место, — похлопав Осаму по плечу, мужчина перекрестился и, неловко улыбнувшись парню в спину, принялся спрашивать домашнее задание у учеников, когда Дазай уселся на свое место за последней партой рядом с Анго. Вскоре, в дверь кабинета постучали. К страху Чуи и недоумению Дазая там оказалась та сморщенная старуха, сгорбленная старостью, а рядом с ней был директор — важный поп с большим крестом на груди. Все ученики послушно поднялись с мест и склонились в приветственном поклоне. Медлил один Дазай, которому Анго то и дело говорил, что же надо делать. — Приветствую вас, чистые разумы, Господь подарил вам этот день и возможность существовать сегодня, поэтому, прежде, чем я начну, попрошу поблагодарить всевышнего за то, что ваша встреча со мной сегодня состоялась, и мы имеем возможность наказать грешника, который среди нас затаился. «Благодарим!» — раздается детский хор, и оба наставника совершают поклон вместе с учениками. — Молодцы, дорогие друзья. Теперь, о печальном. Сегодня утром наша почтенная Аврил стала жертвой дурных бесов, что сидят в головах наших светлых учеников! Подумать чего стоит! Было нарушено четыре правила солиса за это утро! — мужчина возносит руку над головой и показывает на морщинистой руке четыре пальца. — За это следует ответить. Поэтому у вас есть шанс признаться, кто посмел проявить бескультурье и оскорбил даму! Опорочил имя Господа, его чистые законы и нашу светлую веру!       Дазай хотел подняться с места и заявить, что это он опрокинул ведро и вызвал гнев у уважаемой, но его вовремя схватил за руку Сакагучи, предотвратив это. — Ты в своем уме? — шепчет Анго. — Эта бабулька явно тебя не помнит, иначе ты бы тут уже не сидел. — Разве не стоит? — Ну, если желаешь получить наказание, то я не держу. — Я не думаю, что там будет настолько сложное наказание, с которым я не сумею справиться. Анго усмехнулся. — Ты правда странный.       Далее, оба парня могут наблюдать сцену, где старуха, почти не рассматривая учеников, сразу тыкает корявым пальцем в Чую. — Вот эта рыжая тварь, — бранится Аврил, — он! Я всегда знала, что рыжие несут беды, и им в церкви и среди людей не место! Даже мужчинам! — бабулька явно не собиралась прекращать, но ее перебил наставник. По рядам детей прошелся тихий шепот и смешки. — Чуя, это правда? — мужчина выглядит озадаченным, Чуя был примерным учеником.       Поднявшись на ноги, Накахара кивает. Хотелось ударить Дазая, да еще как, но, вздохнув, Чуя надеялся, что его просто заберут на ковер к директору на разговор и не станут отчитывать при всех детях. — С вами был еще кто-то? — вмешивается директор. — Нет, я был один. — Да! Да! Это только этот рыжий монстр мог учинить, они и не на такое способны! Я то знаю… — давясь слюной, кудахчет беззубая старуха. — Аврил, мы вас поняли. Чуя, поднимайтесь с места, забирайте свои вещи и будьте добры пройти со мною, для определения вашего наказания, — священник вновь перебивает Аврил. — Всех благодарю за внимание и сердечно прошу прощения за то, что прервал урок. До свидания. Дети поднимаются со своих мест и, как один, поклонившись, провожают взглядом почтенных гостей. Чуя собирает свои вещи и, кинув взгляд на Осаму, который откровенно означал: «Ты у меня получишь», молча покидает кабинет и закрывает за собой дверь. — А что у него за наказание будет? — тихо интересуется Дазай. — Думаешь, я это знаю? Всё, что взбредет в голову этой сумасшедшей или нашему директору, — фыркает Анго, — начиная от перебирания книжек в библиотеке и завершая иглами под ногтями. Дазая это слегка шокирует. — Разве это правильно? — Ты всё еще не понял, куда попал? Без денег ты тот, об кого вытрет ноги даже санитарка, поэтому в свое благо сиди и не рыпайся лишний раз…       Сакагучи прерывается, когда ощущает, что за ними смотрят. Он поднимает глаза и видит наставника, который прожигал парней раздраженным взглядом, затем цокнул и продолжил свой урок. Забавный тип.       Чуи не было на протяжении всего дня. Дазай внутренне забеспокоился, но скорее не о Накахаре, а о том, как он доберется домой и попадет в комнату. Ключ то у Чуи. Вот же западня.       Осаму общался с Анго и за это время, что его отец являлся чуть ли не самим пэром Британии. Заметно, что Сакагучи нравилось рассказывать о том, насколько его семья влиятельна, богата и знаменита, но, глядя на убранство Анго, это было заметно.       Сказать откровенно — на Дазая почти никто не обращал внимания, кроме некоторых ребят, которые то и дело рассматривали его, как восьмое чудо света и что-то вечно шептали и хихикали. Да, возможно Осаму и смотрелся заморышем, но тут постарался Чуя, который полуголым вышвырнул его на улицу. Осаму старался это игнорировать все время, пока находился в солисе, откровенно говоря, как всегда справлялся одним сценарием. Иногда это помогало.       Дазай уже более десяти минут стоит у веранды и пытается сообразить, что же ему делать дальше. Ветер к вечеру стал прохладнее, а мелкий дождь усилился, и мало того, что Осаму уже успел озябнуть под ветром, так теперь он еще и мокнул. Осаму ждал Чую, хотя, не исключено, что Накахара уже мог и уйти домой, но занятия закончились недавно, а отпустить Чую раньше просто не могли. Чуя наказан. По большей части из-за Дазая, но и переносица Дазая, сейчас жжет известно из-за кого. Пусть это просто станет маленькой местью. Осаму накрывает плечи шарфом и продолжает мяться, шлепая ногами по черной грязи. Хотелось домой. — Хе-ей, Мадемуазель парижская, прикурить не найдется? — чей-то звонкий голос заставил Дазая вздрогнуть.       Осаму повернул голову в сторону звука. К нему навстречу шло несколько мальчишек, один из них, рыжий, широко скалил слегка беззубую ухмылку. Дазай привычно напрягся и отступил на пару шагов, пока не уперся спиной в холодный камень. Те продолжали смеяться и наступать. — Вас в Париже манерам не учат? Или наша мадам не совсем воспитана? — вскинув бровь, мальчишка продолжал насмешливо рассматривать Дазая, что ставило Осаму в неловкое положение. — О-ох, а разве невоспитанных дам называют мадемуазель? — поддерживает толстый, басисто хрюкая. — У нас таких куртизанками зовут, — хмыкает третий из задир, на что Осаму фыркает и отворачивает голову, словно их не слышит. — Э-эй, я к кому обращаюсь, закурить не будет? Не остри рожу такую, а то еще фингал поставлю! — подойдя вплотную, парень становится рядом с Дазаем и заглядывает тому в лицо.       Вся компашка вмиг разрывается от смеха, когда тот вновь попытался разговорить Дазая, но уже не словами, а тем, что щелкнул пальцами перед глазами парня. — Я не курю. Не могли бы вы, пожалуйста, оставить меня, — произносит Дазай и с отвращением отталкивает от себя руку юноши.       Осаму хочет уйти от этого неприятного места и подождать Чую не здесь. Он выпрямляется и теперь разница в росте стала еще ощутимее. Он делает шаг, но его грубо припечатали к стене вновь. — Умеешь разговаривать? Хотя, мне кажется, я знаю твоему рту применение получше, — тот хватает Дазая пальцем за подбородок, унижать убогих подобным образом — настоящее счастье для беспородного шакала с уродливым сердцем! — Ты настолько неинтересен девушкам? — внезапно Осаму строит удивление, перехватив руку задиры и, сжав пальцы на запястье того, не позволяет касаться к себе. — Ты о чем? — хмурит брови рыжий — О том, что мужчина, имеющий связь с женщиной, никогда не подумает сказать подобного бреда другому мужчине, — Дазай видит подходящего к их компании Сакагучи, — поэтому, задумайся над этим и не распускай руки лишний раз, — Дазай высвобождается от весомого давления, затем уверенно шагает встречно Анго. — Ты уверен, что не заболеешь? — Сакагучи корчит озабоченность. Дазай отмахивается. — Пройдёт, — улыбка выглядит подавленной. — Чего они от тебя хотели? — Тот рыжий закурить попросил, я слегка нагрубил, собственно, — Осаму заходит под подставленный широкий зонт, — получил, что заслужил. — Меньше слушай их, идем, — Анго с неким раздражением оглядел компашку, которая пожелала поскорее скрыться, видимо, от Сакагучи. — Я хочу дождаться Чую. Глаза Анго округлились в удивлении. — Ты уверен? Он же и до глубокого вечера может там остаться… — Ну, он же из-за меня теперь вынужден это делать. — Дазай, я понимаю, что не мое дело, но стоять под дождем в одной рубахе — глупо, ступай лучше домой и не говори его матери, что его наказали. Он будет недоволен. — Понял, пожалуй, ты прав, — Дазай пожимает плечами то ли от холода, то ли от неуверенности. — К слову, хотел спросить, что с твоим носом? — Чуя. Ладно, идём. — Вы точно друзья? — Еще какие, — тихо смеется Дазай.       Они выходят за железные ворота солиса. Дождь продолжал усиливаться, перетекая в ливень. Парни остановились у дороги. — За мной должны приехать. Подвезти? — спрашивает Анго, вновь оглядывая Дазая, тот походил на маленького, худого и отстраненного от насущной жизни, щенка. Жалкое зрелище. Особенно, если взглянуть парню в глаза. От Дазая веяло опустошенностью и мягким страхом. Словно ребенок. Признаться честно, настолько подавленных людей ему еще не доводилось встречать. Но это далеко не дело Анго.

***

      Чуя возвращается домой действительно поздно. Парень выглядит взвинченным, что видно по резким движениям и взгляду Накахары. Чуя отказывается от ужина и просто, чуть ли не прыгая через ступень, несется в свою комнату. Дазая сейчас Чуя видел последним ублюдком, среди всех остальных шакалов. — Дазай, ты такая сволочь! Чуя не стесняется в выражениях, когда отчитывает Осаму сначала за дверью своей комнаты, а затем и в самом полусумрачном помещении. Опять он за этими дурацкими книгами! — Ты меня слышишь вообще?!       Дазай привычно игнорировал Накахару. Взглянул на юношу лишь тогда, когда отхватил подзатыльник, а его книгу выхватили с рук. — У тебя есть совесть? Почему ты тоже не встал, м? За слова ответить боишься свои?! Трус ты! Самый настоящий… Дазай молча выслушивает беспорядочную ругань Чуи. Глаза упираются в покрасневшие ладони и пальцы парня, это удивило Осаму. — А что было за наказание? — Дазай перебивает Чую, чем провоцирует еще больший гнев. — Тебя лишь это интересует? Да пошел ты, не корчи сострадание, на твоей роже все убого смотрится, ты это знал? Так вот, запомни, ты — единственный урод, среди всех тварей, что живут в этой убогой дыре. Я тебя ненавижу! — Чуя смотрит на Дазая с явным негодованием, его грудь часто вздымалась, а пальцы подрагивали от переполняющих эмоций. — Я тебя тоже. — Я хочу сломать тебе нос. — Ломай, не ты первый, не ты последний, — Осаму вновь берется за книгу.       Дазай осознавал, что шагает по тонкой нити меж пропастью. Это выдавали его подрагивающие руки и взгляд, высматривающий всякое малейшее движение Чуи. Но, помимо этого, у Осаму эта ситуация и такой Чуя вызывал нечто большее, чем просто страх. Интерес, легкий экстаз и нечто, что походило на возбуждение. Хотелось провоцировать Накахару больше, дабы ощутить на себе приятное ощущение растекающейся боли, что будет застревать в конечностях и сердце. Его возбуждал собственный страх и чувство, граничащее с влечением загнать себя в пропасть и потерей контроля. Хотя, если Дазай не заткнется, то вновь непременно ощутит на себе данную сладость. Неумолимый грешник.       Дазай переворачивается на бок и ложится к стене, когда ощущает, что засмотрелся на Чую слишком долго. Да и тот явно это заметил, когда фыркнул что-то на подобии: «Если ты сейчас же не прекратишь таращиться, то я вырву твои глаза».       Чуя был зол не от своей дрянной натуры, а от того, насколько несправедливо с ним обошлись не только в солисе, но и Дазай. Вместо «спасибо» и элементарного вопроса «что случилось?» Накахара вновь получил от этого дрянного шакала ничего больше, кроме порции равнодушия и издевательства. Догорает свеча, озаряя тусклым светом угол рядом с кроватью Чуи. Накахара, нагой буквально от головы до пят, усаживается на свою скрипучую кровать и вздыхает. Это того не стоит. Это просто нервы. Это просто обида. Это просто наказание. Это просто боль в потрескавшейся коже на тонких ладонях. Чуя молча рассматривает свои конечности и вспоминает, как он шел за священником по темному коридору. Тот знакомый запах сырости тянулся до самого кабинета, где Накахаре высказали приговор. Он не слушал брань старухи, игнорировал ценные нравоучения. Невоспитанный шакал, так сказала санитарка, судьбой написано, что от рыжих одна беда! Их судьба уродлива, как и нутро. Наказание Чуя счел легким, но это было жуткой ошибкой, ведь драить коридоры ледяной водой та еще пытка. Пытка сходить под дождем к колодцу, пытка принести массивное ведро, пытка опустить тряпку в ледяную воду, от которой распространялся смрад затхлости. А это необходимо было повторить более десятка раз. Пыткой сейчас для Чуи стало, шипя от боли, зализывать раны. Его руки стали безобразны и противны. Как и нутро Чуи, пропитанное тьмой с самого первого взгляда на ясное небо. Дитя ночи и тьмы.       Монотонное щелканье настенных часов. Ознаменование полночи. Яркая луна освещает беспорядок на письменном столе, играя бликами на старом дощатом поле. Будучи крайне подавленным, Чуя продолжает сидеть на своём месте достаточно долго, рассматривая уродливую кожу на руках. Комната пропахлась едким запахом спирта. Резко потухла свеча, в помещении заметно похолодало, Чуя счел это сквозняком, но, когда обнаружил перед глазами зеленоватый и слегка рассыпчатый силуэт молодой девушки, то сердце провалилось в пятки, а желудок болезненно сжался. Глаза округлились, а тело налилось свинцом. Девушка долго стояла неподвижно и пустыми глазницами сверлила грудь Накахары. Чуя чувствовал, как сложно со временем становится дышать. Дикий страх ставил его волосы дыбом и со звериной скоростью гонял адреналин по узким жилам под кожей. Они держались молча, правда, Накахара казалось, что его умирающее от страха сердце хорошо слышно словно ритмичные выстрелы с ружья. Чуя не мог выдавить с себя и слова, когда вновь прошелся взглядом вдоль силуэта и обнаружил, что эта девушка полностью обнаженная, лишь длинные волосы могли скрывать некоторые участки тела. Чуя чувствует, как заикается, когда пытается что-то сказать, но след той девушки вмиг рассеялся, оставив Чую в недоумении и страхе. Парень с ногами запрыгивает на кровать и, упёршись спиной в стену, поджимает к груди колени и принимается перепугано оглядываться по сторонам. Создавалось впечатление, что Чуя теряет рассудок, и это всё из-за стойкого запаха спирта, но чья-та яркая холодная рука на плече говорит совсем об ином. Чуя резко отскакивает в сторону и падает с кровати. Боль ощущалась поцелуем, когда он вновь обцарапал руки и колени, но зато сумел забиться в дальний угол, плотно закрыв рукою рот. — Тебя манерам не учили? Или ты лишь со мною такой грубиян? — девушка корчит недовольство и плавно движется к Чуе.       Накахара, заметив это, принимается сквозь пробирающую панику рыться дрожащей рукой в шкафчиках ближайшей тумбы и с ужасом наблюдать за данной особой, которая продолжала подбираться ближе. Ощутив в пальцах холодный металл, Чуя резко хватает крест и возносит тот над головой, принимаясь читать молитву на латыни. Страх одолевал разум, превращая парня в одурманенного верой фанатика. Кому Чуя только не успел помолиться. Чувство безысходности сильно сдавливало грудь, а глаза продолжали рассматривать потустороннюю тварь, словно она из первых, кого видит Чуя в своей жизни. — Изыди, нечисть. Я вас не звал. Во имя Святого Отца и его сына…       Призрак зашипел и резко метнулся в сторону, по комнате прошелся рокот грома и резкий визг, от которого заложило уши. — Убери это!       Руку резко обожгло, из-за чего парень зашипел и выронил крест. Призрак оставался на месте и не думал приближаться. На губах Накахара ощутил тошнотворный привкус металла. — Сволочь! — шипит Чуя, утирая кровь с носа рукавом рубахи. — Ты видишь меня! — восклицает девушка с противным хохотом. — Видишь.       Чуя молча наблюдает за девушкой, он лишь сейчас осознал, что она полностью обнаженная. Чуя слегка покраснел и отвернулся. — Ты-то мне и нужен!.. — Заткнись! — бубнит Накахара. — Какого черта ты здесь, и вообще кто?!       Чуя постепенно принимает реальность, кровь продолжает хлестать, словно из фонтана, а рука неприятно саднит. — Разве не ты меня звал? Тогда, в храме… — Ты о чем, дура?! — Лучше не ссориться со мною, — улыбается девушка, затем все-таки приближается к Чуе достаточно близко, дабы суметь щелкнуть его по носу, из-за чего кровь моментально остановилась, — ведь кто лучше меня знает то самое происшествие под луной?       Глаза Чуи округляются, а внутри все сжимается. Он поднимает взгляд на девушку, которая продолжает улыбаться и пожирать чернотой пустых очей. Они оба явно понимают о чем идет речь. — Моё имя Люси, — та запускает холодные пальцы в потрепанные патлы Чуи, из-за чего тот дергается от резкого холода и прошедших мурашек по ребрам. От нее воняло смертью. — И это мне тогда перерезали глотку и сделали чертовой неудачницей! Ты вообще понимаешь это?! — Люси резко запричитала. — Я… они…       Она явно пыталась донести что-то до Чуи, но голову Накахары внезапно одолели голоса. Они оглушительно завывали, кричали, разговаривали. Чуя ощущал, если та закончит речь, то рассудок точно покинет его голову, сделав набожным идиотом. — Помогите… — Эй?! Ты слушаешь? Грубиян, — Люси хмурит брови. — Слушаю… — Чуя сглатывает, что тебе от меня нужно? — Накахара вновь психует, чувствуя закипающее раздражение и внезапный прилив сил. — Ты так сразу? Ну вообще, мне необходимо единение душ и труп девственницы, прости, что так странно звучит, — присев на стул, она пожимает плечами. — Выходит, что разговор с тобой сейчас это нормально, — фыркает парень, умываясь руками, — я схожу с ума. Ответь. Господь, за что мне это?! — Ну, ты меня видишь… Это уже хорошо. — Смотря для кого. — Ты симпатичный, и я уверена, что готова тебе отдаться! — Что ты несёшь?! — возмущается Чуя. — Не бывать этому. — Ну, пойми, тогда я с помощью тебя смогу вернуться к жизни, — фыркает призрак, — или тебе всё равно на судьбу несчастной девушки? — Люси запричитала.       От нее продолжало исходить зеленоватое свечение, волосы потрепанными лохмами парили в воздухе рядом с девушкой. Её улыбка вызывала неприятные мурашки. Её тело было для Чуи безобразным и не привлекало до такой степени, что хотелось просто отвернуться, правда, Люси точно сочла данный жест за то, что Накахара в смятении. — Мне не всё равно на то, какого черта ты здесь, и что тебе от меня необходимо?! — Я уже всё сказала, но раз ты против обряда, то меня ничего не держит, и я могу уходить, — девушка поднимается со стула и делает вид, что стремится к окну. — Не задерживайся. — До чего хам! В тебе есть хоть чуточка сострадания? — Только если к себе и этому придурку, что спит рядом в этот шум, правда, немного, — Чуя не решается подниматься на ноги. — Знаешь, я могу тебе кое-что показать, — хмыкает девушка. — Я откажусь. — Уверяю, тебе это понравится! — заливаясь звонким хохотом, та испаряется в столе, проваливаясь в него. — Пошла вон! — взвыл Накахара, смех закладывал уши, вызывая в черепной коробке оглушительный звон. — Увидимся! — в Люси летит небольшая подушка, но та попадает в Дазая, из-за чего тот просыпается. — Какого черта здесь происходит? — Дазай кидает подушку в пошатывающегося Чую. — Спать быстро! — шипит Чуя, грозя кулаком, на что Осаму послушно ложится. Похрамывая, Чуя медленно движется в сторону стола, где лежал лист, к котором исчезла Люси. — Что там? — спрашивает Дазай, глядя на то, как Чуя рассматривает листок, держа его в руках. — Неважно! — бубнит Чуя. На листе отчетливо, кроваво-красным был выведен адрес, который красиво поблескивал под светом Луны. «66 Sauchiehall Street Glasgow»