Shorter and shorter all the time/Все короче и короче

      «Твой (теперь я даже теряю свое имя — оно все время становилось все короче и короче и теперь: твой)». Франц Кафка, Письма к Милене

14 июня 1999

      У каждого есть такие воспоминания, которые никогда не забываются. Вы можете загонять их в дальний угол своего сознания, вы можете думать и вспоминать о других вещах, но вы все равно не забудете… Независимо от прошедшего времени. Независимо от обстоятельств вашей жизни.       Ремус услышал приближающиеся шаги еще до того как услышал стук. Обостренные чувства и все такое. Он медленно положил книгу на кофейный столик и поставил свою кружку в раковину. Он направился к двери, каким-то образом уже зная, кого найдет по другую ее сторону.       Ремус открыл дверь. Да, вот она — точно такая, какой он помнил все эти годы. Даже в той же одежде, в которой она тогда ушла от него: в свитере светло-коричневого цвета, который родители купили ему зимой на его шестом курсе.       Он уставился на нее. Она пошла ва-банк. Она была тут, на его крыльце: с босыми ногами, следами грязи и нечитаемым выражением лица. С одного взгляда на нее Ремус все понял.       Она никогда не говорила ему, из какого она времени. Она сказала лишь то, что ему слишком опасно знать, в какой момент ее (и его) жизни она переместится во времени. Все, что Римус знал, это то, что это произойдет после войны. Ему не нравилось ее молчание, но ему пришлось смириться.       В последнее время он начал замечать изменения, происходящие в ней. Изменения, которые медленно превращали ее в женщину… ту, которую он хранил в своей памяти на протяжении последних шестнадцати лет. Весь последний год или около того Ремус ежедневно ожидал ее возвращения, но он никогда не знал точной даты.       Теперь он все узнал.

14 июня 1999 — сегодня.

      — Гермиона, — сказал он так тихо, что не был уверен в том, услышала ли она его. Она бросилась к нему, обняв его за шею, а его руки сами собой обхватили ее талию. Ремус словно получил удар под дых, почувствовав ее запах — такой теплый и знакомый. Запах, по которому он скучал, так сильно скучал.       Ни один из них не сделал ни единого движения, чтобы войти в дом. Ремус, например, слишком боялся отпустить Гермиону. Он слишком боялся, что она снова исчезнет.       Это был первый раз за шестнадцать лет, когда он чувствовал ее в своих руках. После долгих тесных объятий на крыльце, Гермиона отстранилась. Она подняла руки и обхватила его лицо ладонями, выражение ее лица все еще не читалось. Там было что-то немного похожее на вину, и что-то большее, похожее на надежду.       — Я пришла, как только смогла и на этот раз я не уйду, — сказала она, голос ее срывался на рыдание.       Ремус позволил ей поцеловать себя. Гермиона прижалась мокрым от слез лицом к его лицу.

1 января 1982

      После смерти родителей прошлым летом Ремус унаследовал небольшой коттедж за пределами Волшебного Лондона и достаточно фунтов, и галеонов. Этого должно было хватить для того, чтобы прожить достаточно долго, во всяком случае до тех пор, пока он не сможет найти где-нибудь (где угодно) работодателя, желающего нанять оборотня.       В ноябре он наконец переехал в дом Хауэлл, который на протяжении нескольких поколений принадлежал семье его матери. Ремус не знал, когда в последний раз кто-то жил здесь — это был запасной вариант, дом, где можно было спрятаться, если хотите — убежище. Он останавливался здесь несколько раз, но никогда надолго.       Ремус привез с собой совсем немного, только несколько книг и небольшой чемодан со всеми своими вещами. За неделю до этого он одним махом потерял всех людей, которых любил. У него ничего не осталось — больше ничего.       Два месяца спустя Ремус встречал Новый год со стаканом огненного виски и одной из огромного количества маггловских книг, которыми его мать забила полки. Он ожидал полуночи, следя за временем с помощью карманных часов, когда услышал странный шум на заднем дворе. Это звучало так, как будто тело тяжело приземлилось на замерзшую землю. Англия сейчас точно не славилась мирной тишиной, так что он схватил свою палочку и пошел на улицу.       Ремус остановился как вкопанный на полпути к задней двери. Посреди его двора сидела молодая женщина с густыми волосами и рассматривала свои покрытые синяками руки. Она явно находилась в состоянии полного замешательства. Ее плечо торчало под странным углом, и Ремус подумал, не вывихнула ли она его при падении?       Когда женщина наконец подняла глаза, он все еще таращился на нее. Он и не знал о точке аппарирования, находящейся так близко к его коттеджу. Внезапно ему пришла в голову мысль, что учитывая все происходящее сейчас в волшебном мире, возможно, эта заблудившаяся девушка не так невинна, как кажется.       — Кто ты? — спросил он, направив на нее свою палочку. Незнакомка инстинктивно пыталась нащупать свою собственную палочку, но у нее ничего не вышло. Затем Ремус увидел, как на ее лице промелькнуло узнавание.       — Ремус?       — Откуда ты знаешь мое имя? — он подошел к ней ближе, теперь чувствуя себя еще более настороженным.       Когда она получше разглядела его, то ее лицо словно вытянулось в недоверии, а рот растянулся в четком звуке «о-о-о». Ремус чуток ослабил бдительность. У женщины на глазах выступили слезы.       — О-о-о нет! Нет, нет, нет, нет, нет, — девушка захныкала, она определенно плакала. Скорее смущенный, чем подозрительный, Ремус опустил палочку и подошел ближе, остановившись всего в нескольких футах от того места, где та сидела. Он запоздало понял, что девушка дрожит: нет, ее трясет. Она была одета только в джинсы и футболку, и ее окружали ледяная трава и грязь.       — Какое сегодня число? — она была напугана, ее глаза были широко раскрыты, а голос был тих.       — Две минуты назад наступило первое января 1982 года, — Ремус поднял бровь.       Она появилась ровно в тот момент, когда часы пробили полночь.       Девушка заплакала с новой силой. Ремусу было трудно ей сочувствовать. Он не знал, кто эта девушка, откуда она и почему просто упала с неба на его задний двор.       — Кто ты? — снова спросил он.       — Гермиона, — ответила она, пытаясь перестать плакать.       — А откуда ты знаешь мое имя?       — Я могу как-нибудь поговорить с профессором Дамблдором? — она проигнорировала его вопрос и явно была в отчаянии.       — Откуда ты знаешь Дамблдора?       Девушка попыталась встать, но вскрикнула от боли и схватилась за плечо. Ремус не сделал ни одного движения, чтобы помочь ей. Еще не время.       — Это вывих. Я могу вылечить его, но сначала ты должна объяснить мне, что, во имя Мерлина, здесь происходит?!       — Я не могу, не сейчас. Пожалуйста, я тоже не все понимаю. Я все объясню после того, как поговорю с Дамблдором, — Ремус видел, что девушка была честна. Она была так же смущена, как и он.       Она — Гермиона, Ремус вспомнил ее имя — была совершенно безоружна, но не вздрогнула, когда он снова направил на нее палочку. Он ни в коем случае не считал ее наивной. Он здраво рассудил, что Гермиона явно откуда-то знает его, кроме того, она явно доверяет ему.       — Episkey,— сказал он. Гермиона вздрогнула, затем вздохнула с облегчением.       — Спасибо. А теперь могу ли я одолжить твою палочку? — спросила Гермиона, вставая, ее зубы громко стучали от холода. «По крайней мере, она была обута», — подумал он.       — Ты с ума сошла? — Ремус усмехнулся.       — Нет, мне просто нужно поговорить с профессором Дамблдором.       — И… как моя палочка поможет в этом?       Гермиона просто потянулась к нему, и, вопреки своему здравому смыслу, Ремус позволил ей взять его палочку. По какой-то причине он доверял этой женщине — или, может быть, ему просто было безразлично, что она может с ним сделать.       — Expecto Patronum,— произнесла она, и перед ними появилась прекрасная телесная выдра. Ремус был ошеломлен тем, как легко она его наколдовала. Было очевидно, что Гермиона намного искуснее и знает намного больше, чем простая школьная программа Хогвартса.       — Найди Дамблдора. Скажи ему, чтобы он вызвал профессора Макгонагалл и встретился со мной в его кабинете завтра утром, — выдра растаяла, ускользнув в ночь.       — Как ты узнала, что нужно связаться с Дамблдором через Патронус? — Ремус прищурился. Всего секунду Гермиона выглядела испуганной, но ее черты быстро разгладились, и ее защита вернулась.       — Я же говорила… Я не могу объяснить всего прямо сейчас. Я должна тебе ответы, я знаю это. Я расскажу, но не раньше, чем выясню, что происходит, — сказала она.       — И почему ты думаешь, что Дамблдор и Макгонагалл знают, что с тобой случилось?       — Возможно, они и не знают. Но они могут сказать мне, что делать дальше. Спасибо, я действительно появилась здесь не для того, чтобы причинить тебе боль, — Гермиона вернула ему палочку. Она смотрела ему в глаза, честно и уверенно.       — Я не могу знать этого наверняка, — сказал Ремус, но его голос звучал не так резко, как следовало бы.       — Полагаю, ты не хочешь, чтобы я оставалась здесь на ночь? — наступила пауза. Гермиона нахмурилась.       — Ты говоришь, что знаешь меня и все же думаешь, что я позволю тебе замерзнуть до смерти?       — Нет, наверное, нет, — она рассмеялась.       — Я поставлю чайник, если хочешь. Надеюсь, тебе нравится читать, — Ремус повернулся и пошел внутрь дома.       Не услышав того, что Гермиона следует за ним, он повернулся к ней и мягко улыбнулся.       — Пойдем. В доме горит камин. Чай или горячий шоколад?

14 июня 1999

      Они долго стояли у двери, застряв на пороге между выходом и входом. Гермиона прислонилась спиной к дверному косяку. Они целовались глубоко и жадно, как новоиспеченные любовники. Но они ими не были, и попытка раствориться друг в друге была для них не нова.       Вскоре они все-таки оторвались друг от друга и зашли внутрь. Гермиона устроилась в уголке дивана, стоящего у камина. Ремус же грел молоко на плите и наливал в новые кружки горячий шоколад. Он протянул ей кружку и сел рядом, его нога прижалась к ее ноге.       Инстинктивно она придвинулась ближе, прижавшись к его боку. Ремус обнимал ее маленькую фигурку, думая: «Я должен был забыть каково это, но я не смог».       Они потягивали горячий напиток, сидя в тишине. И закрывая глаза, Ремус мог представить, что они вернулись в дом Хауэлл и сидят свернувшись калачиком со своими кружками после долгого дня, проведенного за чтением и поцелуями.       Это было странно — опять быть с ней. Ремус так долго прожил без нее, что сейчас не понимал, как вернуть ее в свою жизнь в качестве своей девушки. (Что-то подсказывало ему, что это будет не так уж трудно).       С тех пор, как в прошлом году был принят Закон о правах оборотней, они работали вместе в Департаменте по регулированию и контролю магических существ. От его внимания не ускользнул тот факт, что именно Гермиона сыграла важную роль в том, чтобы этот акт был принят. Так что теперь Ремус мог, наконец, работать, не беспокоясь, что его уволят за слишком длинные и частые больничные.       Работа с ней была в равной степени и экстраординарна и мучительна. Однажды они застряли в офисе, просматривая старые переписи, и Гермиона заснула за своим столом на одном из журналов. Она была так красива, но так недосягаема.       Но теперь она снова рядом. И все же его сердце жаждало чего-то невыразимого, чего-то твердого, за что можно было бы ухватиться. Она больше не была его Гермионой, Ремус знал это. Но сейчас, сидя рядом с ней, он чувствовал — она принадлежала ему всю свою жизнь, а он — ей. Он все еще принадлежит ей и только ей.       Гермиона положила голову ему на плечо. Он прислонился к ней, вдыхая аромат ее волос. Ремус понятия не имел, как они собираются вести этот разговор. Было так много того, что хотел ей рассказать — он не был готов. Его эмоции бушевали, и он должен был взять их под контроль, до того, как признается в своей бессмертной любви к женщине, настолько молодой, что она годится ему в дочери.       Как только его внутренний ураган начал успокаиваться, Гермиона подняла голову и повернулась к нему. Одна из ее рук поднялась, чтобы убрать волосы с его лица.       Она медленно провела большим пальцем по шраму, пересекающему его лицо.       — Тогда у тебя его не было, — прошептала она, и вопреки здравому смыслу Ремус прижался к ее ладони. Гермиона поставила свою кружку на боковой столик и приподнялась на коленях так, чтобы ее лицо было на одном уровне с его.       Начав с подбородка, она целовала шрам, изменивший его черты. Ремус блаженно закрыл глаза, Гермиона будто нанесла бальзам на его рану.

1 января 1982

      Ремус был непреклонен в своем решении утром пойти с ней в Хогвартс, поэтому сейчас он стоял в коридоре у кабинета директора и ждал, пока Гермиона договорит с Дамблдором и Макгонагалл. Выйдя из директорского кабинета, Гермиона выглядела немного спокойнее, чем вчера, приземлившись на его заднем дворе.       — Закончили? — Ремус спросил. Она кивнула.       — Мне нужно в Хогсмид. Что же касается ситуации, то прямо сейчас мне остается только ждать. Чего именно я действительно не знаю. Дамблдор подумал, что мне неразумно оставаться в замке, так как у студентов и других профессоров возникнет слишком много вопросов. Ты не обязан оставаться со мной, Ремус, и тем более предлагать мне свой дом для проживания. Я могу найти где-нибудь еще, — резко сказала Гермиона. Они уже выходили из замка, девушка была хмурой.       Оба слишком встревоженные для того, чтобы уснуть, прошлую ночь они провели за чтением. Ремус не мог задавать ей никаких вопросов, поэтому практически все время они сидели более или менее молча. Однако он не чувствовал себя неловко, по крайней мере не сильно.       Мысль же о том, чтобы сейчас оставить ее одну, не устраивала его. Ремус не возражал против компании Гермионы, к тому же ей нужно было где-то жить.       — Чепуха. Правда у меня нет гостевой спальни, поэтому тебе придется довольствоваться диваном, но он складывается. Ты можешь остаться, пока не выяснишь… что бы то ни было…       — Хорошо. Спасибо, — Ремус чувствовал на себе взгляд Гермионы, пока они шли.       В Хогсмиде Гермиона купила все необходимое: палочку, например. Он благословил Олливандера. Конечно это означало, что Гермионе будет намного легче причинить ему боль, если она того захочет, но Ремус был рад за нее. Он уже понял, что она была исключительно опытной и сильной ведьмой. Честно говоря, став свидетелем того великолепного Патронуса, он все больше хотел посмотреть, на что еще она способна.       Гермиона также купила одежду и зубную щетку. Ремус предположил, что это Дамблдор дал ей деньги, видя, что та одета совершенно неподходяще для зимы и не имеет ничего сменного.       Поскольку Ремус в целом по жизни не был в чем-то особенно хорош, то в последние несколько месяцев в его коттедже практически не было настоящей еды. Так что он купил овощи и говяжий фарш, наряду с другими основными продуктами для чили по рецепту своей матери, который он все еще помнил. Они встретились у Сладкого Королевства, их последней остановки перед аппарированием домой.       Вернувшись в коттедж, Ремус начал раскладывать продукты.       — Мы должны поговорить, — сказал он, стоя к ней спиной.       — Да, должны. Но могу ли я сначала принять душ? — Ремус понимал, что она, должно быть, чувствует себя отвратительно, все это время находясь в одной и той же одежде.       — Конечно.       — Ты любишь чили? — Гермиона уже пошла по коридору, когда он окликнул ее, взглянув через плечо.       — Да, — сказала она и закрыла дверь ванной. Он не мог видеть ее лица, но часть его чувствовала — она улыбается.       Когда Гермиона вернулась, он уже готовил говяжий фарш. Не говоря ни слова, девушка взяла овощи со стола и нарезала их, положив рядом с кастрюлей с бульоном. Они работали в тишине, прежде чем бросить все заготовки в кастрюлю, которую Ремус накрыл крышкой.       — Теперь ты готова говорить? — он повернулся лицом к ней и прислонился бедром к столешнице.       — Да, я думаю да.       Они перешли в гостиную. Ремус занял стул, а Гермиона диван, как и прошлой ночью. Он поднял бровь, молча предлагая ей начать, но понимая, что Гермиона должна говорить в своем собственном темпе.       — Итак… я действительно не знаю, что именно произошло, но я не из этого временного отрезка. Я родилась в 1979 году, — Гермиона не смотрела на него, но он все еще пытался сохранить свое лицо нейтральным, несмотря на немедленное раздавшееся в его голове: «Какого черта?!».       — Я не знаю как и почему, но я убирала вещи и наткнулась на хроноворот… или то, что казалось хроноворотом. Я использовала один из них во время обучения на третьем курсе, в Хогвартсе. Мне выдали его, чтобы я могла посещать дополнительные занятия, но тот хроноворот мог перемещать только на несколько часов, и это самое большее. С тех пор я больше ими не пользовалась, — она сделала паузу.       — Но этот хроноворот был совсем не таким, как я помнила. Его середина не вращалась, и вообще он был похож на огромную стеклянную сферу с каким-то серым туманом внутри. Я взяла его за стекло и это было глупо. Я знаю. Коснувшись его, я почувствовала небольшой толчок. Следующее, что я помню: я сижу на твоем заднем дворе, и мое плечо ужасно болит.       — Хорошо, хорошо. Это… — Ремус несколько раз моргнул. Затем еще несколько.       — Абсолютное сумасшествие, я знаю.       — Я собирался сказать — звучит интригующе, но да, сумасшествие подходит больше.       — Я не знаю точно, что могу безопасно рассказать тебе. Я стараюсь не сказать что-то, что повлияет на временную шкалу, — Гермиона глубоко вздохнула.       — Это то, что тебе посоветовали Дамблдор и Макгонагалл?       — Я уже знала, что это деликатная ситуация, но да. Это Макгонагалл дала мне хроноворот на моем третьем курсе, и, конечно, я должна была пойти с этим к Дамблдору. Я не знаю никого, кто был бы даже отдаленно способен понять этот вид магии.       — Да, ты права. Хорошо, что вы разобрались.       — Я просто счастлива, что у меня был способ связаться с ними.       — Ну, я не ожидал, что ты для этого используешь Патронуса, — сказал Ремус и сделал паузу. О, да, это имело смысл — ее способность ясно мыслить, исключительный набор навыков, знание секретов.       — Значит, ты часть Ордена? — она медленно кивнула.       — И он все еще активен в твое время? — она снова кивнула. Черт.       — Значит, война не закончилась?       Услышав вопрос, Гермиона вздрогнула. Ремус точно мог сказать, что она пытается не выдать слишком многого.       — Не тогда, когда я к нему присоединилась. Но на самом деле Штаб-квартира была тем местом, где я нашла хроноворот, — Ремус не знал, был ли тот факт, что она очищала штаб-квартиру Ордена хорошим или плохим, но он промолчал.       — Черт возьми. Так ты меня знаешь? Из-за Ордена? — спросил Ремус. Он некоторое время изучал ее. Волшебная война ушла на второй план, сейчас для него более любопытным был тот факт, что она точно знала его.       — Это один из способов, да.       — Мы были близки? — было трудно определиться с тем, какое время использовать, говоря о ее прошлом с его будущим «я».       И снова Ремус видел, как она очень тщательно подбирает ответ.       —Я не знаю, как много я могу тебе рассказать. Мы работаем вместе в моем времени. Ты мой… друг. Ты все еще любишь книги. И шоколад. Приятно знать, что некоторые вещи никогда не меняются, — она рассмеялась и с любовью посмотрела на него.       Внезапно его охватило странное желание спросить, любит ли он ее в будущем. Желание резко вспыхнуло, задержавшись. Ремус, однако, решил, что этот вопрос он должен держать при себе, по крайней мере сейчас.       Гермиона повернулась, чтобы лечь на диван лицом к нему. Она прижала ноги почти к груди, отдаленно напоминая кошку.       — Ты уверен, что не возражаешь, если я ненадолго останусь здесь?       Ремус вспомнил ее прошлой ночью, свернувшуюся калачиком на холодной земле. Он вспомнил облегчение на ее лице в тот момент, когда она, подняв глаза, узнала его, даже юного, даже в темноте.       — Конечно нет, — сказал он.       Гермиона улыбнулась и закрыла глаза, через несколько минут она уже спала. Ремус поставил кухонный таймер на три часа и откинулся в кресле, следуя за ней.

14 июня 1999

      Сидеть сейчас рядом с Гермионой было для Ремуса и райским наслаждением, и адской пыткой. Расстояние между ними казалось океаном, и он не был уверен, что кто-то из них готов его пересечь, по крайней мере в этот час.       Ремус неохотно положил руку ей на грудину, мягко блокируя ее от приближения.       — Уже поздно. Ты только что через многое прошла, да и я тоже. Может быть, нам стоит лечь спать, чтобы мы могли… все обдумать. Мы можем поговорить об этом утром, — сказал он.       — У тебя было шестнадцать лет на обдумывание, — сказала Гермиона слегка вызывающим тоном.       — Да, но у тебя был всего час… — он вздохнул.       Она смотрела прямо ему в глаза. О-о-о, как же он скучал по тому, как Гермиона смотрела на него. Так, словно они были равны, как будто между ними как прежде нет никакой разницы в возрасте. Как тогда.       Но сейчас…       — Тебе, наверное, надо поспать… — начал он.       — Нет.       —… в гостевой спальне, — ее глаза посуровели.       — Нет.       Ремус почувствовал, как на его лице заиграла улыбка. «Мерлин, какая же Гермиона милая, когда злится» —, но здравый смысл победил.       — Гермиона, я знаю, что прошу нас обоих о слишком многом, но мы должны быть рациональны.       Она усмехнулась.       — Нет. Если ты хочешь вышвырнуть меня — сделай это. Если ты хочешь кричать на меня и говорить, что все, что произошло между нами в 19-кровавом-82 и сейчас было ошибкой — сделай это, — внезапно ее голос стал мягче и печальнее.       — Если ты хочешь поднять меня, отнести в свою постель и обнять… Ремус, пожалуйста — сделай это.       Он закрыл глаза. Да, он этого хотел. Чертовски хотел. Но ей нужно было знать — он стал другим человеком, он изменился. Время ожесточило даже те части его души, которых не коснулись смерть Джеймса и Лили, заключение Сириуса и исчезновение Питера.       Ему было больно говорить.       — Я не могу. Тебе нужно подумать о парне, на заднем дворе которого ты таинственно появилась, и о мужчине который был твоим профессором. Они разные люди, дорогая, — Гермиона покачала головой.       — Я люблю их обоих. Я люблю вас обоих. Это нетрудно.       — Пожалуйста, — взмолился Ремус.       После того, как Гермиона смотрела на него большую часть минуты, она сдалась. Раздраженно покинув гостиную, прошла в гостевую спальню и захлопнула за собой дверь. Ремус посчитал маленькой победой то, что она взяла с собой горячий шоколад.       Допивая свой напиток, Ремус размышлял о жизни Гермионы (по крайней мере о том, что он о ней знал) до ее путешествия в прошлое. После войны он стал считать ее своим другом. Это было тяжело, но он смог спрятать память о ней достаточно глубоко, чтобы неустанная тоска не усложняла ситуацию. Они почти каждый будний день обедали вместе, обсуждая все, от маггловской литературы до этических затруднений интегрированной Великобритании. Ремус никогда не надеялся на то, что ее чувства к нему были чем-то иным, не платоническим, но он не мог не задаться вопросом: может быть, те сумасшедшие, навязчивые мысли, которые мучили его шестнадцать лет назад… многочисленные случаи, когда он почти решался спросить ее, возможно ли, что в будущем они были больше, чем просто друзьями, — все же были не такими сумасшедшими? Все это было слишком непостижимо.       Отложив эту мысль на дальнюю полку, чтобы изучить позже, Ремус встал, левитировал свою теперь пустую кружку в раковину и отправился спать… один.

8 февраля 1982

      Каким-то образом Гермиона очень быстро нашла свое место в жизни Ремуса. Он обнаружил, что выходит из своей апатии, такого знакомого ему небытия, в которое он упал, пытаясь обуздать подавляющее его горе.       Конечно, месяц проведенный с ней не стал панацеей, но ее присутствие возвращало ему желание жить. Раньше по утрам он просыпался полный печали. Раньше он проводил каждое утро неподвижно в течение нескольких часов подряд. Сейчас же он чувствовал запах приготовленного Гермионой завтрака. Она сделала дом Хауэлл своим домом, и он начал чувствовать это здание и своим домом.       Этим утром она готовила яйца. Гермиона стояла у плиты в длинной рубашке, ее волосы были в полном беспорядке, хотя Ремус мог сказать, что они точно были расчесаны. Любопытным также было то, что рубашка на девушке была его, Ремус был в этом уверен. На днях он постирал кое-какую одежду (заметьте, впервые с момента переезда), так что Гермиона, должно быть, взяла рубашку в прачечной, из кучи не сложенных вещей.       Сегодня была полная луна, и Ремус чувствовал, как Лунатик подкрадывается к нему все ближе и ближе, с каждой минутой. И он не собирался притворяться, что это зрелище его не возбуждает, по крайней мере немного. Ремус прикусил внутреннюю часть щеки и затолкал волка глубоко в подсознание.       Он подошел к Гермионе и потянулся за кофейником.       — Доброе утро, Ремус, — сказала она.       — Доброе утро, Гермиона.       Ни один из них не спросил, хорошо ли второй спал. В этот момент оба знали, каким будет ответ.       — Надеюсь, ты не возражаешь, но я взяла твою рубашку из корзины для белья. Я почти уверена, что она чиста. Моя ночная рубашка начинает чувствоваться довольно липкой, — она сморщила нос.       Пока Гермиона помешивала яйца, Ремус поставил вариться кофе. Домашняя атмосфера, в которую они попали, все еще раздражала его. Они, конечно, не были похожи на женатую пару — ничего похожего. Но это не означало, что иногда ему не хотелось этого. Он задавался вопросом: как долго еще Гермиона будет здесь и насколько хуже все станет со временем?       — Все совершенно нормально. Ты можешь пользоваться прачечной. Если же тебе понадобится что-нибудь еще, дай мне знать.       Гермиона издала неопределенно-утвердительный звук и сняла яйца с конфорки, они перенесли все на стол для завтрака. Ремус знал, что разговор, который он собирается завести, однозначно будет трудным.       — Гермиона… Я собираюсь уйти сегодня вечером. Дамблдор хочет, чтобы я был в Хогвартсе на каком-то мероприятии, и я подумал, что лучше всего просто остаться там на ночь, — начал он, не зная, как именно это сказать. Он был плохим лжецом — чертовски ужасным, на самом деле он с уверенностью мог сказать, что Гермиона уже видит его насквозь… но это объяснение должно было сойти. Ремус надеялся, что она просто примет его слова на веру, не задавая вопросов.       Вместо этого она улыбнулась.       — Тебе не нужно лгать, — сказала она. Он сглотнул. Не было никакого способа, чтобы она… ну. Она уже знала его. Ну конечно…       — Я знаю о твоей «маленькой пушистой проблеме», как ты однажды ее назвал.       Ремус почувствовал, что хмурится все сильнее, а Гермиона только рассмеялась и откусила кусочек яйца.       — Я думаю, что ты не веришь мне ни сейчас, ни в моем времени, когда я говорю тебе, что мне все равно. Но мне действительно не все равно. Делай то, что нужно, а я буду здесь, когда ты вернешься. У тебя есть аптечка первой помощи? — Ремус немного смягчился.       — Гермиона, ты…       — Это ничего, что я делала это раньше… много раз — все еще улыбка играла на ее лице.       Он искал на ее лице признаки насмешки или жалости, но видел только то, что она заботится о нем. Он не знал почему, но она заботилась.       — В ванной под раковиной. Если я ранюсь в облике волка, то иногда магия не исцеляет раны, но я думаю ты уже знаешь об этом.       Она кивнула.       — Некоторые члены Ордена жили в Штаб-квартире, и ты всегда возвращался утром после полнолуния таким избитым. Я магглорожденная. Никто другой в Ордене не знал, как работать с марлей или бинтами, не говоря уже о швах… так что эта работа была оставлена мне.       Это было большее из того, что она когда-либо рассказывала об их отношениях. Ремус представил, как она стоит на коленях в какой-то невыразительной ванной комнате и обматывает бинтами его руки, пока он сидит на краю ванны.       — Спасибо, Гермиона, — он не знал, говорит ли он о ее нынешнем предложении помощи или о том, как она будет помогать ему в будущем. Он думал, что, вероятно, и том, и о другом.       — Ты не всегда облегчал мне работу. Ты все еще ходишь в Визжащую хижину? — рассмеялась она.       Его глаза затуманились.Черт бы побрал это место.       — Да. Я не доверяю себе даже в этих лесах.       На ее лице по-прежнему не было жалости, но ее улыбка стала сочувственной.       — Я буду здесь, когда ты вернешься домой, — повторила она.       Дом. Странное это слово. Месяц назад он не был уверен, что когда-нибудь снова его использует, но теперь оно казалось правильным.       Было так много вещей, которые Ремус хотел сказать: ты потрясающая. Или —я не заслуживаю твоей доброты. Он хотел сказать: каким же богатым человеком я должен себя чувствовать, если каждый месяц ты очищаешь мои раны, несмотря на то, что я заслуживаю страданий.       Ремус удержал эти мысли при себе. Вместо этого он вернул ей улыбку и отнес их тарелки в раковину.

15 июня 1999 года

      К десяти часам Ремус уже решил, что не заснет, и перешел в гостиную. Книга, которую он читал ранее, все еще лежала на столе. Он сел в угол дивана, где раньше сидела Гермиона, и включил настольную лампу.       Через несколько минут он услышал, как скрипнули деревянные половицы в коридоре. Довольно скоро вошла Гермиона, все еще одетая в его (после шестнадцати лет отсутствия, можно ли все еще называть его?) джемпер. Он ожидал этого — их разговор, конечно, состоится еще до утра.       Гермиона нерешительно подошла и села рядом с ним, изучая страницу через его плечо. Она подтянула ноги, обхватив руками колени.       Ремус пытался продолжать читать. Он действительно пытался. Но его глаза продолжали пробегать по одному и тому же предложению, ничего не понимая. Как всегда проницательная, Гермиона вырвала книгу из его рук, перевернула страницу и вернула ту на место.       — Мы построим жизнь вместе.       — Да, — сказал Ремус.       — Ты меня прощаешь?       — О, Гермиона. Нечего прощать, — он не колебался.

27 апреля 1982

      Она прожила в коттедже почти четыре месяца, прежде чем Ремус проснулся посреди ночи от ее крика. Он уже знал, что ей снятся кошмары, но сегодня все было иначе.       При первом крике Ремус проснулся и выбежал из спальни. Гермиона совершенно неподвижно лежала на спине посреди выдвижной кровати. Она почти могла сойти за парализованную, если бы не руки, которыми она махала, и не ноги, что пинали матрас. Он держался немного поодаль, сев в ногах кровати, а не рядом с ней. Ремус по себе знал, как неприятно и трудно вырываться из такого кошмара.       — Гермиона, все в порядке. Ты в безопасности, — сказал он ей.       Она плакала по Гарри и Рону, и еще нескольким людям, о которых Ремус никогда от нее не слышал, а потом заплакала по нему. Когда Гермиона произнесла его имя так умоляюще, так испуганно... что-то внутри Ремуса сломалось. Он пересел ближе к девушке и вложил ее ладонь в свою руку, мягко соединяя их пальцы. Он хотел, чтобы Гермиона знала, что он прикасается к ней без намерения причинить боль.       — Ремус… — прошептала она, все еще не проснувшись. Было так много того, о чем он все еще не знал... например, кем он был для нее в будущем?       — Гермиона, ты в безопасности. Слушай мой голос. Ты в безопасности, — сказал он немного громче. Он нежно сжал ладонь, которую держал, и потянулся к другой ее руке.       Она медленно перестала брыкаться и начала выходить из кошмара. Ремус поблагодарил Мерлина за то, что для нее все закончилось, по крайней мере на сегодня. Прошло всего два месяца, а он уже так защищает ее. Он не понимал причин этого, но знал, что ему не все равно.       — Ремус? — ее голос стал мягче. Он улыбнулся ей, когда она моргнула, проснувшись.       — Тебе приснился кошмар, — прошептал он, боясь нарушить тишину, царящую в комнате.       — Ремус, пожалуйста, — она произнесла его имя так, словно оно было единственным словом, которое она была способна сейчас произнести. Гермиона потянула его за руки.       Он медленно забрался к ней в постель, было холодно, поэтому он скользнул под одеяло. Матрас был тонким, а спальное ложе узким, но как только Гермиона повернулась и прижалась к нему, все его опасения исчезли. В тот момент ничто не имело значения, кроме нее.       Она придвинулась ближе и уткнулась лицом ему в грудь.       — Пожалуйста, — прерывисто произнесла она в его майку.       — Да, — выдохнул он и обнял ее.       Когда он проснулся, девушка уже не спала, а ее лицо было в нескольких дюймах от его. Когда он открыл глаза, Гермиона издала тихий вздох и убежала. Ремус смотрел, как она проскользнула в ванную и закрыла за собой дверь.       Вскоре, услышав, что заработал душ, Ремус поставил чайник, чтобы выйдя из ванной, Гермиона смогла заварить себе чай. Он не чувствовал себя неловко, но она, казалось, чувствовала, и Ремус не знал, что с этим делать. Неужели ей было так неудобно просыпаться с ним? И значит ли это, что теперь она будет избегать его?       Его желудок рухнул в пятки при мысли о ее уходе. Прогнав эту мысль из головы — это не принесет ему никакой пользы, — он налил себе чаю и стал ждать, пока Гермиона выйдет, он все еще надеялся, что все может вернуться в нормальное русло.       Вскоре Гермиона вышла из ванной в джинсах и футболке. Она ничего не сказала, но благодарно улыбнулась, когда он протянул ей чашку чая.       Спустя несколько минут молчания, она поставила чашку на стол и глубоко вздохнула.       — Что касается прошлой ночи… — начала она, но Ремус ее перебил.       — Мы не обязаны об этом говорить, Гермиона.       — Я знаю, но я просто хотела, чтобы ты знал… Я не знаю... Спасибо, вот что я пытаюсь сказать, — она уставилась в пол.       — Я рядом в любое время. Я действительно имею в виду то, что говорю.       Гермиона повернулась и посмотрела на него взглядом, который он просто не мог расшифровать. Это было похоже на облегчение, смешанное с болью. Странное сочетание, которое Ремус никогда раньше не видел.       Прежде чем он это понял, Гермиона уже копалась в холодильнике в поисках еды.       — Как насчет колбасы на завтрак? — она спросила.       — Звучит здорово, я приготовлю тосты.       Когда они сели есть, Гермиона сказала:       — Я думаю, что сегодня пойду в Хогвартс, если ты не против. Нужно поговорить с Дамблдором.       — Конечно, хочешь я пойду с тобой? — он спросил.       — Не стоит. Я не связывалась с ним, поэтому я не уверена, сможет ли он встретиться со мной. К тому же, ты все время будешь стоять за дверью.       — Всегда не в курсе, — сказал он, надеясь, что это прозвучит как шутка. Должно быть так оно и вышло, потому что она ему улыбнулась и рассмеялась. Ремус тщательно скрыл тот факт, что у него перехватило дыхание. Он притворился, что ее смех не оказался самым мелодичным звуком, который он слышал за очень долгое время.       Когда Гермиона собралась уходить, он заметил, что на ней все еще были джинсы и футболка с короткими рукавами.       — Тебе не будет холодно? — он спросил.       Она сидела на сложенном диване и обеими руками натягивала кроссовки.       — Мой единственный джемпер в стирке, так что я просто обойдусь этим.       — Чепуха, возьми мой. Я настаиваю, — сказал он и поднял палец, чтобы она подождала. Ремус порылся в своем шкафу в поисках своего самого толстого, самого мягкого свитера.       Гермиона не стала с ним спорить, она просто улыбнулась и натянула его через голову. Если бы Ремус знал, что светло-коричневый цвет обыграет румянец, подчеркнет ее розовые губы и заставит его сердце растаять, то дал бы ей что-то другое. Но он не знал, и вот они здесь.       Ремус был честен с собой: здесь ему было довольно хорошо.