******
23 июня 2022 г., 23:50
14 июня 1999
Повисла приятная тишина. Одна рука Ремуса лежала на его коленях, и Гермиона взяла ее обеими ладонями. Она снова заговорила первой. — Ты знал все это время. Еще на третьем курсе, будучи моим профессором — ты все знал. Ах, да. Он ожидал этого мгновения с того момента, как Гермиона появилась у его двери. Ремус знал, что именно здесь она оставит его. Это была правда: когда он увидел ее тринадцатилетним подростком, хоть она и была намного моложе, чем в их первую встречу, он уже знал, кем когда-то они станут друг для друга. Кем они были друг другу. Как он мог учить ее, если на протяжении одиннадцати лет помнил, каким чувствовалось ее обнаженное тело в его руках? Ремус глубоко вздохнул. — Долгое время я думал, что выдумал тебя. Я считал тебя странным видением из моего прошлого, от которого я никогда не мог по-настоящему избавиться. Это звучит глупо, но за прошедшие годы я мечтал о тебе так много раз, что поверил в то, что ты никогда не была настоящей. Но потом я прочитал твое имя в списке учеников, увидел тебя в поезде и… — он замолчал. Ремус не мог поверить, что ведет этот разговор; должно быть, это сон. Это сон. Гермиона долго смотрела на него. Он продолжал смотреть в пол, чувствуя как, должно быть, приближается волна ее отвращения. — Это звучит чрезвычайно сложно, — наконец сочувственно сказала она. Его глаза удивленно метнулись к ней, но не нашли отвращения на ее лице. Ремус невесело рассмеялся. — Ты понятия не имеешь… Когда мы добрались до замка, я в ярости побежал прямо к Дамблдору. Я потребовал объяснить, почему он меня не предупредил. Я умолял его найти выход из ситуации, чтобы мне не пришлось учить тебя. Конечно, ведь я никогда не знал тебя в том возрасте. Я не мог… не тогда, когда… — он снова замолчал. Теперь было трудно смотреть на что-либо, кроме ее лица, ее глаз, которые так старались оставаться стоическими. — Я пытался начать все с чистого листа… Познакомился с тринадцатилетней тобой так же, как с любым другим учеником, как будто я никогда раньше не встречал тебя. Какое-то время это работало, потому что ты еще не была той Гермионой. Я имею в виду… Мерлин!.. ты была ребенком. Но потом, ну-у… Потом ты начала превращаться в красивую, молодую женщину… ту, которую я уже знал…— Ремус вздохнул. Все это время Гермиона не сводила с него глаз. Она сделала движение, как будто собиралась дотронуться до него, но резко отстранилась. Ремус не знал, испытал ли от этого облегчение или разочарование. Вместо этого она сказала: «Все в порядке. У тебя не было выбора. Думать о тебе сейчас, о таком тебе… странно. Я имею в виду, что я знаю тебя много лет… но сейчас…» — Я все еще такой, каким ты меня знаешь, Гермиона. Сейчас ты узнала еще немного обо мне. Я сожалею об этом, — сказал он почти шепотом. — Ремус Люпин! Не смей ни о чем сожалеть! — сказала она, наконец, проявив эмоции. Гермиона прикоснулась к нему: протянув правую руку, она слегка коснулась его щеки. Ее жест был мягче, чем показная серьезность ее голоса. Ремус наклонился вперед, все его существо тянулось к ее ладони. Он ничего не мог с собой поделать. Почему-то это легкое касание ощущалось иначе, чем бурный поцелуй, разделенный ими несколько часов назад у двери. Оно было мягким и несколько нерешительным… как будто оба ожидали, что после времени, проведенного порознь, им придется заново узнавать друг друга. Для Гермионы прошло всего несколько часов… Для Ремуса же прошло более десяти лет… И тогда, и сейчас они подходили друг другу идеально. Гермиона повалила его на диван и склонилась над ним, Ремус обнял ее за талию, отчаянно притягивая ближе к себе. Она была такой гибкой… ее тело прижималось к нему, как и раньше… как будто прошедших шестнадцати лет никогда и не было.6 июля 1982
К тому времени, как наступило лето, Ремус почти забыл ту странную зимнюю ночь, когда Гермиона буквально ворвалась в его жизнь. Ее присутствие казалось естественным, как будто она всегда принадлежала ему. Жизнь с ней была простой и легкой. Они вместе сидели в гостиной и читали, вместе готовили, вместе играли в настольные игры. Гермиона все еще иногда ходила в Хогвартс, и иногда он ее сопровождал. После этого они ходили за продуктами или обедать. Когда Гермиона чувствовала себя особенно энергичной, они отправлялись в мир магглов, где она показывала ему магазины или рестораны, в которые ходила со своими родителями, будучи ребенком. Ремус дорожил подобными днями. Когда Гермиона упоминала своих родителей, у нее было такое выражение лица… будто она не могла определиться, говорить о них — это больно или радостно? Или смесь этих эмоций? Он понимал ее… Ремус сам часто погружался в подобные размышления. В этот день он остался дома, пока она ходила к Дамблдору. Сегодня было полнолуние, и это сделало его более беспокойным, чем обычно. Вместо того, чтобы пойти с Гермионой, он остался дома и затеял уборку. Домашняя жизнь его устраивала. Это устраивало их обоих. Как раз в тот момент, когда он заканчивал вытирать пыль на кухне, открылась входная дверь. Вошла Гермиона, неся, вероятно, самую большую книгу, которую он когда-либо видел. — Как прошла встреча? — спросил Ремус. — Так же, как и все остальные… Мы разговариваем. Никто ничего не знает. Я ухожу с очередной книгой, которая будет невероятно утомительной и совершенно бесполезной, — сказала Гермиона и с тяжелым стуком уронила книгу на кухонный стол. Ремус нахмурился. Он сел рядом с ней и потянулся, чтобы поднять книгу, просто чтобы оценить, сколько та весит. Поняв, что потребуется две руки, чтобы взять ее со стола, он решил: чертовски тяжелая. — Ну-у, у Дамблдора хотя бы есть какие-нибудь идеи? — Вовсе нет. За шесть месяцев, что я здесь, мы ни на шаг не приблизились к разгадке, — сказала она, закрыв лицо руками. — Я могу что-нибудь сделать? — он положил руку ей на плечо, надеясь, что этот жест выйдет успокаивающим. — Ты можешь сделать мне немного горячего шоколада? — Гермиона убрала руки от лица, застенчиво улыбаясь. Ремус ухмыльнулся и немедленно встал, подняв палец в воздух. — Конечно, любовь моя! Считай, что это уже сделано. Гермиона сидела за столом, рассеянно листая гигантский том, пока он кипятил молоко. — Ты лишний раз расстроишься, если попытаешься сейчас это читать, — сказал он, стоя у плиты. Ремус услышал, как она смиренно вздохнула в знак согласия. — Давай вместо этого почитаем что-нибудь фантастическое, — сказал он, наливая горячее молоко и шоколад в две кружки и протягивая ей одну. С кружками в руках они переместились на диван. В другом конце комнаты стояло прекрасное кресло, но в последнее время никто из них не садился в него. Ремус не мог точно определить, когда именно это произошло, но он начал замечать закономерность в их взаимодействии: чаще всего они сидели или стояли немного ближе друг к другу, чем было необходимо. Они сами создавали причины, чтобы прикоснуться друг к другу… то ее нога покоилась на его ноге, когда они читали… то его рука на ее пояснице, когда они были в магазине. Ремус знал… знал уже некоторое время, что его чувства к Гермионе переросли во что-то большее, чем просто дружба. Однако в последнее время он начал задаваться вопросом: может быть, Гермиона начала чувствовать к нему то же самое? Гермиона поставила свою кружку на кофейный столик и подошла к его книжному шкафу. — Вчера я закончила читать Королевскую рать… что мне выбрать дальше? Ремус напевал, взяв в руки свою книгу: «К востоку от рая». Эта песня, как и фильм, рассказала ему об американской культуре больше, чем когда-либо Хогвартс. Хотя не то чтобы ему нужно было об этом знать. — Тебе понравилась «Вся королевская рать», верно? — он спросил. — Это было захватывающе. И потрясающе разрушительно. Прошлой ночью я провела около получаса, рыдая из-за судьи Ирвина, если ты помнишь о чем я, — сказала она. — Как я мог забыть, — Ремус усмехнулся. — Он был его отцом, Ремус, его отцом! — Ремус скорее почувствовал, чем увидел, как Гермиона закатила глаза. — О-о-о, тише… Порекомендуй мне что-нибудь. — Хорошо, ты читала «Сердце тьмы»? Настала ее очередь хмыкать, когда она взяла короткую повесть с полки и прочитала корешок. — Путешествие одного мужчины через джунгли, в поисках другого мужчины… еще одна богатая тестостероном история. Но звучит достаточно интересно. — Я думаю, ты оценишь сочинения Конрада. Очень описательно, но по существу. Кроме того, ты почти наверняка сможешь прочесть ее за один присест. Удовлетворенная, Гермиона рухнула рядом с ним на диван. Почти сразу же она закинула на подлокотники ноги и легла, положив голову на тонкую подушку у него на коленях. Она ничего не говорила, так же как и Ремус. Она просто вела себя так, будто делала это каждый день (чего она, конечно, не делала). Вместо слов Ремус наклонился, быстро чмокнул ее в лоб и устроился в углу дивана со своей книгой. Большую часть часа они читали в относительной тишине, Гермиона время от времени комментировала что-то прочитанное. Позже, той же ночью, Ремус винил в своем опрометчивом поступке опасное сочетание: тепло ее обнаженной руки (когда она коснулась его руки), вид ее волос, разметавшихся по его джинсам, и надвигающееся полнолуние. Он не остановился, тогда Ремус даже не знал, что собирается это сделать. На самом деле, он, наконец-то, набрался смелости что-то сделать. — О-о-о… его последние слова. Ох, — она перевернула страницу, затем остановилась. — Да, это многих людей лишает дара речи. — Я не потеряла дар речи, я просто… — Гермиона замолчала. — Точно. — Большое тебе спасибо, мне действительно есть что сказать. Особенно о вопиющей гомосексуальной напряженности, которая, честно говоря, к моему удивлению, не вызвала большого ажиотажа в тысяча восемьсот девяносто девятом году, — она шлепнула его книгой по руке, удерживая палец на строчке. Ремус улыбнулся тому, что Гермиона была готова обсуждать гомоэротизм в «Сердце тьмы», словно его гостиная была университетским лекционным залом. Затем не задумываясь, даже не отметив страницу, Ремус положил свою книгу на приставной столик и наклонился, чтобы обхватить ее лицо обеими ладонями. Когда Гермиона не отстранилась, Ремус вопросительно поднял одну бровь. Легкий наклон ее головы и намек на улыбку сказали ему все, что ему нужно было знать. Он подался вперед и прижался своими губами к ее губам. Осторожно и целомудренно. Ремус отстранился еще до того, как у них появился шанс даже подумать об углублении поцелуя. Конрад выпал из рук Гермионы. Угол наклона был странным. Ремусу приходилось напрягать шею, наклоняясь, но все, о чем он мог думать — наконец-то. Он чувствовал бабочек в животе, как влюбленный школьник. Он чувствовал, как Гермиона дрожит рядом с ним. Она улыбалась, и Боже, это было прекрасное зрелище. Наклонившись, Ремус снова прижался губами к ее губам, на этот раз более настойчиво. Гермиона села и склонилась над ним, обхватив его лицо ладонями, заполняя его личное пространство. Она открыла для него рот, и вау… это было чертовски приятно и отличалось от всего его предыдущего опыта общения с противоположным полом. Каким бы скудным ни был его романтический опыт, все меркло в сравнении с ней. Гермиона стала его погибелью, и все, что ему требовалось — один поцелуй. — Когда ты появилась на моем заднем дворе… Как ты думаешь, это было неизбежно? — он заговорил, откидываясь назад. — Вероятно да, — она взорвалась смехом. — Тогда ладно, — сказал он и снова захватил ее губы своими.14 июня 1999
Они целовались и целовались, до тех пор, пока Гермиона не устроилась на коленях у Ремуса. Их губы двигались в одном ритме, пока ее язык не прошелся по его нижней губе, и он открыл рот. Они идеально подходили друг другу. — Я скучал по тебе, — сказал он между вдохами. — Я знаю. Мне жаль… — Гермиона всхлипнула и нежно прикусила его нижнюю губу. Ремус понимал, что она чувствует его возбуждение, но он также понимал — Гермиона знает, он не станет ее торопить. Он не хотел, не хотел торопиться. Он был просто счастлив от того, что она здесь. С ним. Ремус, сам того не осознавая, сжал руки вокруг ее талии — его тело узнало ее, даже спустя столько лет. Он отстранился. Ее руки все еще обнимали его за шею, его руки лежали на ее пояснице. Ремус прижался своим лбом к ее, оба глубоко и тяжело дышали. — Привет. Что ты мне только что сказала? — спросил он с намеком на улыбку. — Ты прав, — она не двигалась, говорила медленно, ее губы также нерешительно изгибались в подобии улыбки. Ремус закрыл глаза, прижавшись щекой к ее лбу. — Все эти годы я все еще… Я все еще… ты должна знать… — прошептал он. Его бумажник и волшебная палочка лежали на комоде в его спальне, и он никак не мог прямо сейчас встать и взять их. Но он жаждал этого, отчаянно желая показать ей бумажку: мятую и выцветшую, пролежавшую внутри бумажника все это время. — Я верю. Я никогда и не ожидала того, что ты будешь ждать меня, — Гермиона поцеловала его в щеку, затем откинула голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я не ожидал от тебя ничего другого, — он издал короткий, но не грубый смешок.31 октября 1982
— Мы будем вместе, снова? — спросил неожиданно Ремус однажды утром, когда они еще лежали в постели. Это был Хэллоуин. День, о котором он действительно не хотел думать. Он провел почти четыре месяца блаженства с Гермионой, и несмотря ни на что — это были, вероятно, лучшие четыре месяца за всю его жизнь. Она придвинулась ближе к нему, положив голову на изгиб его вытянутой руки. — Наверное, мне не стоит тебе этого говорить, — сказала она почти шепотом. Как бы он не хотел думать о своей жизни без нее, Гермиона однажды сказала, что в далеком будущем они будут (были) друзьями. Возможно, он должен был быть доволен этим, ведь это означало, что он сохранит ее в своей жизни. — Пообещай мне кое-что, — проговорил он в ее волосы. — Хорошо, — Ремус почувствовал долгий выдох у своей груди. — Обещай мне, что когда ты вернешься в свое время, несмотря ни на что… ты найдешь меня. Мне все равно, как ты будешь относиться ко мне в будущем. Черт, я могу быть тебе совершенно противен… я не знаю, но обещай, что ты хотя бы дашь о себе мне знать. — Ты никогда не вызывал у меня отвращения, — при этих словах Гермиона подняла голову, чтобы посмотреть на него. — Ты этого не знаешь, любимая. Ты не знаешь, что почувствуешь, вернувшись и увидев меня… Боже, старше на двадцать лет… — Ремус вздохнул, убирая прядь волос с ее лица. — Я не буду испытывать отвращения, — ее губы неодобрительно скривились. — Черт возьми, Ремус, ты действительно думаешь… Я люблю тебя. Ты действительно думаешь, что я настолько непостоянна, что позволю нескольким жалким годам изменить это? — она замолчала. Сердце Ремуса замерло. На каком-то подсознательном уровне он знал, что его чувства взаимны, но это был первый раз, когда кто-то из них выразил их словами. Никогда до сих пор эти слова не казались необходимыми. — Конечно нет. Гермиона, конечно нет. Я просто… — Нет. Никаких «я просто». Я найду тебя, я обещаю. Я собираюсь найти тебя, если ты захочешь меня… — она прервала его. — Ты всегда будешь мне нужна. Я безумно влюблен в тебя. Как ты могла подумать иначе? Он почувствовал, как у Гермионы перехватило дыхание, и даже воздух вокруг них, казалось, застыл. — Я найду тебя, — сказала она наконец. И он закрыл глаза, наклоняясь, чтобы поцеловать ее. Она была его водой в пустыне, словно они были созданы друг для друга. Ремус начал думать, что, возможно, так оно и есть. Позже, той ночью, они обнимались на диване, наблюдая, как потрескивает и горит огонь. В доме Хауэлл не было большого запаса алкоголя, поэтому они отпраздновали первую годовщину смерти его друзей двумя стаканами тыквенного сока, разбавленного огневиски. Гермиона встала с дивана, собирая их кружки, чтобы вымыть. Она многое делала по маггловски, например, нарезала овощи или вытирала пыль, когда была глубоко задумчива, и Ремус находил это довольно милым. Прямо сейчас же он был обеспокоен. Желая быть к ней ближе, он последовал за ней на кухню. Гермиона застыла на мгновение после того, как поставила кружки в раковину и повернулась к нему. Ее глаза были такими грустными. — Знаешь, это достаточно эгоистично с моей стороны… быть здесь с тобой, — прошептала она, хотя они были одни. — Это не так. Я сам хотел, чтобы ты осталась, — сказал Ремус. — Я знаю. И именно поэтому я не могу… В какой-то момент я исчезну, но ты… ты останешься… Это останется… — Гермиона обошла его и вошла в гостиную, разведя руки в сторону и указывая на дом. Одним плавным движением он подошел к ней и обнял ее за талию, прижавшись лбом к ее затылку. — Оно того стоит. Оно того стоило. Ремус мог представить ее на кухне, готовящую яйца. В такие моменты она все еще полусонная, ее волосы растрепаны, а на щеке видны складки от подушки, и одета в его рубашку. Ремус мог представить ее сидящей у камина с кружкой горячего шоколада. Он мог представить ее в саду, копошащуюся в грязи. Он мог представить ее под собой. Он мог представить ее тысячью разных образов, но всегда неизменно красивой и всегда неизменно своей. Он был уверен, что ее уход того стоит. Ремус почувствовал, как слеза скатилась с его лица и упала на ее плечо. Он поцеловал ее туда, затем прошелся поцелуями вверх по шее, вдоль челюсти. В этих поцелуях не было ничего сексуального, просто что-то успокаивающее. Он обнимал Гермиону, желая, чтобы так было всегда. Он обнимал Гермиону, зная, что этого не будет. Он обнимал Гермиону, отчаянно пытаясь убедить ее в том, что все в порядке. — Я тоже не хочу того, чтобы ты потерял меня. Но я боюсь, что в какой-то момент у меня может не остаться выбора… я буду вынуждена уйти, — сказала она. В этот момент они оба плакали, поэтому Гермиона повернулась в его объятиях и уткнулась лицом в его грудь. Они прислонились друг к другу и некоторое время просто молчали Ремус нарушил тишину. — Я все еще думаю о них каждый божий день. Джеймс и Лили… Питер… Сириус… У меня достаточно воспоминаний о них, чтобы хватило на всю жизнь. Иногда они кажутся настоящими, — он замолчал, смотря ей в глаза. Когда слезы немного высохли, он улыбнулся. — Я так же буду думать о тебе. Я буду держаться за воспоминания о тебе, Гермиона. Я увижу тебя снова, ты сама так сказала. Ты найдешь меня. Я буду придерживаться этой мысли. —Просто не жди меня понапрасну… Обещаешь? — сказала она ему. — Вовсе нет, — сказал Ремус и снова поцеловал ее.14 июня 1999
— Что именно произошло, когда ты вернулась? — он спросил через некоторое время. — Это было так странно… Когда я вернулась в свое время, то снова оказалась на площади Гриммо. Времени с момента моего исчезновения совсем нисколько не прошло, но хроноворот исчез. Это было так, будто я просто моргнула, но за это мгновение я смогла провести с тобой целый год в тысяча девятьсот восемьдесят втором. Моя одежда изменилась, но это было единственное изменение, — сказала она. — Вы с Дамблдором когда-нибудь сталкивались с волшебным предметом, способным на это? Способным перенести человека в другое время, в другое место, на хрен знает сколько времени, а затем вернуть его обратно, как будто ничего не изменилось… — Никогда. Честно говоря, уже к октябрю мы в значительной степени исчерпали всю известную нам литературу. К ноябрю мы остались с совершенно пустыми руками. Последние два месяца я ездила в Хогвартс только потому, что не хотела плакать рядом с тобой. Его сердце сжалось. Боже, как же безнадежно она, должно быть, чувствовала себя? Застряв в чужом времени и, казалось бы, без возможности вернуться? — Ты самый сильный человек, которого я знаю, Гермиона. И это одна из многих, многих черт, которые я люблю в тебе, — она поцеловала уголок его рта и уткнулась лицом в изгиб его плеча, ее дыхание было мягким. Некоторое время они сидели в тишине, прижавшись друг к другу. Не раз Ремус чувствовал, что умиротворенно засыпает, держа Гермиону в своих объятиях. Она, должно быть, это заметила, потому постучала пальцем по его щеке. Ремус, открыв глаза, увидел, как ее рот изогнулся в усмешке. — Теперь мы можем лечь в постель вместе, соня? — спросила она, и надежда в ее глазах наполнила его всем теплом в мире.31 декабря 1982
Ремус медленно просыпался. Лицом к нему, на боку спала Гермиона. Даже во сне ее рука держала его руку. Он улыбнулся. Сегодня был последний день года. Года, который, как он изначально думал, будет невыносимо тяжелым. Года, который, как он изначально думал, он может и не пережить. А затем симпатичная ведьма со своей необычной историей буквально упала с неба на его двор. Теперь же он помогал ей снимать с рождественской елки гирлянды из сушеных апельсиновых долек и попкорн. Вечнозеленое растение уже месяц сбрасывало сосновые иголки в гостиной, но каждый раз, натыкаясь ногой на одну из них, он улыбался. Выражение лица Гермионы в тот момент, когда он принес елку домой, стоило каждого укола. — Следует ли забыть старое знакомство и никогда не вспоминать… — она рассеянно напевала, пока они разбирали дерево. Горел огонь, и во всем коттедже было тепло. Несколько месяцев назад во время одной из их поездок в маггловский Лондон они слишком дорого заплатили за проигрыватель и за несколько альбомов, на которых настаивала Гермиона, ибо они были «необходимы». — The Rolling Stones? Fleetwood Mac? Beatles? — недоверчиво спросила она, листая стопки. — Я не знаю! У меня плохо с именами. Я, наверное, узнаю некоторые песни, — Гермиона вытащила альбом, секунду изучала его, а затем передала ему. Ремус уже нес больше, чем несколько пластинок, и он бы промолчал, если бы груз не стал немного тяжелым. — Ты уверена, что нам нужно все это прямо сейчас? Мы всегда можем купить еще парочку чуть позже, любимая, — он спросил. Гермиона развернулась и пригвоздила его взглядом, от которого у него загорелись уши. Она прищурилась, глядя на него, но смягчилась. — Хорошо. Но только потому, что это означает, что мы сюда вернемся. Это действительно важно, Ремус, хорошо? И я все еще слышу, как моя мама рассказывает о Филе Коллинзе, словно это что-то из книги Бытия. Может быть, Abacab? — Ремус положил альбомы поверх стопок, чтобы она могла просмотреть. — Аба… кто? — Спросил Ремус, но она проигнорировала его, перейдя к разделу под буквой «G». — Еще одну… и мы можем идти, —пообещала Гермиона. «Еще одной» — оказалась пластинка романсов Бинга Кросби, которая, по ее словам, должна была выйти в этом декабре. Видеть ее, слышать, как она напевает себе под нос, кружась вокруг рождественской елки… это стоило всего. В то время пока Ремус оттаскивал елку на опушку леса, не готовая выбрасывать украшения, Гермиона развесила дольки апельсина и попкорн вдоль кухонных окон. Когда он вернулся, она резала овощи. — Чили на ужин подойдет? — спросила она, когда он щелкнул палочкой в углу, где стояла их елка, желая избавить гостиную от иголок. —Звучит заманчиво, — ответил он. Во второй раз, когда они готовили это блюдо, через пару месяцев после их первого совместного ужина, Гермиона рассказала ему, что на самом деле они уже готовили чили вместе, раньше. Даже шестнадцать лет спустя, по ее словам, Ремус все еще помнил рецепт своей матери наизусть. И когда-то в их будущем он научил этому рецепту и ее. Это знание заставило его сердце забиться сильнее. Они поспали пару часов перед ужином. Ремус свернулся калачиком позади Гермионы на диване, его рука удобно обнимала ее. Гермиона проснулась и повернулась, чтобы поцеловать его, Ремус точно мог сказать, что она стала более задумчивой, чем днем. Они разговаривали во время еды, но что-то было не так. —Все в порядке? — Ремус спросил, когда они доедали. — Да, я в порядке, — сказала Гермиона рассеянно. Это звучало неубедительно, но он пропустил это мимо ушей. Внезапно она вырвалась из своих мыслей. И без предисловий сказала: «—О-о, вот», — встала и порылась в его кухонном ящике. Она достала ручку с блокнотом и села, отодвинув пустую тарелку в сторону. Из любопытства Ремус попытался заглянуть ей через плечо, но Гермиона просто наклонилась, игриво шлепнув его. — Что это? — спросил он, откидываясь на спинку стула. — Сюрприз, — улыбка играла на ее губах, пока она писала. — И когда я смогу увидеть этот сюрприз? — он спросил. Ее улыбка немного погасла, но она продолжала писать. — Когда тебе это понадобится, — прошептала она. Когда я уйду — вот что она имела в виду. Ремус почувствовал, как от беспокойства воздух к комнате становится тяжелым. Он думал, что возможно это случится скоро. Гермиона никогда не рассказывала ему о том, что происходит во время ее встреч с Дамблдором, но в последнее время ее поездки в Хогвартс участились. Ремус был умен, почти так же умен, как сама Гермиона, он прекрасно знал, что они с директором искали способ вернуть ее в ее время. Ремус мог рассматривать это как предательство, но он все понимал. Гермиона не могла вечно оставаться в прошлом. Если она сделает хоть одну неправильную вещь и изменит временную шкалу, то потенциально может раствориться в воздухе. Как бы сильно Ремус ни любил ее, он знал, что ее место в другом месте и в другом времени. Закончив писать, Гермиона сложила записку вчетверо и направилась к его спальне. Его бумажник лежал на столе, и он наблюдал, как девушка открыла его и сунула внутрь сложенную записку. — Теперь у тебя всегда будет частичка меня. Кое-что на память обо мне, — сказала она легкомысленно, будто думая, что он все равно не будет хранить записку всю оставшуюся жизнь. Когда она повернулась к нему лицом, Ремус заключил ее в объятия так, словно если он будет держаться за нее достаточно крепко, то одного его отчаяния хватит для того, чтобы заставить ее остаться. Той ночью, когда они готовились ко сну, Ремус резко отложил зубную щетку и прижал ее спиной к раковине в ванной. Гермиона расчесывала волосы, ее кудри спутались, но он запустил в них пальцы, распутывая локоны. — Скажи мне, что ты моя, — выдохнул он, стягивая через голову свитер и поспешно бросая его на пол. Для проявления волка было еще рано, но время уходило, и он чувствовал это. И если он не сможет удержать ее, то по крайней мере сможет услышать, что прямо сейчас она принадлежит ему. — Я твоя, — прошептала Гермиона, притягивая его ближе. Ремус знал, что раковина, должно быть, холодит ее голую спину, поэтому он поднял ее и отнес в постель. Движение внутри нее затопило его самыми захватывающими эмоциями, которые он когда-либо испытывал. Ремус любил Гермиону в ту ночь — несколько раз, потому что хотел и мог, так же, как и она хотела. Когда Гермиона пожаловалась на холод, он принес из ванной свитер и обернул ее в толстую ткань и в свои объятия. — Я твоя, — прошептала, засыпая, Гермиона, и Ремус улыбнулся. Это было последнее, что она сказала ему за очень долгое время. Когда Ремус проснулся первого января тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, Гермионы уже не было.14 июня 1999
— Пожалуйста, Ремус. Отнеси меня в постель, — сказала Гермиона. Он выдохнул и встал, все еще обнимая ее. Ее ноги обвились вокруг его талии, когда он нес ее по коридору в свою спальню. Ремус положил Гермиону на середину кровати и, сняв одежду, они залезли под одеяло. Они не торопились заново узнавать друг друга. Они хотели вспомнить, как это было шестнадцать лет и пять часов назад. Ремус никогда раньше по-настоящему не понимал смысл фразы «наверстывать упущенное». Но он столько лет ждал этого момента, что теперь даже представить не мог того, что впредь не будет каждую ночь делить постель с Гермионой. Обнаженный и уставший, натянувший простыню до подбородка, Ремус лежал на боку и крепко прижимал к себе Гермиону. Его руки обнимали ее, а она обнимала его одной рукой. — Интересно, что в тех песочных часах привело меня к тебе? Я имею в виду, каковы шансы на то, что на самом деле мы оказались в этой ситуации благодаря волшебной случайности? Если бы я была менее логичной женщиной, я бы назвала это судьбой. — Ну-у. Я думаю… — начал Ремус, не уверенный в том, стоит ли продолжать. Он смотрел на Гермиону в полумраке. Выражение ее лица было таким беззаботным и любящим, без намека на осуждение… что у него не осталось выбора, кроме как закончить мысль. — Я думаю, ты спасла мне жизнь, Гермиона… — ее челюсть чуть приоткрылась, ровно настолько, чтобы он смог разобрать «О-о-о», сорвавшееся с ее губ, когда она потеряла дар речи. — Я думаю, что что-то… Мерлин знает, что… нет… какая-то высшая сила по какой-то причине хотела, чтобы я выжил. Так что она материализовала чертов заколдованный хроноворот и подарила мне тебя. Слезы выступили у нее на глазах, но не потекли, пока нет. — Ты бы действительно… — она замолчала, не в силах закончить мысль. — Я не знаю… наверное, да. Может быть. Это было мучительно. Жизнь была мучительна… А потом появилась ты… — честно сказал он. Гермиона судорожно вздохнула, прежде чем притянуть его ближе, прижимая к себе. — Я люблю тебя, — сказала она в его волосы. Ремус уткнулся лицом в ее шею, вдыхая запах. Прошла почти минута, прежде чем он осознал, что тоже плачет. — Я люблю тебя… я люблю тебя… я люблю тебя. Я не могу представить жизни без тебя… Ремус поцеловал ее в плечо, затем отстранил от себя, чтобы Гермиона посмотрела на него. Он гладил ее по щеке большим пальцем, вытирая слезы. Она делала с ним то же самое. — Ты не должна плакать. Я здесь. Я — твой, — пообещал он. Гермиона крепко обняла его и плотнее укутыла в одеяло, словно в теплый кокон. —А я — твоя, — повторила она. — Я всегда была твоей.
