Антипод.

* * *

      Утро в таких местах, как президентский люкс, всегда начинается одинаково. С глухой тишины, которая стоит очень дорого, и за которую готовы платить огромные деньги. Она кажется плотной, как непробиваемое толстое стекло между этими королевскими апартаментами и всем остальным миром. Тишина, в которой не слышно ни машин, ни чужих разговоров, ни людей. Разве что собственное дыхание и еле уловимый шум кондиционера, поддерживающего идеальный климат для тех, кто привык жить без сквозняков.       Тэхён просыпается раньше, чем мог бы. Не потому что выспался. Он вообще редко высыпается. Тело разучилось спать спокойно. Он лежит на спине, не двигаясь, уставившись в потолок, и тихонечко выдыхает.       Сквозь огромные панорамные окна бьют утренние лучи сиднейского солнца, заливая спальню бледным, холодным, почти стерильным светом, и где-то глубоко внутри, в самой груди, становится до слёз одиноко и горько.       Тэхён старается не думать. Отключить мысли хотя бы на пару минут, но не получается. Они всё равно возвращаются обрывками, вспышками, ощущениями. Ресторан. Его выходка под столом. Эта ночь. Инициатива, которую он взял в свои руки. Момент, когда страх окончательно отступил. Миг, когда он сам потянулся ближе, сам сделал шаг, который раньше никогда бы не совершил. И от этого становится не легче, а наоборот.       А вдруг всё снова станет ужасно? Вдруг он решит, что теперь может больше?..       Рука сама тянется к запястью. Неосознанно. Сначала Тэхён просто проводит подушечками пальцев, слегка надавливая на гладкую кожу, а уже через несколько секунд давит сильнее. Ногти впиваются, цепляются, оставляя уже знакомое жжение, которое отвлекает от всего остального. И именно в этом моменте он чувствует себя свободным. Именно сейчас, когда на коже уже появляются отчётливые красноватые следы.       Он спохватывается резко, будто его только что окатили ледяной водой. Одёргивает руку, сжимает пальцы в кулак так сильно, что суставы белеют. Сердце колотится глухо и неровно.       Нельзя… Только не снова…       Тэхён делает глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё. Отсчитывает, как его учили, как ему объясняли тогда, в стенах ненавистной частной клиники, где всё казалось адом, а где-то за дверью палаты всегда скрывались люди Чонгука.       Он медленно убирает руку под подушку, будто если спрятать, то можно скрыть и саму привычку. Кожа всё ещё зудит, щиплет, тянет, но Тэхён терпит. Он вообще много терпит. Это у него получается лучше всего.       Из ванной комнаты доносится шум воды.       Тэхён прислушивается, сам не понимая зачем. Считает секунды. Ловит себя на том, что пытается угадать настроение мужа ещё до того, как увидит его. Это стало привычкой. Инстинктом. Он пробует представить, каким будет Чонгук, когда выйдет. Спокойным? Холодным? Слишком ласковым, и от этого ещё более пугающим?       Тэхён сглатывает, медленно поднимается с огромной кровати, поправляя на себе шёлковые шорты, и садится в кресло, подтягивая колени к груди.       Шум воды стихает, а он замирает, чувствуя, как внутри всё снова стягивается в тугой узел.       Чонгук выходит из ванной, вытирая мокрые волосы полотенцем.       — Что с лицом? — совершенно спокойно спрашивает, но Тэхён уже ловит на себе тот самый взгляд, от которого у него всё внутри либо сжимается, либо разрывается на куски.       Тэ сглатывает, не сразу отвечая. Слишком много эмоций застряло в горле. Как и слов. Но, рано или поздно, этому разговору суждено будет случиться. Зачем тянуть?       — Я не хочу возвращаться, — выдавливает из себя хрипло. — Не хочу возвращаться туда.       — Куда «туда»? — уточняет Чонгук, присаживаясь в кресло напротив.       — В архитектурный! На этот долбанный факультет! На эту вонючую кафедру, где я каждый день притворяюсь, что мне интересно проектировать уродские здания! — на одном выдохе, но с демонстративным возмущением. — Я ненавижу это. Ты сам выбрал за меня, ты оплатил всё, засунув меня туда, а мне это… мне это физически тошно, кис! Я не хочу строить! Я хочу рисовать…       — Неужели? — Чон откидывается на мягкую спинку, переплетая пальцы, и внимательно наблюдает за начинающейся истерикой на пустом месте.       — Да! Я ненавижу себя каждый день, — голос срывается. — Я просыпаюсь с комом в горле, с ощущением, что я живу не своей жизнью. Я хожу, как зомби. Я выживаю, а не живу, понимаешь?! Другие ребята…       — Меня не интересуют другие ребята, — обрубает Чонгук, не давая договорить.       — Да тебя и я не интересую! — не выдерживает Тэ и уже выкрикивает. — Ты всё решаешь за меня, Чонгук! Где учиться, с кем общаться, что носить, что говорить... Я, блять, кто? Твоя кукла? Или муж?! — слова уже летят одно за другим, сбивая напрочь дыхание. — Мне двадцать два, а я живу, как будто мне двенадцать и я в колонии строгого режима!       Чонгук молча смотрит на него несколько секунд, а после без единого признака раздражения, низким, почти бархатно-спокойным голосом отвечает:       — Ты можешь разговаривать спокойно, золото моё? Что за паноптикум происходит?       — Я… я не могу… спокойно, — шепчет, срываясь, и хватается руками за голову. — У меня не получается! Я не хочу туда возвращаться. Я не хочу делать вид, что всё нормально. Это не моя жизнь!       — А чья?       Вопрос слетает с языка легко. Немыслимо легко. Чонгук сам чувствует, как слова падают в пространство между ними и зависают там, не требуя ответа. Он не ждёт его. Он знает, что ответа нет.       Внутри странная и непривычная пауза. Не пустота. Скорее заминка. Словно система, привыкшая работать без каких-либо сбоев, на мгновение подвисает, пересчитывая данные. Он смотрит на Тэхёна и видит вовсе не истерику, нет. Он видит трещину. Тонкую, но чертовски опасную для него. Ту самую, из-за которой всё уже однажды пошло не по плану.       Чонгук прекрасно помнит, к чему приводит его жёсткое «нет». Знает, как быстро страх возвращает Тэхёна обратно в себя, как тот закрывается, сжимается, исчезает за правильной и натянутой улыбкой и покорным кивком. Помнит следы на его коже… Пряные, воспалённые, кровоточащие. Чудовищно. Даже для него. И он не хочет этого сейчас. И это до безумия злит. Потому что «не хочет» — плохой аргумент. Слабый. Не его.       Чонгук медленно откидывается глубже в кресле, переплетая пальцы ещё крепче. Спина внезапно отзывается глухим и неприятным тянущим ощущением, но он не подаёт виду. Он давно научился не реагировать сразу. Боль — это тоже вопрос контроля. Он пристально и непоколебимо смотрит на Тэхёна напротив, взъерошенного, живого, такого настоящего. Смотрит в эти бездонно голубые глаза, в которых даже не просьба сейчас, а полное отчаяние. И что-то ещё… Опасное. Пугающее. Что-то, к чему Чонгук сам не был готов, но оно поглощает его день за днём, съедает, засасывает всё глубже и глубже. Любовь. Слово, от которого внутри всё начинает сводить. Чонгук редко произносит его вслух. Даже мысленно предпочитает не задерживаться на нём дольше пары секунд. Оно слишком иррациональное. Слишком плохо поддаётся контролю. А контроль — это то, на чём держится вся его жизнь.       Если сейчас надавить — всё снова сломается.       Мысль холодная и расчётливая, свойственная для этого мужчины, привычная. Не эмоциональная. Чон не обманывает себя. Он боится потерять то, что только начал получать.       Чонгук медленно выдыхает, почти незаметно. Словно даёт себе секунду. Одну единственную. На решение.       — Это твоя жизнь, Тэхён, — произносит он наконец спокойно, отвечая на свой же вопрос, без всякого нажима, будто расставляя слова по местам. — И я не запрещаю тебе хотеть, мечтать, грезить. В твоём возрасте это нормально.       Тэхён вновь замирает, а его глаза начинают блестеть.       — Но бросать факультет ты не будешь, — добавляет он сразу же, не давая этой хрупкой надежде разрастись. — Художник — это не профессия, золото моё, а я хочу, чтобы ты имел специальность, которая всегда сможет тебя прокормить.       Он ловит себя на том, что следит за каждой сущей мелочью: как дрожат ресницы, как напряжённо сжимаются пальцы, как его супруг будто заведомо готовится к самому худшему. И именно в этот момент Чон понимает, что сейчас нельзя давить. Непоправимо. Непростительно.       — Но я предлагаю тебе компромисс, — продолжает, чуть меняя интонацию. — Ты пойдёшь на курсы. Самые лучшие в городе. Частные. По рисунку. Академическому. Концептуальному. Какие захочешь, — наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. — Ты хотел туда пойти. Я помню. Хочешь — значит, пойдёшь, листочек.       Он не уточняет, откуда помнит, что Тэхён когда-то сам говорил про эти курсы. Это и не нужно.       В груди поднимается странное и непривычное тепло — смесь удовлетворения и тревоги. Чонгук ловит себя на том, что внимательно следит за лицом Тэхёна. Слишком внимательно. Выжидает реакцию. И когда она приходит, безудержно яркая, неожиданно бурная, внутри что-то вновь сжимается.       Тэхён молниеносно спрыгивает с кресла, забирается на кровать и начинает прыгать на ней, словно маленький ребёнок, который получил долгожданный подарок, о котором так долго мечтал. Будто забыв, где находится. Будто забыв, с кем. Он широко улыбается, подпрыгивая на пушистом одеяле, и тянет руки к Чону.        — Правда?! — словно до сих пор не верит в услышанное, но радость уже захлёстывает. — Честно?! Поклянись!       Чонгук смотрит на него несколько секунд, не двигаясь. Просто наблюдает. И в этом взгляде нет ни насмешки, ни раздражения. Только тихая и почти опасная мягкость. Та самая, которую он редко себе позволяет. Ещё реже — к кому-либо.       Он медленно поднимается с кресла. Без резких движений. Неторопливо, будто даёт этому моменту время закрепиться в реальности. В его памяти. В их мире. Шаг. Ещё один. Кровать едва слышно поскрипывает, когда он останавливается рядом.       — Иди сюда, — говорит негромко.       Тэхён тут же замирает. Радость оседает, будто пыль. Он подходит к краю кровати и останавливается прямо напротив мужа, слегка неловко, словно сам не до конца ещё понимает, что с ним сейчас будут делать: обнимать или снова воспитывать.       Чонгук тянется к нему первым, а его ладони уверенно ложатся на талию. Он притягивает Тэхёна ещё ближе к себе, так, что между ними почти не остаётся пространства, и медленно ведёт вниз по гладкому шёлку коротких шортиков, по бёдрам, по округлой линии ягодиц. Он не сжимает. Не хватает. Он осторожно ласкает.       Тэхён вздрагивает всем телом, но не отстраняется. Напротив. Он сам чуть подаётся ещё немного вперёд, почти бессознательно.       Чонгук утыкается лицом куда-то в бок, в изгиб между талией и рёбрами Тэ. Вдыхает. Нежно проводит кончиком носа. Запах кожи такой тёплый, чистый, с едва уловимой сладостью. Домашний. Свой. Необходимый. И это обезоруживает сильнее, чем любые слова.       Он поднимает взгляд снизу вверх и вдруг цепляется за волосы. За этот жемчужный блонд, в который Тэхён начал краситься совсем недавно. Светлый, мягкий, почти светящийся в утреннем солнце. Он удивительно идёт ему. Делает лицо ещё нежнее и куда более хрупким. Фарфоровым. А глаза… Они и до этого были невероятно красивыми, но сейчас они кажутся ледяными. Двумя смертоносными айсбергами, а Чонгук — корабль, взявший курс прямо на них. Неминуемая погибель. И, кажется, он уже согласен на всё. Даже затонуть.       — Ты знаешь… — тихо произносит Чонгук, почти неузнаваемо мягко. — Тебе очень идёт этот цвет, — большим пальцем проводит по бедру, едва заметно, будто между делом, и на губах появляется тень улыбки. — Моя жемчужинка…       Тэхён нелепо вздрагивает на этом слове так, будто оно коснулось его кожи.       Жемчужинка…       Внутри что-то начинает пульсировать. Прямо в области сердца. Не больно, нет. Непривычно. Слишком нежно для того мира, в котором он живёт. Это прозвище не похоже ни на «золото моё», ни на «листочек», ни на привычные и выверенные обращения Чонгука. В нём нет приказа. Нет власти. Оно звучит… таким личным. Таким трепетным. Таким… ласковым. И от этого ещё более опасным.       — Не называй меня так… — выдыхает Тэ сначала автоматически, почти по инерции, но голос тише, чем он хотел. Не протест. Скорее смущённая просьба, которая сама себя тут же предаёт, потому что на лице появляется искренняя улыбка, а на щеках — розоватый румянец. — Киса…       Руки Чонгука на бёдрах ощущаются слишком отчётливо. Тёплые. Тяжёлые. Надёжные. От них по позвоночнику расходится дрожь. Не резкая, не паническая, а та самая, от которой хочется одновременно сделать шаг назад и прижаться ближе. Тэхён не отстраняется.       Кончики пальцев цепляются за немного влажную после душа ткань халата на груди мужа, сминают её. Тэ чувствует под ладонями крепкое тело, знакомое ему до ужаса, но от этого внутри почему-то становится теплее.       — Ты правда… — запинается, сглатывая. — Ты правда разрешишь?..       Глупый вопрос. Тэхён это понимает. Но сейчас ему нужно услышать подтверждение ещё раз. Услышать, что радость — не ошибка. Не очередная ловушка. Не надежда, которую вновь отберут у него.       Чонгук так близко. Его ровное дыхание касается кожи, будто оставляя после себя след. Кончик носа скользит по ключице, задерживается там, где кожа тоньше и чувствительнее. Он не спешит. Губы касаются плеча сначала невесомо, как случайность, потом чуть увереннее. Чонгук покрывает его кожу медленными поцелуями, вдумчиво, оставляя за собой тонкую влажную дорожку. Скользит ниже. Ещё ниже. По груди, по рёбрам, заставляя дыхание Тэхёна сбиваться с ритма.       Тэ прикрывает глаза. Из груди вырывается тихий выдох, который он даже не пытается сдержать. Пальцы на халате супруга сжимаются сильнее, почти судорожно.       — Чонгук…       Ответа нет. Чон наклоняется ещё немного ниже, а его язык осторожно касается соска. Сначала он просто проводит, едва ощутимо, а потом обводит по кругу, медленно и лениво, срывая первую реакцию.       Тэхён дёргается, будто его только что ударили током.       Чонгук облизывает, втягивает уже твёрдый сосок губами, слегка прикусывая. Ровно настолько, чтобы по телу прошла горячая волна, заставляя Тэ запрокинуть голову назад и тихонечко простонать.       Ладонь тем временем скользит всё ниже. Медленно. Уверенно. Залезает под край шёлковых шортиков, а пальцы тут же ложатся на упругую ягодицу, ласково сжимают её, поглаживая.       Тэхён рвано выдыхает. Колени подгибаются, и он инстинктивно подаётся максимально близко, будто тело само знает, чего хочет, даже если разум ещё боится это признать.       Большой палец Чонгука скользит глубже, находит чувствительное мышечное колечко, осторожно касается его без всякого нажима. Не вторгаясь. Лишь слегка проверяя. Гладит по самому краю, поднимая взгляд на своего супруга.       Тэхён тихо и стыдливо всхлипывает, а дыхание становится слишком частым и рваным. Всё тело мигом откликается, спина выгибается, а бёдра едва заметно сами двигаются навстречу руке. Он чувствует, как подушечка большого пальца Чонгука массирует его дырочку, совсем едва продавливая края. Чувствует это слишком отчётливо. Ощущает, как тепло разливается ниже живота. Как напряжение собирается, тяжелеет, становится невыносимо сладким. Как собственное тело предаёт его без всякого стыда.       — Вот так… — голос Чонгука звучит низко, приглушённо, бархатно. — Расслабься… — он не торопится сейчас. Не берёт больше, чем Тэхён готов отдать сам. И от этого возбуждение только сильнее. Тянущее. Густое. Сладкое.       Чон чувствует, как под его рукой тело Тэхёна буквально тает. Не ломается, нет. Оно само раскрывается. Это разные вещи, и он это прекрасно знает. Чонгук всегда знал эту разницу, просто раньше предпочитал не особо уделять ей внимание. Он ощущает, как его мальчик едва дышит уже, как сосок под губами становится ещё твёрже и совсем чувствительным, как мышечное колечко напряжённо подрагивает, отзываясь на каждое прикосновение.       — Ты становишься таким горячим и влажным от одного моего пальца, — голос хриплый, густой, медовый. — Чувствуешь, как ты уже намокаешь, моя жемчужинка?..       Тэхён сдавленно мычит, опускает голову, но Чон тут же берёт его за подбородок и заставляет посмотреть в глаза.       — Не отворачивайся. Нет… Не надо. Смотри прямо на меня, пока твоя дырочка так жалобно дёргается у меня под пальцем. Она уже успела так скоро соскучиться, да? Хочет, чтобы я снова вошёл в неё, м?       Чонгук не вторгается. Он не двигается дальше. Он лишь продолжает массировать узкие, но уже податливые стеночки, размазывая по ним тёплую влагу. И именно в этом весь ад. В этом сконцентрировано всё безумие.       Тэхён стонет, покусывает губу, пытается прижаться ещё ближе, но Чонгук только сильнее сжимает его за ягодицу.       — Нет, малыш. Ты сначала скажешь мне, что хочешь. Чётко. Словами. Я хочу услышать это из твоих уст.       Чон не даёт пощады. Он научился становиться именно таким, когда чувствует, что Тэхён готов вот-вот сорваться. Когда знает, что скажи он сейчас «иди сюда», и тот залезет сам и будет хныкать от удовольствия и от стыда одновременно.       Тэхён трясётся. Губы дрожат. Глаза полны слёз и бешеного желания. Снова он в его руках. Вновь он пойман. Тело не может больше сопротивляться. Оно без остатка выдаёт себя, плевав на разум, на мысли, на переживания. Он хочет этого мужчину. Хочет прямо сейчас. Как и прошедшей ночью.       — Я хочу, — шепчет наконец, будто мучительно вырывая из себя, как куски плоти. — Хочу, чтобы ты…       — Громче! — Чон снова облизывает сосок, прикусывая его.       — Хочу, чтобы ты трогал меня, — прорывает Тэхёна, а голос у него окончательно срывается на хрип. — Хочу, чтобы ты вошёл в меня… пожалуйста… Киса, я не могу больше…       Дыхание напрочь сбивается, и Тэ жадно всасывает воздух, словно его только что пытались утопить, а теперь вытащили на поверхность. С каждой секундой его член всё больше набухает, наливается и пульсирует. Ткань шортиков настолько предательски тонкая, что возбуждение никак не скрыть, оно вылезает наглым и острым силуэтом, и Тэхён сам это чувствует и замечает, сгорая ещё сильнее.       Взгляд Чонгука падает вниз, скользит по телу юного мужа, и Тэ тут же застывает. Но уже слишком поздно.       — Мой сладкий… — низко шепчет у самого уха. — У моей жемчужинки встал от пальчика на попке, да?       Тэхён издаёт сдавленный стон. Он уже весь горит. Изнутри. Снаружи. В нём всё дрожит. Низ живота пульсирует так сильно, будто сейчас из него что-то вырвется. Он почти скулит, и это сводит его с ума, потому что он клянётся самому себе, что не хотел, не собирался, даже не думал об этом, но уже сам тянется. Тянется к мужу. Неуклюже. Кое-как, продолжая стоять на кровати.       Длинные пальцы не слушаются, цепляются за край халата, просятся туда, где даже сквозь махровую ткань чувствуется тяжесть, жар, возбуждение. И Чонгук даёт ему дотронуться. Даёт ему возможность прикоснуться к твёрдому и пульсирующему члену, провести подушечками пальцев по выпуклым венам, задеть гладкую и горячую головку.       — Нравится? — шепчет прямо в подбородок. — Хочешь взять его в руку полностью? Хочешь почувствовать, как он сходит с ума рядом с тобой? Почувствовать, как я хочу прямо сейчас вдавить тебя в эту кровать и трахать, пока ты не зарыдаешь?       Тэхён закрывает глаза и кивает, осознавая, что больше не может сопротивляться этому наваждению.       Решение приходит мгновенно, почти рефлекторно. Чонгук действует на автомате. Он подхватывает Тэхёна под ягодицы, резко и уверенно, как делал это десятки раз раньше, и берёт на руки, чтобы снять с кровати и сменить их положение.       И именно в этот момент его накрывает.       Боль в спине вспыхивает не постепенно, а сразу жёстко, будто кто-то вбивает раскалённый лом между позвонками. Мир на долю секунды сужается до одной точки. Дыхание выбивает из груди. В глазах темнеет. Она рвёт его изнутри без всякого предупреждения. Не тянет, а сразу ломает. Не ноет, а сразу взрывается.       Позвоночник будто схлопывается сам в себя, как плохо сложенный механизм. Эта боль не имеет формы, она просто есть. Всепоглощающая. Грубая. Злая. Она простреливает вверх, в шею, вниз, в таз, рассыпается по нервам, как электрический разряд, от которого невозможно увернуться.       Чонгук резко застывает. Тело предаёт его мгновенно. Мышцы, которые всегда подчинялись безотказно, в одну секунду становятся ватными. Спина горит с такой силой, словно с неё медленно сдирают кожу слой за слоем, а под ней лишь оголённые живые нервы. Каждый миллиметр движения отдаётся новым ударом, новой вспышкой, от которой мутнеет в глазах. Воздух застревает в груди. Чон пытается вдохнуть, но не может. Лёгкие будто сжимаются изнутри, оставляя только короткий рваный выдох сквозь зубы. Челюсть сводит судорогой, виски простреливает, лоб покрывается холодным потом. Это не та боль, к которой можно привыкнуть. Не та, которую терпят. Это боль, которая отнимает право быть сильным.       Мир на секунду перестаёт существовать. Есть только она. Эта боль. Густая. Пульсирующая. Унизительная. Та самая, от которой хочется согнуться пополам, но нельзя. Потому что в руках всё ещё Тэхён. Потому что нельзя его уронить. Нельзя показать свою слабость.       Чонгук чувствует, как ноги подкашиваются, как позвоночник больше не держит, как тело медленно сдаётся. И это ощущение почти хуже самой боли. Он привык контролировать всё. Людей. Пространство. Ситуации. Но сейчас он не контролирует даже собственное тело. И это самая настоящая катастрофа.       Тэхён понимает, что что-то пошло не так раньше, чем успевает это осмыслить. Слишком резко. Слишком внезапно. Он чувствует, как тело супруга на долю секунды становится невероятно каменным, будто его сковывает изнутри, а потом опасно ослабевает. Руки, ещё мгновение назад уверенные и сильные, дрожат, а хватка напрочь сбивается.       — Кис… — он даже не успевает договорить.       Чонгук молча замирает, и это пугает сильнее любого крика. Лицо мужа меняется так стремительно, исчезает привычная холодная собранность, взгляд мутнеет, уходит внутрь себя. Остаётся только боль, голая и незащищённая, та, которую невозможно спрятать.       — Чонгук! — Тэхён почти вскрикивает. — Ты… ты что?!       Чон втягивает воздух коротко и рвано, а слова даются с усилием.       — Тихо, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы. — Не дёргайся, золото моё.       Голос звучит глухо и жёстко, но в нём нет привычного давления, только попытка удержаться. Ладонь Чонгука упирается в край кровати, а пальцы белеют.       — Чёрт… — ещё один выдох, но теперь ниже, злее. — Дай секунду.       Тэхён цепляется за его плечи инстинктивно, будто это может удержать от ощущения падения, лёжа на матрасе под ним.       — Ты с ума сошёл?! — слова вырываются резко и с надрывом. — Тебе же нельзя! Тебе нельзя поднимать тяжёлое! Ты вообще думаешь хоть иногда?! — в глазах паника и искренний испуг. — Чонгук!.. — теперь Тэ боится даже шелохнуться, чтобы не причинить лишней боли.       Чон резко качает головой, словно отгоняя шум.       — Я думал, — отвечает коротко. — Ошибся.       Он пытается выпрямиться, и тут же замирает, сдерживая стон. Лоб снова покрывается холодным потом. Чонгук переводит дыхание, утыкаясь носом в шею Тэхёна, и заставляет голос снова стать ровным и непоколебимым.       — Всё под контролем, — говорит слишком спокойно. — Просто… не вовремя.       — Не вовремя?! — Тэхён почти смеётся от нервного перенапряжения, но смех тут же срывается в очередной панический выкрик. — Тебе больно! Я же вижу! Киса!.. — помогает супругу отпустить себя и немного выпрямиться, неловко, поспешно, не заботясь о самом себе, лишь бы тот больше не держал вес совсем.       И Чонгук позволяет ему это.       — Сядь, — торопливо просит Тэхён. — Пожалуйста. Не геройствуй. Прошу тебя…       Чонгук послушно опирается, медленно и аккуратно, будто каждое движение отдаётся новой вспышкой. Он снова закрывает глаза на секунду, собирая остатки сил и терпения.       — Я сказал, что всё в порядке, — повторяет, но уже тише. — Не суетись.       — Да какое «в порядке»?! — Тэхён почти плачет от злости и страха. — Ты никогда не слушаешь. Думаешь, что всё можешь. Что тебе можно всё. А потом…       Он осекается и замолкает, видя, как Чонгук кое-как выпрямляется, как тщательно он контролирует каждое своё движение. Как дорого и тяжело ему это даётся.       Чон открывает глаза и смотрит на юного супруга пристально, жёстко, но уже без прежней холодной стены.       — Слушай меня, жемчужинка, — говорит он ровно, стараясь произнести как можно мягче. — Паника мне сейчас не поможет.       Тэхён сглатывает. Злость оседает, и остаётся страх. Подлинный. Настоящий. Только на это рад не за себя. Ему страшно за Чонгука.       — Очень больно?.. — спрашивает почти шёпотом, подходя ближе. — Скажи, что мне делать. Пожалуйста. Скажи, как мне помочь тебе? Может, позвать кого-то? Вызвать врача? — осторожно касается спины в области поясницы. — Киса… Ну, прошу тебя… Попробуй сесть, не стой… — сдавленно всхлипывает.       Чонгук молчит секунду, потом хрипло выдыхает, позволяя себе честность на грани. Возможно, впервые в жизни на глазах у этого перепуганного мальчика.       — Да, — признаёт. — Больно. Но я справлюсь. Просто… постой рядом, листочек. И не делай резких движений.       — Мы…       Чон снова хрипло выдыхает и поднимает на Тэ мучительный вопросительный взгляд.       — Ты хотел сказать… мы… Мы справимся… — шёпотом поправляет его Тэхён, аккуратно проводя по копне всё ещё влажных чёрных волос.       И в этот момент тишина в люксе меняется. Она больше не глухая и вовсе не дорогая, какой казалась с самого утра после пробуждения.       Она становится невероятно хрупкой.

* * *

      Тэхён садится в «Гелендваген» молча и осторожно, то и дело поглядывая на супруга. Наблюдает за каждым его движением. За тем, как тот выпрямляет спину. За тем, как он разворачивается к рулю. За тем, как Чонгук ровно дышит.       Слишком ровно…       Дверь захлопывается с глухим и тяжёлым звуком, и именно он почему-то отзывается внутри очередной волной тревоги.       — Ты точно сам поедешь? — Тэ поворачивает голову в его сторону, не скрывая этого нахлынувшего чувства. — Может, всё-таки Хосока вызвать? Или любого другого водителя. Мы ведь никуда не опаздываем, кис. Это же не проблема…       Чонгук уже заводит двигатель, его рука на массивном руле кажется крепкой, как и всегда, а пальцы сжимаются так, что становится заметно, как белеют костяшки. В салоне пахнет кожей, дорогим парфюмом Чонгука и… читающим в воздухе напряжением.       — Всё в порядке, — отвечает Чон, не глядя. — Приступ прошёл.       Ложь. Тэхён уверен, что это ложь. Не потому что хочет поймать своего мужа на неправде. Нет. Вовсе нет. Потому что всё видел. Видел собственными глазами. Видел, как его супруг не мог пошевелиться. Видел, как он еле стоят на ногах. Как держался за кровать из последних сил. Видел, как он сдерживал слёзы, терпя адскую боль. Такое не проходит так быстро. Так просто не бывает. Тэхёну ли не знать, что такое боль? Тэхёну ли не знать, какой она может быть?       Тэхён смотрит в лобовое стекло, но видит перед собой не дорогу. Он вспышками возвращается в этот проклятый люкс, с тяжестью выдыхая.        А если бы Чонгук упал? А если бы больше не смог встать на ноги?       — Тебе нужно снова к врачу, — упрямо продолжает Тэхён, глядя в окно, будто так проще говорить. — Ты сам знаешь. Сдать анализы, сделать МРТ, всё вот это. А если скажут лечь в больницу — значит, ляжешь, — слова выходят резче, чем ему хотелось бы, потому что внутри по-прежнему трясёт.       — Нет, — коротко.       — Чонгук, — Тэ поворачивается. — Это не обсуждается. Ты не можешь просто…       — Я сказал — нет, — голос становится ниже, а ответ жёстче.       Это «нет» привычное. Стальное. Такое, каким он привык отсекать любые темы.       — Неужели ты не понимаешь, что это вовсе не шутки?! Неужели ты не понимаешь, что это серьёзно?.. Слышишь меня?!       Чонгук слышит. Он слышит каждое слово. И каждое режет прямо по живому. Потому что за этими словами скрывается не контроль и даже не подчинение. За ними спрятана забота. То, чего он никогда не испытывал к самому себе. То, чего никогда не испытывали к нему другие. И для Чонгука эта забота — это взгляд на него не сверху и не снизу, а наравне. А это опасно. Это непривычно.       — Я всё сказал, — пальцы сжимают руль ещё сильнее, а плечи каменеют.       Тэхён поджимает губы, но не сдаётся. Он сегодня слишком напуган, чтобы так просто отступать.       — Это случилось прямо во время… — он осекается, понимая, что бьёт сейчас в одно из самых уязвимых мест для любого мужчины, но всё равно договаривает. — Прямо… тогда. Ты мог упасть. Ты мог меня уронить. Ты мог… удариться головой при падении. Ты мог… Ты вообще понимаешь, что могло случиться?!       — Хватит, — резко бросает Чонгук, а руль под пальцами уже скрипит от злости.       — Но мне было страшно!.. И сейчас страшно!       Эти слова Чонгук ненавидит больше всего. Потому что ему не положено быть причиной чьего-то страха. Он — тот, кто внушает его осознанно. Контролируемо. А не так.       — Хватит.       Машина с рывком ускоряется.       — Нет! — срывается Тэхён, больше не в силах слушать эти нелепые протесты. — Не хватит! Ты всегда так! Думаешь, что с тобой ничего не случится, потому что ты… потому что ты Чон Чонгук, да?! А ты живой человек, представляешь?! Обычный человек, как и все вокруг! И у тебя серьёзное заболевание, которое нужно лечить! Это не слабость, киса, это…       — Замолчи, — Чонгук резко перестраивается в другой ряд, ускоряясь. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — цедит он. — И уж точно не тебе решать, что мне делать с моим телом.       Тэхён замирает на мгновение от услышанного. В груди снова появляется ком, как и в горле. Ему хочется ответить грубо, хочется выпалить «но ты же почему-то решаешь, что делать с моим телом!», но он сдерживает этот яростный порыв, глотает его, как горький яд, в который уже раз отравляя самого себя. Это осознанный выбор. Пусть ему будет больнее сейчас, нежели мужу.       — Тогда не рискуй им! — Тэхён уже не скрывает дрожи в голосе. — Не таскай меня на руках, не изображай из себя героя, если потом…       — Если потом что? — Чонгук резко перебивает, поворачиваясь к нему на светофоре, а в чёрных бездонных глазах плещется ярость. Чистая. Неприкрытая. — Если потом я вдруг не справляюсь? Если вдруг не выдерживаю по роковой случайности? — криво усмехается. — Тебя это так напугало, да? Отвернуло от меня?!       Первые секунды Тэхён молча смотрит на него, а после сходу выдаёт:       — Ты совсем ненормальный, да?! Ты идиот?!       Фразы срываются слишком резко, почти с хрипом. Тэхён сам пугается того, как они звучат. Чересчур громко, отчаянно, честно. Он тут же делает судорожный вдох, словно собирается отступить, но уже поздно. Слова вылетели, и назад их не вернуть.       Чонгук снова с силой сжимает руль. Машина дёргается, но он тут же выравнивает движение, упрямо глядя на дорогу.        — Следи за своим тоном, — произносит холодно, а внутри всё кипит.       — Я слежу, — Тэхён усмехается без всякой радости на лице. — Просто пытаюсь понять, ты правда считаешь нормальным делать вид, что ничего не произошло? Что ты не сгибался от боли ещё пять минут назад? Что ты не побледнел так, будто сейчас упадёшь и больше не встанешь? — замолкает, сглатывает, и голос становится тише. Глухим. Сломанным. — У меня это не выходит из головы… Я сижу рядом и думаю: а если ему сейчас станет хуже? А если он просто потеряет сознание за рулём? А если…       Чонгук резко выдыхает через нос.       — Мне не станет хуже, — жёстко. — Я прекрасно знаю своё тело. Это была минутная слабость. Выкинь из головы.       — Тогда почему ты так злишься? — вдруг спрашивает Тэхён, не обвиняя. — Если ты так уверен, почему тебя так бесит, что я переживаю за тебя?       Чонгук молчит. Долго. Очень долго для простого ответа на поставленный вопрос.       Потому что правда в том, что его бесит не Тэхён. Его бесит собственное тело. Собственная спина. Собственная беспомощность в тот момент, когда он должен был быть сильным. Его бесит эта чёртова болезнь Бехтерева, перед которой он невластен.       — Потому что мне не нужно, чтобы на меня смотрели так, — наконец глухо произносит Чонгук. — Как ты сейчас смотришь.       — Как?.. — тихо-тихо.       Чон стискивает зубы.       — Как на того, кого нужно беречь.       Тэхён откидывается на спинку сиденья, будто получил удар в грудь. Пусть несильный, но зато меткий.       — А если я хочу беречь? — спрашивает шёпотом. — Ты допускаешь такую мысль? Или это тоже запрещено?       Чонгук резко бросает на него взгляд. В нём та самая ярость, раздражение… и что-то ещё. Глубже. Опаснее. Но при этом такое искреннее и настоящее.       — Ты не понимаешь, — говорит он медленно. — Для таких, как я, это роскошь. Быть тем, кого берегут. Я не могу себе этого позволить.       — А со мной можешь, — упрямо отвечает Тэхён. — Хоть иногда. Хотя бы когда мы наедине и без посторонних глаз. Хотя бы в этой долбанной машине прямо сейчас. Хотя бы после того, как мне казалось, что ты сейчас упадёшь у меня на глазах! — замолкает, нервно сжимая ладонями свои колени. — Я не хочу снова сидеть рядом и думать, выживешь ты или нет, — добавляет он тише. — Мне хватило. Я боюсь за тебя…       Чонгук резко тормозит на очередном светофоре. Машина замирает. Городской шум накатывает волной, но внутри салона внедорожника по-прежнему глухо.       — Ты слишком многое на себя берёшь. И это плохо закончится.       — Для кого? — Тэхён смотрит прямо на него. — Для меня или для тебя?       Загорается зелёный, и Чон снова трогается с места.       — Для нас обоих, — отвечает он спустя несколько секунд, но уже устало, и смотрит на экран на приборной панели автомобиля. — Чёрт, дорогу перекрыли. Придётся объезжать.       Навигатор перестраивает маршрут, мягко щёлкая, и именно в этот момент Чонгук понимает, куда он их ведёт. Он узнаёт этот поворот ещё до того, как видит указатель. Дорога уходит правее, становится тише и шире. Деревья вдоль обочины сгущаются, зелень темнеет, и город окончательно остаётся позади.       Мысль накрывает резко, а не постепенно. Сразу бьёт всей своей необъятной массой. Как прямой удар прямо под дых.       Чон сжимает руль сильнее, и вдруг ловит себя на том, что внутри поднимается что-то странное, тяжёлое, давно не подпускаемое близко. Что-то, с чем он не может сейчас справиться и совладать. Что-то, что он больше не может откладывать.       Надо заехать. Надо навестить.       Это вовсе не рациональное решение. Не взвешенное. Не свойственное ему.       Это потребность. Почти физическая. Такая, которую невозможно больше откладывать «на потом».       Чонгук молчит, глядя на дорогу, а взгляд становится стеклянным, отсутствующим. Он уже не здесь. Он уже там.       — Листочек, — хрипло произносит он, сглатывая. — Нам нужно остановиться.       Тэхён вздрагивает, мгновенно напрягаясь.       — Что? — он тут же поворачивается к нему. — Тебе снова плохо? — тянется, дотрагиваясь дрожащей рукой до предплечья. — Кис, что…       — Нет, — коротко, пресекая панику. — Не из-за этого, жемчужинка.       Внедорожник плавно сбрасывает скорость, а указатель с неброской надписью мелькает справа.       — Мы сейчас будем проезжать кладбище, — добавляет Чон после паузы. — Я… — он запинается. Нечасто. Почти никогда. Но сейчас его голос дрожит. — Я хочу заехать.       Тэхён сразу понимает, к кому, и сердце болезненно сжимается.       — К Намджуну? — тихонечко уточняет.       Чонгук кивает, не отрывая взгляда от дороги.       — Я ненадолго. Ты посидишь в машине. Хорошо?       В его голосе нет приказа. Есть просьба. Сухая. Сдержанная. Но всё же это просьба.       Тэ сглатывает, сжимая предплечье мужа чуть подрагивающими пальцами, и отпускает.       — Конечно, — отвечает он сразу. — Конечно, я подожду, кис.       Чонгук сворачивает на парковку. Двигатель глохнет, и машина останавливается.       Он поворачивается к Тэхёну, тянется к нему, целует в висок, а после открывает дверь, но прежде чем выйти, замирает. Сидит несколько секунд, глядя перед собой, будто собираясь с силами.       — Не ходи со мной. Посиди тут, золото моё. Я быстро.       Тэхён лишь молча кивает, а Чонгук покидает автомобиль и медленно удаляется от него. Слишком медленно для человека, который обычно движется уверенно и резко. Спина держится прямо, но каждый шаг словно даётся через огромное усилие.       Могила Намджуна аккуратная и сдержанная. Без лишнего пафоса. Чон останавливается напротив и долго смотрит на каменную плиту, перебирая в своей голове мысли и слова. Как же, чёрт возьми, сложно. В горле словно застрял нестерпимый ком из иголок и лезвий. Всё внутри кровоточит.       — Ты был прав, мой друг, — наконец произносит Чонгук, но очень тихо. — Как обычно.       Голос по привычке ровный. Почти ледяной. Только пальцы в карманах пальто сжаты до боли.       — Ты говорил, что рано или поздно я заиграюсь. Что нельзя всё контролировать. Что однажды кто-то войдёт под кожу и… — он презренно усмехается, не веря в то, что произносит это вслух. — Вошёл. Я влюбился, Нам. Ты бы не поверил. Я и сам не верю до сих пор. Влюбился в этого мальчика… — поджимает губы. — Я без него дышать не могу. И от этого мне безумно страшно. Как же мне не хватает тебя, Намджун. Не хватает твоего совета. Просто совета, друг… — поднимает взгляд на серый камень. — С Виён всё хорошо, ты не беспокойся. Она у меня. Я в процессе оформления опекунства. Я её не брошу ни за что. Если я обещаю, то всегда выполняю это, ты же знаешь, — голос на секунду дрожит, но Чон тут же берёт себя в руки. — Она сильная. Вся в тебя, — замолкает и тут же тихо добавляет. — Ты прости, что редко слушал тебя, — слёзы подступают, но он не позволяет им выйти наружу. Сжимает челюсть. Дышит глубоко, через боль в спине, через всё тот же непроходимый и режущий ком в горле. — Я постараюсь. Я постараюсь сделать твою дочь самой счастливой. Клянусь.       Чон резко разворачивается, ощущая где-то внутри себя, что если задержится ещё хотя бы на секунду, то окончательно сломается.       Он возвращается к машине почти на автомате. Шаги ровные. Плечи расправлены. Лицо собранное по привычной маске. Со стороны может показаться, что ничего не произошло. Что он просто заехал по очередному делу. Что всё под контролем.       Но это ложь.       Чонгук садится за руль, закрывает дверь, и в салоне снова воцаряется тишина. Та самая, густая и давящая. Он не сразу заводит двигатель. Сидит, глядя прямо перед собой, будто дорога сейчас перед глазами — единственное, что удерживает его от падения в пропасть.       Тэхён молчит. Не потому что не хочет говорить. Потому что боится. Он видит, что что-то в Чонгуке сломалось. Не треснуло. Именно сломалось. Это невозможно не заметить. Это чувствуется. Ощущается. Отдаёт прямо в сердце.       — Ты… — Тэ осторожно делает вдох, робко произнося. — Ты поговорил с ним? Если нужно, я подожду ещё, кис…       И этого хватает.       Всего одного вопроса. Самого простого. Самого человеческого.       Чонгук резко выдыхает, и этот выдох ломается где-то прямо посередине, как тоненькая веточка. Он судорожно втягивает воздух, но тот не идёт в лёгкие, а застревает в груди. Плечи дёргаются. Челюсть сжимается.       — Я… — голос срывается. — Я не могу…       Слова тонут. Вместо них остаётся хрип. Неровный вдох. Потом ещё один. И вдруг… всё.       Чон наклоняется вперёд, упираясь лбом в руль, и из него вырывается звук, которого Тэхён от него никогда не слышал. Глухой. Дрожащий. Не сдержанный. Настоящий. Такой же человеческий, как и вопрос Тэ.       Чонгук плачет. Не тихо, нет. Не пряча эмоции и чувства. Так, будто внутри него что-то вырвали с корнем. Так, как не плакал даже тогда, когда узнал о смерти Намджуна.       Тэхён замирает на секунду, а сердце буквально рвётся на части. Невыносимо. Это видеть не-вы-но-си-мо. И ужасно страшно. До одури. До мурашек. До дрожи во всём теле. До болезненных стонов.       Видеть, как такой человек, как его супруг, так сокрушается — это страшное зрелище.       — Киса… — Тэ мгновенно отстёгивает ремень безопасности и тянется к мужу. — Кис, посмотри на меня… пожалуйста…       Он обнимает его, как может, неловко, через руль, прижимается всем телом, зарывается лицом в его плечо. Его ладони гладят спину, осторожно и с трепетом, боясь сделать больно, боясь спугнуть этот момент.       — Я здесь, — шепчет Тэхён дрожащим голосом. — Я с тобой. Ты не один, слышишь? Ты не один… Чонгук…       Чон рвано дышит, судорожно цепляется за рубашку мужа, за тонкую ткань, за сам факт того, что он здесь. Что он действительно рядом. Что он до сих пор не отстраняется от него.       — Не уходи… — вырывается у него сквозь слёзы. Тихо. Почти по-детски. — Пожалуйста… не бросай меня… Я… я не выдержу, если ты…       Эти слова режут Тэхёна сильнее любого удара. Даже удара прыгалок. Уничтожают. Убивают. Делают так больно.       — Никогда, — он отвечает сразу, даже не думая, не сомневаясь в своих словах ни на миг сейчас. — Слышишь? Никогда. Я никуда не уйду. Я с тобой. Всегда.       Тэхён прижимает его к себе ещё крепче, насколько позволяет пространство машины, целует куда-то в висок, в волосы, снова и снова, будто пытается залечить этими поцелуями всю боль Чонгука разом. А что до его собственной боли?.. Плевать… Заживёт… Заживало уже ни раз.       — Ты можешь быть слабым со мной, — шепчет Тэ, уже не сдерживая своих слёз. — Ты можешь падать. Я тебя поймаю. Я клянусь тебе. Я ни за что тебя не брошу.       Чонгук молча кивает, утыкаясь лбом ему в плечо. И в этот момент, впервые за очень долгое время, он позволяет себе не быть сильным.       Машина стоит посреди тихой безлюдной парковки. Где-то за деревьями могилы, где -то впереди — дорога домой. А здесь, в этом замкнутом пространстве салона дорогущего автомобиля, двое держатся друг за друга так, будто это единственное, что у них есть в этом мире. Словно больше ничего и никого не осталось. И, возможно, это действительно так и есть.       Тэ чувствует, как в кармане его брюк уже в который раз ощущается навязчивая и надоедливая вибрация. Нехотя он достаёт телефон, продолжая обнимать и гладить по голове супруга, из глаз катятся слёзы, он кое-как нажимает на всплывающее окно и быстро прочитывает сообщение.        Чимин:       Хули я никак не могу ни до кого из вас дозвониться? Вы там живы вообще?! Короче, мы взяли билеты. Мама тоже летит. Отговорить не получилось. Срочно передай Чонгуку, а то мне очередные проблемы не нужны.