Антипод.

* * *

      Полумрак в тесной камере кажется не просто липким, а враждебным. Он словно облепляет кожу, пробирается под ногти, впивается в нервы, отравляя, будто яд. Пахнет гнилым матрасом, кислым потом и невыносимой тоской. Не той, что щемит в груди, а той, которая скребёт по внутренностям ржавой проволокой, разрывая их на куски. Ужасающей. Убивающей. Непроходимой. Хочется выть. Хочется биться головой об стену, лишь бы это прекратилось. Хочется зажмуриться со всей силы, а потом открыть глаза и понять, что всё происходящее — просто ночной кошмар. Самый страшный. Самый отвратительный. Но это вовсе не сон.       Это самая настоящая реальность… Реальность без конца и края, превратившаяся в бесконечный ад.       И тишина… Отравляющая. Глухая. Непереносимая. Такая, будто здесь не бетон, а толстенная резина, которая глушит любые звуки, мысли, время.       Чонхён сидит на холодной скамье, уставившись в щель между решётками, где едва заметна тусклая лампа коридора. Он почти не моргает. Почти не дышит. Почти уже не живёт… Хочется уснуть. Не слышать. Не видеть. Не думать. Отключиться хотя бы на пару часов. Но это невозможно. Голова сама по себе пережёвывает по кругу недавний звонок.       Один гудок… Второй… Третий гудок… Щелчок соединения. А потом это…       — Здравствуй.       Чонхён даже не сразу узнал его голос. Он стал… другим. Увереннее. Холоднее. Страшнее.       Он опускает голову, локти упираются в колени, а лоб касается скрещённых дрожащих пальцев.       Чонгук молчал. Не произносил ни слова. Просто слушал. А… слушал ли? Секунды. Длинные. Давящие. Удушающие. А потом на фоне кто-то будто бы прошёл рядом. Мягкие шаги. И… голос? Шёпот? Слово? Но что-то до разрывной боли знакомое. Что-то невыносимо родное. Что-то близкое. Важное. Ценное. Любимое.       Или ему это показалось?       Чонхён зажмуривается и с тяжестью выдыхает. Он невольно вспоминает то утро. Их последнее утро с Акселем. Вспоминает линию позвоночника Акселя под его пальцами. Запах. Его сонное лицо. Тот короткий и невнятный разговор. Если бы он мог что-то изменить… Если бы он мог хоть что-нибудь исправить, он бы никогда его не отпустил… Он бы не позволил ему уехать… Он бы сделал всё, чтобы спасти эти отношения, но они трещали по швам. Тогда казалось, что спасать уже нечего. И некого… А теперь он тут. В тюрьме. А теперь его обвиняют в убийстве с особой жестокостью того, кого он любил всем сердцем и продолжает любить до сих пор. Он думал, что у них есть ещё время. Год. Месяц. День… Но, оказывается, время так скоротечно. И теперь ничего, кроме заголовков в газетах и новостей о том, что заслуженный тренер по теннису — убийца. И никто не слушает, что он говорит. Никто даже не пытается понять. Как будто всё вокруг чёрно-белое. Будто в жизни не бывает нюансов. Будто он правда мог.       Чонхён вновь прокручивает в голове телефонный звонок. И снова то самое «здравствуй». В нём не было ни угрозы, ни насмешки. Только ледяное спокойствие. Такое, от которого кровь стынет в жилах, потому что именно в этом спокойствии и есть ужас. Потому что за ним власть. Чонгук всегда умел говорить так. Ровно. Без эмоций. Но каждое слово будто врезалось лезвием в горло. Он всегда был лучше его. Хитрее. Жёстче. Глубже. Всегда на шаг впереди. И сейчас это единственный человек, который мог бы ему помочь… Человек, которого он когда-то предал. Они не разговаривали несколько лет, но голос брата звучал так, будто он был готов его услышать, словно знал, что рано или поздно он позвонит. Чонхён слышал эту интонацию тысячу раз, когда тот решал, кого убрать, когда выбирал, кому жить, а кому исчезнуть. Чонгук никогда не говорил «да». Никогда не говорил «нет». Он просто смотрел. И за этим взглядом всегда следовала буря.       — Чонгук… Прошу… Я совсем один. У меня нет никого…       — Сочувствую, — почти мягко. Почти заботливо.       — Мне страшно…       — Я знаю.       Эти два слова. Два слова, в которых нет спасения. В них только расчёт. Манипуляция. Игра.       — Ты поможешь мне?..       Вязкая тишина. Тот самый знакомый шёпот на фоне. Та самая узнаваемая интонация. То самое, что заставило сердце забиться чаще.       — Помощь, как и предательство, — это выбор. Ты свой когда-то сделал.       И всё. А дальше… ничего. Пустота. Ни звука. Тишина… Выбор Чонгука.

* * *

      Тэхён ещё дрожит, всё его тело пульсирует, грудная клетка ходит ходуном от резких вдохов, но в глазах уже что-то другое. Что-то безумное. Жаждущее. Он медленно поднимает взгляд и видит, как Чонгук, вытирая поблёскивающий подбородок запястьем, уже тянется к нему с намерением перевернуть, поставить в коленно-локтевую прямо на этом диване, прогнуть в пояснице так, чтобы задница была приподнята вверх, и взять. Властно. Уверенно. Жёстко. И именно в эту секунду Тэхён понимает, что пора…       Пора перестать бояться секса. Пора перестать быть жертвой. Пора поменять ход игры и взять инициативу в свои руки.       Невольно вспоминаются слова тётушки Ли. Нет, они никогда не говорили с ней об интимной жизни Тэхёна, конечно, он бы просто не позволил себе такого, постеснялся бы, но однажды она шепнула ему, что ласка и нежность способны растопить даже самое злое и чёрствое сердце, а у Чонгука оно вовсе не такое, и она знает это, помнит его другим. Его сердце всего лишь разбито на тысячи осколков. Боль ожесточает. Боль меняет людей. Она либо ломает, либо учит и заставляет выживать. Но разве в этом мире возможно выжить без жестокости?       — Он любит тебя, мой мальчик, — звучит её мягкий и заботливый голос в воспоминаниях. — А влюблённый мужчина в большинстве случаев слеп от своей любви. Стоит лишь найти правильные ниточки, чтобы управлять им. Рано или поздно ты придёшь к этому. Наступит момент, когда ты увидишь, что если и не всё, то очень многое в твоих руках.       Кажется, этот момент наступил. Прямо сейчас. И это осознание свалилось на Тэхёна, как гром среди ясного неба. Чонгук любит его. Да, по-своему. Быть может, не так, как хотелось бы. Но он растворился в нём. Весь. До конца. И сейчас самое время действовать.       — Подожди, — сипло, а голос по-прежнему срывается тихими и частыми стонами, но теперь в нём стальная искра.       Чон замирает. Приподнимает бровь, выпрямляясь в полный рост с распахнутой ширинкой, из которой торчит напряжённый налитый член, блестящий от предэякулята. Грудь ходит ходуном, он тяжело дышит, язык прижат к нёбу, а кулаки сжаты. И это возбуждение чувствуется. Оно ощущается, словно им пропитан воздух вокруг. Вся комната. Весь этот огромный президентский люкс. Абсолютно всё вокруг. И даже сам Тэхён.       Тэ медленно и с покорным стоном тянется к нему, глядя в чёрные глаза, цепляется пальцами за ремень, затем за бёдра, подтягивая супруга ближе к себе, и проводит кончиком языка по крепкому рельефному торсу, принимаясь стягивать с него сначала брюки, а после и нижнее бельё.       Чонгук избавляется от одежды, продолжая сверлить цепким взглядом за каждым даже самым незначительным жестом, и глухо хмыкает, когда Тэхён поднимается, ведёт кончиками длинных пальцев по его предплечью, беря за руку, и тянет на себя, уводя из гостиной в спальню.       — Ложись на кровать, — мурлычет возле его уха. — На спину. И закрой глаза.       Чон уступает ему не сразу. Огромная ладонь оказывается на хрупкой шее, а пальцы чуть сжимают её. Вовсе не до боли, а лишь для того, чтобы лишний раз продемонстрировать власть, снова показать, кто тут хозяин на самом деле.       — Испугался, киса? — Тэ шепчет прямо в горячие губы, а голубые глаза неотрывно следят за напряжённым лицом в миллиметрах от его собственного. — Не бойся. Тебе понравится, — хочет поцеловать, но вместо этого с пошлой ухмылкой проводит языком по губам мужа, подталкивая к кровати.       Чонгук тяжело дышит и молчит. Наблюдает с нескрываемым интересом и подчиняется. Ложится на пышное воздушное одеяло. Кажется, что даже не моргает. Сверлит жадным взглядом. Пронизывает им до костей. До молекул.       Тэхён довольно улыбается, обходит огромную кровать и останавливается у её изножья. Он медленно и тягуче проводит ладонями по своим бёдрам, снимает с себя халат, и шёлковая ткань с лёгкостью струится по его обнажённому телу, падая на пол.       — Закрой глаза и не подглядывай, — шепчет Тэ, соблазнительно прикусывая нижнюю губу, и залезает коленями на матрас. — А то мне придётся тебя наказать.       Чонгук снова хмыкает, но теперь уже более сдавленно. Он не двигается, полулёжа устроившись на подушках, глаза прикрыты, пальцы заметно дрожат, а вены на плечах и предплечьях проступают так ярко, что хочется провести по ним языком. И в это же мгновение Тэхён начинает двигаться к нему. Осторожно. Вкрадчиво. Изгибаясь, как кошка. Он ползёт по кровати, поднимая таз, прогибаясь в пояснице, подставляя под взгляд всё: спину, затылок, выгнутые лопатки, дрожащие бёдра, бархатную кожу. От каждого его движения идут по телу волны, и Чонгук чувствует это даже с закрытыми глазами.       Тэхён снова облизывает свои губы, видя перед собой крепкую грудь мужа, напряжённый и подрагивающий от предвкушения пресс, чуть разведённые бёдра и… член. Большой. Красивый. Толстый. Такой живой. Усыпанный выпирающими от возбуждения венами. И это сводит с ума. Всё равно сводит… Тэхёну нравится этот член. Он им восторгается. Во всяком случае, сейчас.       Тэ подползает ближе, располагается между ног супруга, опускаясь на свой живот, и еле касается губами внутренней стороны бедра, обжигая кожу рваным дыханием.       — Ты такой вкусный, когда сдерживаешь себя, — ласково ведёт подушечкой пальца по лобковой кости, и Чон вздрагивает, будто разом весь загорается под ним.       — С огнём играешь, листочек.       Тэхён улыбается. Его длинные горячие пальцы обхватывают основание члена. Медленно. Уверенно. Он не двигается резко. Не сдавливает. Он словно изучает, ласково водя подушечками по налитому тугому стволу, глядя на то, как пирсинг в головке поблёскивает в полумраке спальни, и целует прямо в него. Коротко. Почти еле касаясь. Всего один поцелуй в серьгу.       — Я хочу, чтобы ты больше никогда не хотел ничего, кроме моего рта, — мурлычет он, касаясь губами плотной пунцовой кожи. — Чтобы ты вспоминал этот момент даже во сне. На совещаниях. Даже когда будешь трахать меня, всё равно хотел снова оказаться у меня во рту.       Чонгук немного выгибается, издавая низкий, хриплый и почти звериный звук, похожий на рык и стон одновременно. Его глаза всё ещё закрыты, но он не выдерживает и открывает их, глядя на мужа. И в этом взгляде собрано всё, абсолютно всё: «ты сводишь меня с ума», «не смей останавливаться», «если не продолжишь прямо сейчас, я сорвусь».       Но Тэхён специально тянет время. Умеет. Знает как.       Он выпрямляется чуть выше, проводит ладонями по своим рёбрам, по талии, поглаживает себя под взглядом мужа, заставляя его любоваться. И снова опускается вниз. Тепло дыхания касается головки. Щёки розовеют от жара. Пальцы дрожат. Он обводит кончиком языка основание, делает круг и внезапно прижимается губами к самому чувствительному месту. Плотно. Влажно. Чувствительно.       — Ты готов? — спрашивает почти невинно, но с садизмом в голосе. — Потому что я — нет. Я хочу, чтобы ты молил меня…       Чонгук не выдерживает. Резко садится, хватает его за светлые волосы, задирая голову на себя, и сквозь стиснутые зубы выдыхает:       — Если ты не начнёшь через секунду, — голос до невозможности низкий, дрожит. — Я сдеру с тебя всю кожу поцелуями, а потом трахну так, что ты неделю не сможешь даже трусы надеть на свою горящую задницу, чтобы не трогать её, не говоря уже о том, чтобы просто сидеть.       — Какой у меня нетерпеливый мужчина… — знает, что супруг обожает, когда Тэхён так говорит, обожает, когда он называет его своим мужчиной. — Мне казалось, терпение — очень важное качество в бизнесе…       Дразнит и почти без труда высвобождается из хватки мужа, тянет его руку к своему рту и с вызовом облизывает его указательный палец, обхватывая влажными губами и оставляя след от слюны. Зарывается носом в пах, глубоко вдыхает, прикрывая глаза, вновь обхватывает уже пульсирующий от жгучего нетерпения член и проводит горячим языком по тяжёлым яичкам, скользя пальчиками вдоль налитого ствола снизу вверх. Смотрит в упор на Чонгука, не моргая, и ещё раз ведёт языком по яичкам, с наслаждением причмокивая.       Чон глубоко вдыхает воздух и простанывает, вновь запуская пальцы в волосы Тэ. Не давит, но крепко держит.       Тэхён ведёт языком вдоль толстого и длинного ствола от самого низа к головке, задевая пухлыми и влажными губами натянутые под тонкой кожей вены. Он останавливается у головки, обводит её языком, скользит по ободку, задерживается в чувствительной точке под ним и слышит, как его муж с тяжестью выдыхает сквозь зубы, почти злобно.       Он полностью отпускает член. Его пальцы теперь сжимают крепкие бёдра Чонгука, и Тэ ощущает, как тот дрожит от еле сдерживаемого желания впиться, грубо войти, трахнуть. Но Тэхён не даёт. Он держит темп. Он правит.       Он широко раскрывает рот и медленно опускается на член. В это же мгновение Чон замирает, пристально глядя лишь на него.       Тяжёлый и горячий член скользит по языку, проникая всё глубже. С каждой секундой горло всё больше напрягается, язык прижимается к стволу снизу, слюна густо скапливается во рту, но Тэхён не отстраняется. Он глубоко дышит через нос, насаживаясь ещё ниже с таким влажным звуком в тишине, что воздух вокруг слипается от перенапряжения.       Щёки втягиваются. Подбородок дрожит. И прежде, чем Чонгук успевает сорваться, Тэхён заглатывает полностью. Резко. Целиком. По самые яички, вжимаясь в пах.       Чонгук вздрагивает и выгибается, приподнимаясь на локтях. Чёрные пряди спадают на потный лоб, губы дрожат. Он теряет лицо, дыхание, контроль. Всё. И это видно. Каждый нерв на теле проступает, а каждый звук — сорванный стон, сдавленный рык, хрип.       Тэ не отрывает от него взгляда. Смотрит снизу вверх. С надрывом. С безумием. С вызовом. С похотью. С властью. Он начинает двигаться вверх-вниз на члене, не теряя глубины. Захлёбывается. Сдавленно мычит. Наворачиваются слёзы, но голова сама идёт вниз, сопротивляясь рвотному рефлексу, потому что он этого хочет. Хочет Чонгука сломать сейчас. Хочет, чтобы этот член пульсировал в его горле. Хочет, чтобы супруг не мог больше ни о чём другом думать.       Он подаётся вперёд ещё резче. Так, что головка и ствол снова проскальзывают в узкое горячее горло, сжимающееся вокруг них. Глубоко. С влажным развратным звуком. До спазма.       По щекам текут слёзы, а из уголков растянутых губ стекает густая слюна, падая на подбородок.       — Чёрт… — Чон срывается почти на животный рык, держа ладонь на его затылке. Он дрожит. Вены на шее выпирают. Воздуха становится всё меньше, а низ живота сводит от удовольствия и напряжения. — Малыш… — смотрит на него стеклянными глазами, крепче вцепляясь пальцами в волосы.       Тэ начинает задыхаться. Горло пульсирует. Он удушливо дышит через нос, но не останавливается. Продолжает полностью насаживаться на член. Берёт его весь. Трахает собой, не обращая внимания на слёзы. А потом, на пике всего, резко отрывается, вытаскивает из своего рта член, со всех сторон покрытый его слюной, которая тоненькими ниточками тянется от его губ до головки, и глубоко вдыхает, по-прежнему смотря в упор на супруга заплаканными голубыми глазами.       Чон на мгновение просто замирает. Дышит, как разъярённый зверь. Весь его торс вздымается так, будто он только что пробежал марафон, а по напряжённым венам на шее стекает капля пота. Член болезненно пульсирует возбуждением, и кажется, что он сейчас лопнет от желания.       Чонгук убирает с затылка Тэ свою ладонь, обхватывает его запястье и притягивает к себе, ловя горячие губы.       — Что это было? — он шепчет в них и тут же жадно целует, усаживая Тэхёна на свои бёдра.       — Понравилось?.. — сквозь рваный выдох отвечает, не успевая сделать новый вдох, потому что Чонгук уже резко переворачивает его на спину и нависает сверху, раздвигая ноги. И в этом его ответ.       Тэ наощупь тянется рукой к прикроватной тумбе, на которую ещё заранее поставил свою сумку при заселении в номер, и, не глядя, залезает в неё, доставая небольшой тюбик со смазкой, открывает крышечку, выдавливает себе на пальцы и дотрагивается до члена мужа, принимаясь сам смазывать. Густая жидкость растекается по члену.       — С каких пор ты носишь её с собой? — прямо в губы, а звучит, как приговор.       Тэхён начинает улыбаться. И в этой улыбке яд. Чистый. Вкусный. Сладкий.       — С недавних… — массирует головку, задевая подушечкой пирсинг. — Никогда не знаешь, когда она может пригодиться…       Чонгук выдыхает ему в губы, хрипло простанывая:       — Что ты хочешь этим сказать, золото моё?       Тэхён будто не слышит, продолжая мучительно медленно ласкать член мужа, размазывая по нему смазку. Спускается к основанию, чуть сжимая, и снова ведёт вверх.       — Думаешь, ты единственный, кто хочет меня? — шепчет с вызовом, еле сдерживая дерзкую ухмылку, понимая, что эта провокация непременно сработает. — Ты думаешь, никто не смотрит на меня, не мечтает сорвать с меня штаны, м, киса?..       Пауза. Молчание.       И Чон окончательно срывается. Он хватает его за челюсть, слегка сдавливая, и с силой вжимает в кровать, раздвигая бёдра ещё шире.       — Думаю, что тебя стоит вытрахать так, чтобы ты начал бояться чужих взглядов, — шипит ему прямо в лицо и с рывком убирает его руку со своего члена, сам касаясь его. — Кто на тебя смотрел? — наклоняется и шепчет в самое ухо с таким хрипом, что у Тэ пробегают мурашки вдоль позвоночника. — Скажи мне просто имя, — твёрдая влажная и горячая головка уже дотрагивается до сокращающейся от возбуждения дырочки, скользя по ней. — Скажи. Мне. Имя. Сейчас. Же.       Тэхён дрожит. Но не от страха. Нет. От наслаждения. Он задирает свои ноги, сгибая их в коленях, и притягивает к своему животу, раскрываясь ещё больше.       — Киса ревнует… — с придыханием шепчет в ответ, проводя ладонями по широкой и сильной спине. — Мой мужчина такой собственник, надо же…       Чонгук сжимает его запястья и резко вжимает в подушку. На секунды он замолкает. Больше не говорит. Но дышит с такой злобой и так прерывисто, будто прямо сейчас начнёт зубами рвать кожу.       — Кто? — глаза сверкают гневом и вместе с тем возбуждением.       Он двигается чуть ниже, медленно, с нарастающим напором, скользя пахом по внутренней стороне бёдер, так, чтобы чувствовалось, что он готов. Что он уже на грани.       Тэхён прикрывает глаза, а пухлые влажные губы приоткрываются. Он выгибается, тоже плотно прижимаясь пахом к животу мужа, и мурлычет:       — Все. Каждый. Когда я выхожу в люди, я чувствую, как они смотрят на меня. Смотрят и хотят. Но им меня не получить, — добавляет, невинно хлопая глазами. — Никому не получить…       Чонгук вскипает. Он резко поднимается, садится на колени, хватает мужа за талию и тащит его на себя, раздвигая его бёдра шире.       — Значит, ты больше не выйдешь в люди, — слова, как камни, падающие сверху.       Они оба тяжело дышат. Тэ смотрит на него с вызовом, облизывая губы, и хватается рукой за предплечье.       — Покажи… — свободной ладонью он проводит по своему пульсирующему члену. — Покажи, что я принадлежу только тебе, киса…       Головка вновь скользит по мышечному колечку, задевая вход серьгой. Дразнит. Давит. Испытывает. Но не врывается.       Тэ дрожит, но не от страха. От предвкушения. От возбуждения. От желания. Он снова приподнимает ноги и сгибает их в коленях, раскрываясь максимально пошло, развратно и полностью.       — Трахни меня… — выдыхает, прикусывая губы. — Трахни, киса…       Чон вжимается в него ещё ближе. Наклоняется к уху и глухо рычит:       — Именно здесь твоё место, листочек. Подо мной, — входит в него за один тугой и плавный толчок. Неотвратимо. Глубоко. На всю длину. До самого конца. Так, что Тэхён вздрагивает и громко простанывает сначала от боли, хватаясь за его спину.       Узкие стеночки сдавливают член со всех сторон, принимаясь сокращаться вокруг него. Тэ всхлипывает от ощущения заполненности и не двигается, сдавливая кожу супруга ногтями. Он глубоко дышит, и именно в этот момент Чон начинает в нём двигаться. Сначала медленно. С долей осторожности. Но с упорством.       Тэхён всхлипывает:       — Ещё… — шепчет сквозь стон.       И Чон наконец-то перестаёт сдерживаться. Ритм становится тяжёлым, и каждый раз член входит полностью, а яички шлёпаются о горячую потную кожу. Влажно. Звонко. Плотно.       — Ты… только мой… — выдыхает он между рывками. — Мой. Понял? Даже если кто-то на тебя смотрит… Они смотрят на то, что принадлежит мне.       Спальню заполняют громкие стоны Тэ. Честные. Искренние. Настоящие. Он выгибается под мужем, сдавленно мычит, принимает его, не отпуская. Вцепляется в его спину так, будто боится потерять связь с реальностью. Он дрожит. Голос срывается на хрипы. Он подаётся навстречу, словно сам себя убеждает, что хочет быстрее, глубже, сильнее.       — Маленькая сладкая шлюшка, которая провоцирует, играет, плачет, но всё равно отдаётся, — шепчет ему в шею Чонгук, тут же целуя, и начинает двигать бёдрами грубее. — Скажи, что тебе это нравится. Скажи, что хочешь только меня, — глухо шипит, обжигая кожу рваным прерывистым дыханием.       — Твоя шлюшка…       — Ты сводишь меня с ума, блять! — шепчет в кожу. На выдохе. С дрожью. С такой злобной нежностью, от которой у Тэхёна тоже сносит крышу.       Тэ прикрывает глаза и полностью отдаётся своим ощущениям. Головка члена с силой ударяет по его простате, и каждый раз он срывается на громкий стон, больше напоминающий скулёж. Он закидывает ноги на мужа и надавливает на его поясницу так, чтобы прижать к себе ещё ближе и плотнее. Воздуха не хватает. Мышцы сводит от боли и наслаждения одновременно. Длинный, толстый, пульсирующий член по-прежнему проникает туго и с натяжкой, но Тэхёну сейчас это нравится настолько сильно, что он без всякого стыда хрипит:       — Давай… — царапая спину Чонгука. — Порви меня, киса…       Весь контроль, который удерживал Чонгук, летит к чёртовой матери. Больше никакой пощады. Он берёт его резче. Ещё грубее. Жёстче. Так, как он любит. Так, как умеет только он.       Спальня утопает во влажных шлепках тела о тело. Становится нечем дышать. Тэ невнятно мычит, а к глазам подступают слёзы. Но он не отступает. Наоборот, двигает своими бёдрами в такт движениям супруга, сам насаживаясь на него.       Чон срывается на глухой стон, когда Тэхён сдавливает его изнутри, сжимаясь, но всё равно продолжает двигаться. Он заваливается на него всем телом, прижимает к кровати, крепко держит, не давая даже лишний раз вздохнуть. Узкое мышечное колечко хлюпает под ним, а дырочка пульсирует с каждой секундой всё ощутимее и больше. Он не замедляется. Продолжает насаживать, двигаясь так быстро, что у обоих сбивается пульс.       — Я… — рвано выдыхает в хрупкую шею. — Убью любого… кто к тебе… — снова глухой и низкий стон. — Прикоснётся…       Тэхён сходит с ума. Эти слова пугают и вместе с тем возбуждают. Он вновь выгибается, задирает ноги ещё выше, ощущая, как головка пирсингованного члена раз за разом давит на комочек нервов внутри него, и окончательно сдаётся.       — Киса… — хватается за него, царапает, держится, как за спасательный круг, а сам начинает кончать, чувствуя, как его член сводит, как он дёргается, пульсирует без единого прикосновения, а из головки вырывается тёплая сперма, брызгая на его подрагивающий живот.       Всё внутри сводит от оргазма. Дырочка сокращается так сильно и чувственно, что последние толчки даются Чонгуку с трудом. Ему словно приходится преодолевать сопротивление, но он снова грубо вжимается и тоже кончает с хриплым и тяжёлым стоном, заливая Тэхёна спермой изнутри, и только после этого замирает, а тело хоть немного, но расслабляется, постепенно становясь ватным. Целует его в шею. Целует возле ушка. Целует в подбородок, наслаждаясь видом Тэ, тем, как он пытается отдышаться, как он обессиленно будто растекается по кровати, тем, как он по-прежнему не отпускает из своих объятий, хватаясь за него.       — Мой… — вновь звучит одно и тоже. — Мой мальчик. Только мой.

* * *

      Ванная комната превращается в тюрьму. Воздуха слишком мало, стены давят, потолок нависает так низко, что хочется уползти от него в угол и спрятаться. Но спрятаться негде. Чимин корчится на мраморном полу, выгибаясь так, будто внутри него что-то ломает кости и выворачивает суставы. Каждый мускул сводит дикой судорогой, пальцы скрючены, ногти впиваются в ладони почти до крови, а его самого трясёт, словно зверя, пойманного в капкан.       В голове хаос. Ему мерещится шорох, будто кто-то стоит за спиной. Он резко оборачивается, но там пусто. Потом злорадный смех, гул, чьи-то шаги. Он закрывает уши руками, но голоса не умолкают. Они внутри. Они хохочут, дразнят, обещают облегчение — только сделай шаг, только найди дозу. И в этой агонии есть миг, когда он вдруг замирает. Дыхание рвётся, глаза закатываются. Он ощущает, что если сейчас не встанет, сердце может просто остановиться. Но встать нет сил. Тело тяжёлое, словно мешок с костями, а каждое движение — невыносимая пытка. И самое страшное — пустота внутри. Та пустота, которую раньше глушил порошок. Она снова разрастается до чудовищных размеров. Она поедает его целиком, заставляя гнить. Она разрушает. Лишает всякого человеческого и морального облика. Она убивает.       Чимин пытается вдохнуть, но лёгкие будто забиты цементом. Грудь ходит ходуном, сердце стучит в висках так громко, что кажется, вот‑вот пробьёт череп. Пот стекает по шее и липнет к футболке. Он цепляется пальцами за край раковины, но руки скользят, и он снова падает. Мрамор встречает его глухо, больно, отзываясь звонким ударом в затылке. Мир плывёт. Пятна, линии, цвета — всё смешивается в одно вязкое месиво. Он ползёт. Именно ползёт. Как ничтожество. Как поганый червь. Ползёт к двери. Ногти царапают плитку, оставляя на белом полу красноватые следы.       — Помогите… — хрип едва слышный, будто не он говорит, а кто‑то внутри него, кто-то, кто всё ещё цепляется за жизнь.       Но никто не слышит. Никто не идёт.       Чимин, шатаясь, кое-как встаёт на ноги, поднимая голову к зеркалу, и видит себя, но не узнаёт. Бледное лицо. Потухшие глаза. Глубокие синяки, как ямы. Губы дрожат. А за отражением будто кто‑то есть. Тень. Контур. Движение.       — Уходи, — шепчет он. — Пожалуйста, хватит…       Но тень не уходит. Она лишь злорадно усмехается.       И тогда он не выдерживает. Больше не может. Чимин ударяет кулаком по зеркалу. Раз. Два. И ещё раз. Стекло трещит, лопается, а кровь мгновенно выступает на костяшках. Осколки падают на пол, в раковину, в воду.       Он падает на колени. Голоса возвращаются. Теперь они ближе, громче.       — Просто шаг, — шепчет один.       — Ещё немного, — смеётся другой.       — Ты же знаешь, как достать, — почти по‑отечески ласково говорит третий.       Чимин закрывает лицо руками:       — Нет… Нет, нет, нет…       И в этот момент дверь ванной чуть‑чуть приоткрывается. Сквозь щель пробивается тусклый свет из коридора.       — Чимин?.. — звучит сразу узнаваемый голос. — Что за шум? Ты тут?..