Реквием Дона (Don 's requiem)

Повествование Чимина: Уверенность в глазах этого мужчины всегда поражала меня: никакие проблемы не могли искоренить тот факт, что Мин Юнги станет кем-то другим. Его рвению, буквально, обнять весь мир, охватить и изучить сложные механизмы каждого предмета вокруг себя можно позавидовать. И лишь бы ему хватило непродолжительно ограниченных сил для всего, ведь он так же слаб, как и силён. Я напоминаю об этом, поглаживая шрамы, когда застёгиваю ему рубашку, а он целует меня и шепчет, как я - его подзарядка, к которой возвращается с любого конца света и больше всего любит уделять внимание. Когда он работает – его нет в настоящем времени, он пересекает пространство не только материков для бизнес-встреч, но и всё духовно составляющее в наших отношениях, потому что посвящает в свои дела до каждой росписи в бумажках. Доверяет мне, советуется, но деликатно напоминает, никогда не возвращаться в амплуа того истинного капореджиме. Он оставляет и расширяет вокруг себя связи, не раз брав меня на важные мероприятия в качестве сопровождения. А потом ночами сквозь страсть шепчет, что они все просто не могли оторвать от меня глаз, от моей речи, не имея права не согласиться на сотрудничество с компанией Юнги. Это не ревность, потому что моё кольцо на пальце – главная роспись в его самом важном документе оставленным на всю жизнь, а ещё его уверенность ладонь в ладонь, когда на этих же встречах тайно сжимает и в успокоении сквозь фаланги ласкает. Мы оставили прошлую жизнь, но иногда позволяем вспомнить старый, излюбленный флирт между деловыми доном и капо с общим бизнесом в узких, проверенных, хорошо защищённых кругах. День, когда я увидел ее впервые – отделил вновь душу от тела, но уже не так болезненно и страшно. Тогда было пасмурно и шумно из-за приближения грозы над нашим прибрежным городком. Ожидались обильные штормовые осадки, но я не слышал ни радио на столике из комнаты медперсонала, ни угрожающе завывающий ветер. Вокруг меня расцветали сады, деревья с сочными плодами и вкусным запахом винограда, когда я взял на руки полугодовалую Чанми с черным хохолком на макушке и сразу прижался носом в ее правую щеку. В мою же уткнулся губами через миг Юнги, замыкая круг из троих сердец своими объятиями. - Это Чанми, - выдохнул я ему, отыскав родные глаза. – Твоя и моя. Именем я грезил так же, как и отсчитывал дни на календаре, чтобы поехать и впервые увидеть нашу дочь. Зная мою чувствительность к этому вопросу, Юнги формальности взял на себя и в один вечер моего чтения книги присел на колени напротив, а я в привычке его очки убрал из-за покрасневших от усталости глаз и стал ожидать слов. - Что такое, любимый? Юнги сначала кивнул, сжав мои колени, выдохнул с глазами на мокром месте. Я уже готов был к худшему, но эта улыбка грела в самое сердце, а после слов: «Мы скоро поедем за нашим цветочком», я заплакал быстрее него и кинулся в объятия прямо с дивана. Столько дней, почти месяц, мы ездили смотреть на нее, утрясать все формальности, особенно связанные с положением нашей нестандартной пары, но теперь все позади. И сейчас мы осели втроём в комнате ожидания недалеко от корпуса по выписке из дома малютки, чтобы окончательно забрать документы и Чанми домой. Здесь стало тише, но я прислушивался лишь к сопению малышки сквозь тройные одеяла, вскинув взгляд на Юнги рядом. - Красивая, - шепчу. - Вы оба. – Отвечает хрипло Юнги, слегка придвинув меня за талию. Я преданно наклоняюсь к его плечу, дышу в линию подбородка и успокаиваюсь теперь окончательно, потому что создам лучшее после себя. Моя Чанми. Моя дочка. Моя роза, впитающая любовь Мин Юнги. С появлением Чанми я оглянуться не успел, как обрёл семью чуть шире трех человек. Все, кто скорбел по нам после пожара, где мы, якобы, погибли - стали получать письма, затем уже и звонки, открытые встречи. И время скрывания от родственников, знакомых как моих, так и Юнги в целых два года, превратилось счастливыми моментами уже в нашем собственном доме под шум от детей Виена, Хосока, Ченг и… моего самого любимого для сердца Чогёма. Они с Суон знали всегда наше положение и навещали уже не первый год по инициативе Юнги, сохраняя тёплые отношения, которые я очень ценю и не противлюсь рушить. С Суон мы много общаемся, найдя действительно родственные души друг в друге – если с Юнги она не могла никогда найти единение, то со мной ей так же легко, как мне с Чогёмом. Однажды я признался ей вновь, что хочу завести ребёнка из вежливости и в первую очередь по отношению как воспримет Чогём: она нежно улыбнулась, опустив глаза с тихой грустью. Затем ее рука сместилась к моей в поддержку. - Все хорошо, только напоминай Юнги говорить малышу о своей любви сразу. Чогём не слышал этого с рождения, но я рада, что он сделал это как можно быстрее, иначе бы наш сын стал замкнутым. Сейчас и правда все хорошо – Чогём растёт и радуется каждому дню, гордо рассказывая про отца, если спросят. Я рада за вас. Несмотря на её слова, боялся реакции подросшего Чогёма на Чанми, ведь это был первый раз их встречи. Некогда умный мальчик стал умнее, а откуда у него столько доброты – я даже не понимал, потому что он весь день, вместо забав с другими детьми, поглаживал спящую или наоборот бодрствующую Чанми в кроватке. Спросил разрешения к ней войти и скромно меня под руку брал, чтобы показать, как она забавно чмокает, морщит носом. Тогда к нам присоединился Юнги, немного утомлённый внезапным днём шума и голосов во всегда тихом доме. Сел у кроватки, пока я помогал Чогёму удержаться и разглядывать Чанми. Я посмотрел на него в тот момент, а он ровнял сбившиеся дыхание через рот на вид нас троих. - Пап, это же моя сестрёнка? – шепнул Чогём в нескрываемой надежде. - Да. - Буду её защищать. - Спасибо, солдатик. Я с робкой улыбкой следил за каждым его словом, эмоцией, а он за мной, ведь мы также каждый вечер сидим в этой комнате, качаем Чанми, говорим о будущем Чогёма и дарим друг другу поцелуи с шепотом любви. Я обожаю быть нужным, с самого детства желал этого больше всего. Возможно, не убегай я из семьи – ничего бы этого не было, ведь мы были из разных миров. Я даже сейчас до сих пор смотрю на Юнги с кротким обожанием, почти преклоняясь перед ним. Он делает тоже самое, но перед моей внешностью и добрым, любящим сердцем. Есть одна деталь, отделяющая его поклонение от моего – он всегда чуточку выше меня по статусу, потому что впитал это с младенчества от отца. И это неплохо, смотря на все, что имеется теперь, но… - Мои дети будут такими же прекрасными людьми, как ты, - произнёс как-то Юнги, неосознанно повысив меня до своего уровня. Так может только он. Мой дон Мин. Повествование Юнги: Что для меня жизнь теперь? Что для меня действительно счастье, имея я столько шрамов, как своих, так и Чимина в целом? Наверное, так сложно уследить за тонкой ниточкой всех параллелей, но нужно возвращаться в самое начало и проживать мою жизнь, которую я начал жить со встречи с ним. Всю вечность можно прождать кого-то, кто примет и поймёт таким, какой ты есть с порога, глаза в глаза, как в зеркало. И в конце той бесконечности его уже любящей тебя души обнаруживаешь, что этот кто-то был всегда с тобой. Кто-то – это ты сам. В глазах Чимина я увидел отражение себя, столько же боли, страха и без надежды настоящей любви в грубом мире. Но я полюбил его, полюбил себя, полюбил то, что было до. В наших годах, наших детях, в нашем кодексе и реквиеме. Свобода души, сердца и тела.