Грани нового рассвета

      — Виктор, скажи, ты помнишь, что я тебе сказал тогда, у Грота?       — Что-то не припоминаю.       — Неужто? — Теплые пальцы касаются подбородка, на губах извечная полуухмылка-полуулыбка. — Мне напомнить?       Виктор молчит. Он отчаянно хочет кивнуть, но молчит и не шевелится, боится спугнуть, а, может, разрушить момент неловким словом, неуклюжим движением, неуместной шуткой. Меж тем лицо напротив все ближе, и те же губы, по-прежнему в чарующем узоре обещания, уже едва касались его уха.       — Молчание обычно — знак согласия, мне воспринимать твое молчание как «да»?       Шепот ласкал чуткую кожу, опалял, горячими волнами спускались на шею — только не шея, черт, почему именно она, — Виктор вздрогнул — черт, черт, черт.       — Я… — Виктор запнулся.       Он всегда терялся. При личном, таком близком контакте, он всегда терялся. Не знал что сказать — раз, не мог унять волнение — два, из-за всего в совокупности стучащий в ушах пульс мешал сосредоточиться. Ну черт, ну почему сразу он? Точнее, нет, не почему — зачем, нет, не так, он был рад, что именно, — да черт побери!       Сильная рука обхватила за пояс, хватка была крепкой, но бережной, словно Виктор был чем-то хрупким, чем-то, что в любой момент может разбиться, сломаться. Но, по факту, разве не был?.. Он нахмурился.       Черт, нет! Он ненавидел, когда с ним обращаются, как с дорогой вазой, как с редкой диковинкой, как… как с калекой, и за все время он вроде научился реагировать на подобное уже спокойно, по крайней мере с теми, кто делал так впервые — ну, подумаешь, дверь придержали, ну, подумаешь, бросают взгляды на трость, ну, подумаешь-подумаешь-подумаешь. Во второй раз, если с этим человеком приходилось вести более серьезные дела, он напрямую говорил, что да как, стараясь выразиться как можно деликатнее, но выходило что-то типа: «Я хромой, а не отсталый, и мне нянька не нужна, не оскорбляйте меня своей жалостью, иначе, бьюсь об заклад, наше с вами сотрудничество закончится быстрее, чем деньги Коллегии, а она и так в последнее время в долгах». Вот такой тон как-то понимали сразу — «от такого обычно вежливого мальчика, невиданно!». В общем, подобного он не терпел. Но сейчас эти осторожные прикосновения сконфузили не на шутку, они, черт подери, вызвали дичайшее желание взбунтоваться и одновременно выкинуть из головы все едкие слова протеста. Это было… приятно. Такое обращение было приятно. Или же дело в другом?       — По-прежнему молчишь. Похоже, мне придется расценить это по-своему, — хватка на поясе стала крепче. Виктора теснее прижали к себе, а сам он машинально сжал трость, лихорадочно пальцами впиваясь в набалдашник.       — Ты ведь знаешь, Вик, — губы прижались к его уху. От жара чужого дыхания внутри поднималось зарождавшееся тягучее тепло. Чертовски надоедливое, но сладкое и голодное, настойчиво зовущее, оно усилилось, когда эти же губы продолжили:       — Ты ведь знаешь, только скажи, и я отрекусь от этого. Я брошу поиски, я кину чертов мир к твоим ногам, только скажи — и…       — Да, — слово слетело само. Вторая рука цеплялась за сильное плечо, ногти почти впились в грубую ткань плаща.       — Повтори, — уже куда-то в шею, но от этого одного-единственного слова, точнее, от того как оно было сказано, все внутри загарцевало.       — Да. Да.       Виктор схватил воздух ртом — тысячи мурашек пробежались по телу, когда к влажному, вязкому поцелую на шее прибавился укус, такой же ощутимый, «прощупывающий», смакующий. Он снова приоткрыл рот, невольно поерзал, желая казаться ближе, теснее, и открыл глаза, просыпаясь.       Мутным взглядом он обвел все вокруг. Молодец — заснул за рабочим столом, благополучно пуская слюни на страницу. Еще миг — и он с негодованием заметил, что мокрый не только чертеж. Супер, Виктор, так держать. Тяжело выдохнув, он рефлекторно согнулся, прикрывая бугор в штанах, потом глухо застонал и с досадой закатил глаза.       — Да еп твою ж тулусю…       Раньше он не ругался, точнее, ругался, но не так, чтоб часто. Что поделать — наука берет свое: забирая всю словесную непорочность, награждает бессонными ночами и острым (скверным!) словцом — это по меньшей мере (и в лучшем из протоколов).       Уже какой раз он работал всю ночь и только под утро решил дать отдых глазам. «Всего пять минут» (помнил как сейчас) растянулись на пару часов. И довольно-таки неплохих, признать, но подобный сон… Сны с эротическим содержанием снились ему куда реже обычных снов (кошмаров), и, будь он в настроении, он бы пошутил, что это тоже своего рода кошмар, особенно по пробуждению, ведь работы-то навалом и…       «С одной-то рукой», — он растянулся в глупой усмешке, зная, что вторая в последнее время буквально отваливается от писанины. «Фу, какой я мерзкий». Таки не удержался, таки пошутил. Но все же ему стало легче — внутри, но не «снаружи»: возбуждение по-прежнему ныло, и весьма красочно.       — Соберись, тряпка.       «Чертов Джерико, хватит меня преследовать».       До сих пор он ощущал все прикосновения, словно это был не сон — или, нет, скорее сон вернул воспоминания, которые он раз и навсегда решил для себя закрыть, запечатать, в худшем случае — стереть начисто. Но, отправляясь сюда, он знал, кого здесь встретит, и все же надеялся, что в нужные моменты он не даст определенным мыслям власти над собой.       Что ж, ладно, со Свейном потом будет разбираться.       Он похлопал себя по щекам, все еще чувствуя помятость, разбитость и одновременно голод совсем другого плана. Пару раз крепко зажмурился, настойчиво прогоняя соблазнительные образы, глотнул уже холодной кисловато-освежающей хэрбы. Чтобы прогнать наваждение, всеми силами постарался вспомнить о крысиных боях, на которые недавно наткнулся в одном из «ям» Трясины — самого сомнительного района Ноксуса. Вспомнил, вздрогнул, внизу отпустило. Стало полегче.       Бесспорно, постоянно торчать в своей лаборатории ему было только в радость, но познакомиться с Ноксусом поближе, а не только с его главными улицами, пришлось бы рано или поздно. К тому же, если он обзаведется кое-какими связями и сможет получать редкие травы и компоненты без помощи Свейна, это будет очень кстати, а где еще найти подобных торгашей как ни в Трясине? О ней он краем уха услышал от профессора Пигли, вскоре он очутился в «Безглавом ките». И поклялся больше туда не соваться без крайней нужды. Полезных знакомств там не завел, а вот грязь, тычки, злобные взгляды и картины «умопомрачительного» веселья, когда одна крыса отгрызает голову другой — с лихвой. Ничего нового в крысиных внутренностях он не увидел, однако кровожадность толпы — что с нее взять. По приходу он хотел поделиться с Лив своими впечатлениями, но вовремя прикусил язык — такое уж явно не для девичьего воображения.       Никогда звериные бои и подобные развлечения не приносили ему особого удовольствия, хотя за жизнь в Зауне он успел повидать немало дряни. Бесполезная, напрасно проливающаяся кровь живого создания, стравленного ради прихоти и денег, была ему противна, но понимание, что он никак не может повлиять на порядок вещей, заставило относиться к подобному со спокойным хладнокровным омерзением.       И все же из своей прогулки вывод сделал вполне логичный: Трясина не ограничивается одним только «Китом», а искать дальше ему никто не запрещал.       Виктор потянулся, с удовольствием отмечая что совсем «охладел», крутанулся в кресле, поднимаясь на ноги. С блокнотом в руке подошел к очередной полу-готовой конструкции. Этот проект нужно было закончить до завтрашнего вечера, если он не хочет выбиться из собственного графика. Потом его ждал другой, за ним еще один и так далее, и так далее. В последнее время его мозг лихорадочно работал, подкидывая все новые занятные идейки и идеи посолиднее. Вишенкой же на торте должна была стать научная конференция, которая, по словам Лив, состоится в середине следующего месяца — ученые со всей Империи съедутся в Халлштом представить свои достижения, а для Виктора это была еще прекрасная возможность не только продемонстрировать себя, но и официально влиться в местный научный коллектив. Так сказать, и на других посмотреть, и себя показать. В общем, дел было невпроворот, как он и любил. Идеально.       Немного подправив детали на конструкции, а после вообще решив их заменить другими, Виктор затем перешел к недавно законченному поддерживающему поясу. Лив действительно пришлась кстати. С ней сборка пошла быстрее, пусть девушка все время и задавала ненужные вопросы о функционировании пояса (на ее месте он бы поступил так же), пришлось ей наплести что-то про «помощь грузчикам в порту/на складе» (хотя он больше склонялся к тому, что не врал, а просто рассказал не все). И теперь его наконец законченное детище лежало во всей своей металлической красе на лабораторном столе.       Виктор кинул быстрый взгляд на дверь, положил блокнот и пролистал пару страниц, последний раз сверяясь с записями. Рука потянулась к боку, прижала ткань жилета, проверяя все ли на месте. Из запрятанного в подкладку жилета кармана, длинные пальцы извлекли небольшую коробочку, открыли, высыпав на ладонь кристалл, и только потом Виктор заметил, что снова рефлекторно задерживает дыхание. Каждый раз. Изумление, восторг и страх. Волнение и благоговейный трепет. Каждый раз.       «Никогда такого не было, и вот опять», — сказал бы Джейс, который…       — Который, надеюсь, уцелел. Как и другие. — Отчеканил Виктор.       Глядя на посверкивающее магией ядро, он до сих пор чувствовал, что это единственное, что еще связывало его с тем миром, тоже распадавшимся на части.       Новость Свейна тогда потрясла его. После его слов Виктор пытался разузнать все, что можно, о пилтоверском взрыве, но подробностей практически не было, словно это все пустяк, ерунда, очередной неудачный эксперимент, «хлопок» в научной лаборатории. «Безглавый кит», к слову, был еще одной надеждой найти сведения, но и с этим ничего не вышло, ведь «че взять с ‘тих ученых, Филл, наливай еще, кумп, лучш скажь че там с зубом Сэлли, а». И только случайно из разговора продавца с покупателем в канцелярской лавке на оживленной площади Архонта Виктор выловил, что «трагедия унесла жизни нескольких ученых», но каких, опять-таки, не уточнялось.       — В любом случае, — он медленно провел пальцем по ядру, завороженно наблюдая, как вспыхивают на нем руны — жилы в руке, почувствовав близкую стихию, отозвались тупой, сладко ноющей болью, — в любом случае здесь, я, может, смогу пригодиться больше.       «А потому смысла в скорби нет. Она бесполезна, хоть и притягательна». Лучше холодный расчет, эмоции — балласт.       «Смысл есть во всем», — донесся другой голосок внутри, чуть более тихий. Виктор поспешил его придушить.       На часах на главной площади пробило пять, бой массивных часов долетал даже до Халлштома. Виктор встрепенулся и с трудом заставил себя сконцентрироваться на настоящем.       Проверив предохранители, крепость ремней и застежек, Виктор поднес к поясу руку с хекс-сферой. Послышался щелчок, и маленький кристалл идеально встал в созданную для него ячейку. Пока ничего не менялось и ядро светилось так же. Виктор ждал. Секунду-другую еще все оставалось по-прежнему, пока одна из рун не засветилась ярче, издав хрусткий треск. Разряд от нее потянулся паутинкой дальше, пробежал по корпусу, заполняя последующие ячейки, буквально подключая все новые и новые соединения.       Не в силах сдержать улыбки Виктор коснулся металлической оправы, заметив, что металл быстро нагрелся, но при этом удерживал температуру едва ощутимой теплоты.       — Посмотрим.       Он отставил трость и приладил пояс на талии, регулируя застежки. Едва прижав пояс к себе, он уже ощущал стремительный поток несущей, неосязаемой энергии. И когда последнее крепление встало в паз, что-то щелкнуло (ядро?), пояс тихо заурчал, кожу на том месте, где он был, даже под одеждой, окутала теплота вместе с легко покалывающим холодом — ощущения необычные, но приятные.       Виктор сделал шаг — поясница стала словно невесомой. Второй шаг, на увечную ногу, но увечности он почти не ощущал — балансировка скорректировала движение и что-то уменьшало боль. «Что-то», — Виктор скосил взгляд на руку — синие вены на ней выступали, постепенно приобретая лиловый оттенок, однако на его самочувствие это не повлияло.       Новый шаг. Еще один. Замечательно. Шаг левой, шаг правой.       Быстрее. Все оставалось в норме.       Он дошел до книжных полок впереди. Почти ровно, почти в одном темпе, и полностью без трости. Мыслями на миг перенесся в тот день, когда они с Джейсом парили в воздухе — именно так он сейчас себя чувствовал: снова легко, невесомо, свободно. Без боли, без стеснений, без ограничений.       Быстрее. Быстрее.       При каждом новом шаге кожу окатывало теплым холодком.       Быстрее! Еще!       Он почти пересек лабораторию, круто развернулся для пути обратно, но не рассчитал движения, совершив его чересчур резко — чертова лодыжка подвернулась, и он полетел на пол, потянув за собой книги и еще какую-то мелочь в попытке за что-то зацепиться. Пояс смягчил падение — по ощущениям Виктор словно упал на песок, а не на мрамор, но вот боль в ноге была ощутима. Виктор зажмурился, безмолвно чертыхнулся, сжимая колено, сцепив зубы — он знал, боль усилится, когда он снимет пояс.       — Значит есть… над чем… работать… — он попытался сесть. Все не так плохо, пояс по-прежнему «слушался», но свет от него вдруг стал ярче, вены на руке — темнее. Кристалл теперь напоминал раскалившуюся неоновую звезду, пояс выдал скрежет и резко сжал талию, давя на ребра. Виктор выплюнул остатки воздуха, тут же пытаясь снова вдохнуть ртом.       — Нет!       Пояс снова щелкнул, странно взбрыкнул, выдал жужжание — к нему присоединился гул. Странный гул в ушах, перед глазами — мгла, сизость, лиловая синева, очертания полок, книги, полки, пол — все стало синим. Мутным. Красное.       Дыхание. Нет дыхания. Воздух. Воздуха!       — Нет!       Он задыхался. В глазах темнело.       Рука нещадно стала пульсировать, но он плевать хотел, он потянулся к поясу обеими, застежки будто въелись, литые, невозможно расстегнуть, но он пытался, тянул на себя со всей силой — они настолько сильные или он настолько слаб? — царапал тепло-холодный металл, почти содрал ноготь, поддевая застежку, но наконец расстегнул. Одну. Кровь с пальца попала на ядро, и оно взревело — так ему показалось, когда гул в ушах перерос в омерзительный писк, из уха потекло что-то теплое.       Поддайся. Отдайся.       «Кто ты? Что ты?»       Сопротивляйся…       «Сними, сними его! Быстрее!»       Осталось еще два крепления, но как же он хотел закрыть глаза и отдаться стихии. Нет. Оставалось каких-то два…       «…жалких! чертовых! Крепления!»       Свист, как от кнута. Пояс с противным скрежетом металла о мрамор проскользил по полу.       Резко вернулась реальность. Покой, стазис. Быстрое сердцебиение о ноющие ребра.       Далекий звук шагов где-то по коридору, этажом выше кто-то с кем-то снова спорит — профессоры Хайме и Сэнтри, наверное, что-то вновь не поделили, вечно они так. Глаза бездумно смотрели в потолок.       Постепенно возвращались и другие ощущения, и неприятных было больше. Но чем черт не шутит?       — Очевидно, хекстеком, — с трудом пробормотал Виктор, собираясь с силами и медленно доползая до трости, вставая. — Какой насыщенный, мать его, день.       С горем пополам доковыляв до записей, все еще почерневшей и дрожащей рукой, Виктор нашел нужную страницу, пробегаясь до сих пор мутным взглядом по строкам, пока не нашел нужные. А, вот где он, кажется, просчитался. Сперва пояс был на подпитке от вставленного ядра, но затем вдруг начал черпать энергию из хекс-частицы в его теле. Видимо, все дело в рунах — та, на которую он запрограммировал основной поток, была выбрана неверно.       Нахмурившись, он сделал заметки, пачкая страницу окровавленным пальцем, поморщился, ведь как он теперь будет быстро писать.       «Если б только это была твоя основная проблема, я тебя умоляю».       Рассудив, пожал плечами, мол верно, да и проект трудный, — трудный, но рабочий, вот что было главным.       Вздохнув, он тяжело пошкандыбал обратно к поясу, подобрал его. Бережно прижимая к себе, как малое дите, аккуратно вытащил «сердцевину». Делал все на автомате, пока в мыслях уже производил новые расчеты, вычисляя более-менее пригодную руну, а может и несколько сразу.       Бом-м-м… Бом-м-м…       Бой часов. Уже восемь? Тогда скорее! Надо бы зайти к Хайме, тому самому, этажом выше, забрать некоторые запчасти и еще пару книг, которые он любезно согласился отдать. И составить требование на получение некоторых дистиллятов. И занести, пока не поздно, мейстеру Риё.       Спрятав футляр с хекс-частицей обратно в карман, Виктор сел за стол, взял пустой лист, но перед этим залпом опустошил чашку с хэрбой. В горле пересохло. После недавнего-то удушья.       Со всклокоченными волосами, с документом под мышкой, как мог быстро он родил из себя все вежливо-научные формулировки, иными словами, черканул бумагу постольку поскольку, и первым решил навестить мейстера Риё, ведь если хекс-кор его не убил, это наверняка сделает Хайме своими нудными разговорами, а всем известно: если агония неизбежна, ее лучше отсрочить.       Шел машинально, по уже известному ему маршруту, до сих пор мыслями пребывая в своих формулах. Отрезвил его лишь глухой тычок лбом в чью-то спину.       — Прошу прощ… — он так же машинально начал бормотать, слишком уставший, чтобы взглянуть.       — Виктор! Так бы и пошел дальше?       Да.       Стоп.       — Я посмотрю, что можно сделать, господин Биссинг, до встречи. – Когда Свейн распрощался с коренастым мужчиной напротив, он повернулся к Виктору. – Как идут исследования? Что-то уже готово?       Вот он снова в центре внимания. И ему снова вдруг становится неловко. Дважды за день — чересчур.       — И да, и нет. Есть пара проектов, но они, — Виктор не удержался и устало потер переносицу, — по крайней мере к конференции все точно будет. А пока… пара немного улучшенных парогенераторов, тягачи для полей, защитная маска, чуть усовершенствованные линзы для микроскопа — ерунда, в общем, ничего действительно стоящего, — он отмахнулся, зная, что лукавит. Но было забавно наблюдать, как на лице сдержанного Свейна удивление смешивается с интересом. Это чертовски льстило, приятно-неприятно, подумалось ему.       — Я бываю в Халлштоме не каждый день, но практически всегда, когда я здесь, местным профессорам особо нечем похвалиться, кроме новой настольной лампы или очередных часов, ратиоскоп не в счет, тут Ланн и Лив отлично поработали. И все же ты переплюнул остальных одним большим мокрым, — Виктор вздрогнул, вспоминая, — смачным плевком.       — Я… — он покраснел. От смущения и, о, черт, надеялся, что не так явно, как во сне.       — У тебя кровь? — Теплые, слегка мозолистые, но мягкие пальцы коснулись его мочки.       — Кровь?       Ах да, ядро.       — Это от… эксперимента.       — И на пальце. — Виктор быстро покосился на руку и расслабленно выдохнул, отмечая обычный цвет кожи.       — С ногтем что-то. — Чертов Свейн, не надо. — Расскажешь?       «Нет».       Свейн сделал шаг вперед, и Виктор бросил загнанный взгляд по сторонам – в коридоре были только они двое. Большой палец осторожно провел по засохшей кровавой дорожке.       «Нет. Не смей».       — Может потом как-то. Я…       Он замер, словно в замедленной съемке наблюдая, как Свейн лизнул свой палец и вернул его обратно, стирая, — скорее, размазывая, — алый подтек, и снова поднес палец к губам, буквально пробуя его кровь.       — Удивительно, — непринужденно, словно дело обычное, он коснулся тем же пальцем шеи, где дорожка оканчивалась, и подтер оставшийся след. Виктор почти не слышал, вот так ирония, подумалось ему, но он как-то самовольно превратился в одно сплошное ощущение: коснись — и откликнется. Запах кедра и кожи.       Чертов. Сон. Чертов. Свейн.       «Возьми себя в руки. Хватит. Хватит. Соберись!»       — Мне пора, Джерико, — ответил он как можно строже.       Свейн задумчиво улыбнулся. Выгнул шею, читая писанину в руках Виктора.       — Бумага для Риё? У меня с ним встреча скоро, могу передать, если кончишь.       — Что?       Виктор уставился на него. Медленно моргнул.       — Говорю, могу передать, если хочешь.       — А. Нет, я сам, — голос — сплошной камень.       «Да и сам я уже почти сплошной камень, твою мать, только не…»       — Посмотри на меня.       Его резко схватили за подбородок, заставили посмотреть в глаза. Хватка была крепкой. Аромат кедра и кожи обволакивал, щекотал, подхлестывал — чертовски приятно. Мыслями Виктор пытался абстрагироваться, смотреть на Свейна и мимо него одновременно. Но не в глаза, не в этот пронзающий зовущий лед.       — Мне. Пора. Не заставляй меня бить тебя по яйцам, Джерико, ты и так без руки, — выпалил он первое, что пришло в голову.       Свейн еще немного подождал, явно не ожидая, затем внезапно засмеялся, отпуская.       — Увы, она тебе так нравилась. Но считай, ты уже это сделал, — он шумно вздохнул с той же снисходительной улыбкой, словно Виктор был набедокурившим ребенком, — и не только сейчас.       Виктор сжал бумагу крепче, пряча ее от чужого взгляда, сжал трость и нахмурено развернулся.       — Кстати, твои глаза стали светлее. И появилась еще одна точка вон там, на радужке правого, — пальцем Свейн указал на свой глаз, — такая, едва заметная.       — Пока, Джерико, — закатив глаза он поспешил исчезнуть из этого треклятого коридора, до сих пор негодуя и оставаясь в подспудном азарте от всей этой ситуации.       Вдалеке послышались шаги и Виктор внутренне возблагодарил всех богов науки — ну там, прогрессии, алгоритмы, формулы «счастья» (но не успеха — над ними он любил смеяться).       — Свидимся, друг. А, профессор Карго, вы мне как раз нужны. Хочу знать, как там ваш проект с…       Продолжения Виктор не слышал, да особо и не хотел, сейчас его вдруг снова стали волновать крысиные бои. Оставалось надеяться, что Риё еще на месте и не торопится к ужину.       «Черт бы тебя побрал, Джерико. Да провались ты!»       Но проваливался пока он, ощущая как щеки по-прежнему горят.       «Его глаза тоже изменились. Но вот манеры — ничуть».