Грани нового рассвета

      — Чего ты хотел, старик?       От столь властного голоса он невольно вздрогнул. Голос — холод и сталь, — доносился из нарочито затемненной половины кабинета.       Шумный зал, где пьющие, курящие, нюхающие и танцующие были неотъемлемой частью, он оставил с радостью, чувствуя, как от смеси звуков и запахов разболелась голова, и с опаской, когда один из выбивал едва не сломал ему плечо, подтолкнув идти. Потом они спустились в подвал, — освещение там было от слова «едва», а громкие ритмы — далекий отголосок, — прошли по длинному коридору и остановились перед дверью, за которой были звуки уже иного плана.       Наконец дверь открылась, оттуда медленно вышел кто-то в рванье и полусогнуто пошкандыбал прочь. Мысленно он подумал, что сам выглядит не лучше в потрепанном плаще и грязном капюшоне, но на самом деле это была ерунда. Внутрь втолкнули его.       Кабинет, небольшой и просто обставленный, в лучших мечтах показался бы ему уютной мрачной гаванью, если б не кровь на полу. Он невольно поморщился — он был, по возможности, за чистоту.       — Потерять кровь лучше, чем достоинство.       В темноте раздался щелчок.       — Зачем искал меня, старик?       — Я? Ну, я…       — Сядь.       За ним придвинули кресло, на плечи легли сильные руки — даже если он не хотел, ему пришлось сесть.       — Теперь говори.       Он прочистил горло и с трудом удержался, чтоб не скривиться. Так унижаться, — почти ползать, подумал он с отвращением, — перед этой, кем бы она там ни была, сукой. «Но тебе не впервой, а?» — гадко шепнуло внутри. Дело было важным, жизнь, в общем, тоже, и что поделать — с неудобствами нужно мириться, меж тем Горгону он представлял себе не так. Думал, это окажется этакая прожженная жизнью матрона с кулачищами, или, в крайнем случае, томная кошечка, щекочущая жертву кинжалом. Но реальность часто отличается от грез; хоть и не видя ее, он ее ощущал: ледяной голос, резкий выговор (особенно, «р»), вуаль инкогнито и густое, как крепкий табачный дым, давящее чувство неизбежного.       «Ну, понеслась».       — Госпожа, думаю, я буду вам интересен хотя бы потому, что у меня с собой то, что может быть интересно вам, — начал он, всеми силами призывая себя расслабиться. Трус? Нет — благоразумный.       «Не слишком стелись давай», – одернул себя.       Он откинулся на спинку жесткого кресла, закинул ногу на ногу, с осторожностью вступая в игру на чужой территории, но по своим правилам.       — Ближе к делу, старик.       — Скажем так, госпожа… У меня есть это, — он потянулся рукой к карману, но руку тут же перехватили, а на плечи больно надавили — сиди смирно, пес, не рыпайся.       — Спокойно, Кэл, — хватка исчезла. — Показывай.       Длинными тонкими пальцами он извлек из кармана небольшой мешочек, развязал ленту и выудил оттуда зеленоватое, полупрозрачное драже.       — Вам это знакомо, госпожа?       — «Шуримский леденец»?       — Он самый, и иначе как дрянью я назвать это… — он фыркнул, — не могу. Хоть на рынке он появился недавно, я думал, было ясно, что «леденец» и Шурима — как книга и быдло, прошу меня простить, господа, — тут же поспешил добавить, внутренне довольный, когда позади гневно засопели. — В Шуриме и трав таких нет, действующее вещество здесь из цефалия, а эта убойная травка растет в основном на юге-юго-западе Империи. Но, судя по тому, как всем кричат обратное и как они действительно этому верят… — он развел руками.       — Они верят скорее в видения, которые следуют после: роскошные сады с журчащими ручьями, вечнозеленой травой и прочей ерундой.       — Такие тоже есть. В любом случае принятие «леденца» пагубно влияет на мозг. Как, впрочем, и любой другой наркотик.       — И ты, как праведный и чистый духом, пришел в храм неправедности рассказать мне о вреде наркоты? — В голосе была насмешка.       — Нет, госпожа, — он мотнул головой, — хотя исповедь мне самому не помешает. Нет, я пришел оказать вам услугу, назовем это так. Малыш Снайдер с этой его «конфетой» стал серьезным конкурентом, да и дерет бабки совсем не по-детски за чертовски большое количество побочек, имею лишь надежду, что сами вы не рискнули этим травиться, — он снова поморщился.       Воспоминания последних недель были еще неприятно свежи: он уже успел «обкатать» эту «Шуриму», как и успел проваляться в сказочном (правда, сказочном) забытьи сутки и день в придачу. И все бы ничего, если б через три дня его внезапно не скрутило от диких мышечных спазмов, а в голове настойчиво не долбилось «еще». Так, чуть ли не выблевывая свои кишки, он понял, что праздник продолжается, когда мозг, не получив требуемого, начал медленно воссоздавать тот райский «оазис», и то, как прекрасно ему было вдали от всех проблем и себя самого; ломка была нещадной и жесткой, и лишь потом, с трудом ее переборов, он хвалил всех богов (в которых особо-то не верил), что благодаря постоянным закалкам своего организма к различной препаратной прелести (и дряни), полная интоксикация от «леденца» прошла у него за считанные… ну да, за недели полторы. Попутно с процессом самоочищения он единственно по-волевому ставил опыты на других торчках (к чему крысы, раз есть добровольцы?) и здоровых, «чистых» индивидах, и под конец пришел к очень неутешительным выводам.       — Если вкратце, «леденец» пользуется большим спросом из-за своей дешевизны и этакой цветастой «шуримской» предыстории, вам это известно. Но зависимость от него наступает куда быстрее, я сказал бы, что дозы со второй; с первой он куда интенсивней другой наркоты начинает разрушать мозг, а при зависимости и без дозы в дальнейшем — убьет за считанные часы. Но самая главная проблема в том, что с него практически нельзя слезть — если вы не прекратили прием сразу же после первой дозы, шансов это сделать уже не будет.       — Занятно. Но мне что до того, сдохнет там какой-то торчок или нет? День, неделя — исход один, они знают, на что идут, всегда знают, будь это хоть обычный фен. — По правде говоря, с Горгоной он был согласен. — Если верить твоим словам, Малыш вскоре сам себя погубит — кто-то обнаружит что-то неладное своими еще неснаркоманеными мозгами, построит подобную логическую цепочку, и рано или поздно Малыш кончит в канаве с кишками наружу.       «Ну неужели ты правда настолько глупа?»       — Не спорю, однако все это… — он потер большой палец об указательный, — деньги. Деньги, госпожа. Ваши деньги. Время идет — деньги убывают, вы теряете преимущество. Я не гуманист, но если вовремя не притормозить Малыша, он нанесет больше вреда всем вокруг, и вашему предприятию в том числе.       — И ты предлагаешь мне просто вывести его на чистую воду?       — А почему нет? Звучит смешно, но даже зависимых не стоит грести под одну гребенку. У кого-то, как вы верно выразились, еще остались мозги, пусть и погрызенные дурью, а кто-то еще не скатился до «леденца». Чем раньше вы это сделаете, тем выгоднее будет ваше положение в будущем.       Повисло напряженное молчание. Она ждала. Он ждал.       Наконец, она спросила:       — Кто ты, старик?       «Твоя петля, дорогая».       — Всего лишь врач, — он примирительно выставил ладони. — И, тоже, знаете ли, своего рода ученый, — он глухо хохотнул куда-то в ворот.       — Скольких ты убил «леденцом»?       — Семерых, четверо до этого были «чистыми», — признался он совершенно спокойно. — Но убил их не я, их убил Малыш своим дилетантством, но, может, и намеренностью, мне почем знать.       — Свалить все на другого — как удобно.       — Но это сущая правда, отчасти вы ведь со мной согласны, так? — поинтересовался он аккуратно. Он был уверен, что несмотря на скепсис, Горгона переваривает полученную от него информацию, и, возможно, уже обдумывает как лучше разыграть эту карту в будущем.       — Если предложения по переделу наркоторговли — это все, что у тебя для меня есть, то…       — Нет! Нет-нет, не все, — он снова полез в мешочек, на этот раз с особой бережностью демонстрируя небольшую ампулу — даже в тусклом свете розовато-фиолетовая жидкость в ней искристо переливалась.       Напротив, где сидела Горгона, резко сдвинулось кресло.       — Это…       — Именно, госпожа. Мерцание.       До того проскользнувшее в стальном голосе недоверие сменило презрение, слова будто выплюнули:       — Ты и его украл?       «Что значит "и его"?». Он разрешил себе праведно возмутиться, даже нахмурился и, наоборот, резко отвел руку, прижав флакон к себе.       — Госпожа! Я — кто угодно, но не вор! Если меня обвиняют в…       — Короче.       — Скажем так, я непосредственно участвовал в его создании. Насколько мне известно, эту малютку, — он вновь поднес ампулу, — не так уж легко найти в Ноксусе, или в Демасии, особенно, если у вас нет кого-то в Зауне и в Верхнем городе. И я предположил, что здесь, скажем так, в ноксианской среде, она почти сродни мифу. Я прав, госпожа? — Он неотрывно смотрел в густую тьму перед собой, приподнял бровь, лишь слегка — не в жадном (угодническом) ожидании ответа, но и не так открыто, чтоб показаться наглым.       — Продолжай.       — Как я говорил, я предлагаю сотрудничество.       — В обмен на…?       — Убежище и работу на вас. Это все, что мне нужно, госпожа.       Повисла напряженная тишина. Он готов был поклясться, что эта стерва сейчас жадно рассматривает Мерцание, втихаря надеясь на ее близорукость. Да и эти барыги позади явно не яйца чешут, затылком он ощущал их пожирающие чудо-ампулу взгляды.       — Что ж, ученый, который создал то, за что люди готовы потом перегрызть друг другу глотки, приходит ко мне и просит убежища. И чему я удивляюсь. Наука — убийственная вещь, не так ли?       — О да, госпожа. Особенно, не в тех руках.       — Особенно, в твоих руках. От чего ты бежишь?       — Госпожа… («Сука»).       — Мне надо знать, что за змею я пригрею и как она меня укусит.       — Вы ведь Горгона, одной змеей больше, одной — меньше, — рискованно, но позволил себе иронию.       — Меньше иногда бывает лучше. Еще раз спрашиваю, старик, — ее кресло напротив снова скрипнуло, она явно теряла терпение, — от чего именно ты бежишь?       Вопрос, который он часто прокручивал в голове. Теперь он должен быть аккуратным, чтоб выдать ей ровно столько, сколько ей нужно знать, но он был готов, и начал, медленно подыскивая слова:       — Я бежал от хаоса и унижений, бежал, спасая свою жизнь. Мой дом разрушили, разнесли все в щепки, всех, кто был мне дорог, убили. Но я считаю, что мои знания еще могут быть полезны, а потому пришел к вам с надеждой, госпожа. Я прекрасно понимаю, чем рискую, ведь вполне вероятно, что после того, как я уйду, кто-то из ваших дружков, — он повернул голову, посмотрев сперва на одного амбала (Кэл?), затем на другого, — проследует за мной и не для того, чтобы любезно предложить чашечку хэрбы.       Кто-то из них позади фыркнул (Кэл?).       — Признайте, госпожа, этот вариант у вас в запасе. — Отобрать Мерцание у физически слабого не так и сложно, но сможете ли вы потом его воссоздать — вот в чем вопрос. Вряд ли у вас есть кто-то настолько талантливый и… («Глупый») самоотверженный, кто работает исключительно за идею и ради счастья других, особо не требуя чего-то взамен, иначе… Ну, иначе вы бы уже давно заправляли всей наркотрафиком, высмеяли бы мое Мерцание, назвав его «жалкой дешевкой», а меня б погнали в шею, опять-таки, в лучшем случае.       Он позволил себе легкую улыбку, пусть она снова была спрятана за слоем одежды.       — Но волков бояться и все такое прочее, так сказать. В общем, вот он я, перед вами. И смиренно весь ваш, госпожа. Разумеется, если вы считаете, что я могу быть вам полезен.       «Она согласится».       Тишина сгустилась. Он спрятал Мерцание обратно, и теперь сидел, руками вцепившись в подлокотники кресла, всем своим видом показывая, что нервничает, хотя на самом деле был спокоен и уверен.       «Она сломается».       — Кэл, — донеслось спустя, — принеси бумаги. А тебе — добро пожаловать в «Самум».       «Как два пальца».       Когда он вышел в зал, сперва его немного дезориентировал свет, который то вспыхивал, то потухал, потом снова оглушила музыка, затем перекрикивания-разговоры расслабляющегося народа, иногда ругательства, и громкие заказы бармену.       — Че, старик? Договорился? Живой, смотрю, — бармен был откровенно удивлен. Он протирал только что вымытый стакан или делал вид, что протирает — один черт елозил полотенцем по давно чистому стеклу.       — Нил, — ты ведь Нил? — впрочем, плевать, — он проигнорировал как брови мужчины сперва взмыли вверх, а затем угрожающе сошлись на переносице. — Нил, Горгона сказала, что ты здесь за жилье отвечаешь. Так вот, надо будет, чтоб мои вещи перенесли и чтоб ты кое-что потом закупил по своим каналам, устроишь, лады?       — Чиво-о?       Его схватили за грудки, наполовину перетащив через барную стойку.       — Сучий ты потрох, я всю пыль из тя выбью, дед, ты за базаром сле… — Нил зашипел, но смолк, почувствовав как острая игла, едва заметная в полутемном зале, такая крохотная и смертоносная, касается его шеи. Он смотрел прямо в мутный глаз напротив, только сейчас замечая, что второй был почти закрыт, и сам старик уже не казался таким уж старым, пусть имел явные проблемы с кожей — это, возможно, и создавало ложное впечатление. Музыка била вовсю, ритмы не смолкали, как и развлекающаяся толпа, но в ушах Нила звучало только собственное прерывистое дыхание.       Мужчина медленно разжал кулаки, а затем отпихнул «старика» от себя, словно чумного.       — Пинту стирского, Нил, за счет заведения, разумеется, — тот вкрадчиво посмеялся, собираясь уйти, но повернулся обратно: — И да, выполни все побыстрее, друг, дважды я просить не стану.