Тише

Вэй Усяню часто кажется, что всё под контролем. Любая близость начинается с его инициативы, любая провокация не остаётся незамеченной. На любую просьбу Лань Ванцзи откликается мгновенно: одаривает вниманием, пусть и специфичным; тратит любые суммы, даже баснословные, а иногда… целует пламенно, жарко, до подкашивающихся ног. И неважно, где они находятся: в постоялом дворе, в лесу или же в своих покоях в Гусу Лань. Они оба, обнажённые, стоят на кровати на коленях. Жёсткие простыни неприятно натирают кожу, а привычная обстановка — спокойный интерьер, даже идеально белое постельное бельё — нисколько не добавляет азарта. Вэй Усянь не перестаёт удивляться, насколько же поменял своё отношение к жизни: ранее, стоило лишь одной-единственной мысли проскочить об Ордене Гусу Лань, как он тут же её отгонял, не желая вспоминать совсем ни о чём. А даже в качестве шутки представить, что когда-нибудь он соберётся переехать сюда по доброй воле, казалось полным сумасшествием. Со временем всё меняется; к счастью для Вэй Усяня — в лучшую сторону. Исключительная, вечная его радость, искреннее волнение — Лань Ванцзи, красивый, холодный, на него не посмотреть иначе, кроме как с обожанием, восторгом. Только он всё ещё распаляет, горячит сознание, выводит из равновесия, не позволяет совсем заскучать. Вэй Усянь вмиг оказывается чуть ближе, берёт его лицо в свои руки, целует сразу глубоко, чувственно, с влажным звуком. Лань Ванцзи вовлекается: проявляет взрывной темперамент, кусает в ту же секунду, притягивает Вэй Усяня к себе, шарит руками по его телу собственнически, резковато. Вэй Усяня ведёт. Их губы соприкасаются красиво, даже картинно, но также — страстно. Нельзя не уловить с первого же взгляда то желание, ту необходимость утонуть друг в друге, стать ближе, что мелькают между ними. В поцелуе сливаются два разных человека, но в желании, в вожделении они столь уподобляются друг другу, что это завораживает. Вэй Усянь не выдерживает первым: подаётся бёдрами вперёд, соприкасается с чужим возбуждением, намекает столь явно, не скрываясь, что улыбка словно сама возникает на лице, и он, не в силах ей противиться, поддаётся Лань Ванцзи с ещё большим упоением, подставляется под его ладони, позволяет оставлять на себе следы, мять, сжимать, сдавливать. Вэй Усянь прямо так, в поцелуй, несдержанно стонет, когда их близость становится совсем развязной, и чувствует, как Лань Ванцзи крепче становится, как кровь его приливает к его самым важным местам. — Будь тише. Дядя возвратился. Но не успевает Вэй Усянь сделать ещё движение, коснуться совсем бесстыже, завести Лань Ванцзи окончательно, разозлить, как вмиг оказывается развёрнут в другую сторону. Спиной Вэй Усянь теперь прижимается к груди Лань Ванцзи; он слышит, как быстро бьётся его сердце, и столь привычен этот ритм, столь не сочетается он с внешним спокойствием, что хочется получить больше, заставить его разозлиться сильнее, проявить хоть немного ярости взамен обволакивающей, окутывающей нежности. Лань Ванцзи гладит его по животу, смущает своей медлительностью, осторожностью, что Вэй Усяню кажется, будто его подменили: не бывает такого, чтобы сам Ханьгуань-цзюнь, он же Лань Ванцзи, сдержался перед сильным, бешеным порывом страсти и пустился в столь… деликатные ласки. — Лань Чжань, давай уже быстрее! Я, конечно, очень рад, что ты впервые за всю жизнь решил не опрокидывать меня лицом вниз и не вдавливать в кровать со всей силы, но… может, будешь хоть немного усерднее? Я скоро усну, если не сделаешь хоть что-нибудь ещё. Лань Ванцзи вмиг следует просьбе, опускается рукой вниз по животу и касается Вэй Усяня столь резко, неожиданно, что у него голос становится выше на несколько тонов. Вэй Усянь вскидывает бёдра, стонет, просяще толкаясь в ладонь Лань Ванцзи, но тот не позволяет получить ласку столь легко: тотчас отводит руку. — Тише. — Да сколько можно? Лань Чжань, а что мне будет, если я всё-таки не сдержусь? Неужели достопочтенный Ханьгуань-цзюнь найдёт способ заставить меня замолчать? Не думаю, что ты на такое способен… Вэй Усянь издевается намеренно, улыбаясь, не пряча вызова, провокации; не ждёт ответной реакции, думает, что Лань Ванцзи промолчит, да и только. Мурашки расходятся по всему телу, и сам Вэй Усянь замирает в удивлении, ойкнув: тонкие, изящные пальцы Лань Ванцзи поднимаются выше, поглаживают его, Вэй Усяня, по губам и чуть надавливают, заставляют взять их в рот. Вэй Усянь послушно принимает их, втягивает; спиной чувствует, как сразу напрягается Лань Ванцзи, как сглатывает. Он порывается сказать хоть что-то, выразить довольство, но пальцы во рту не дают сказать и слова, а потому… впрочем, себя можно занять не только разговорами. Вэй Усянь старается изо всех сил: уверенно, словно не в первый раз этим занимается, посасывает пальцы Лань Ванцзи, обводит языком подушечки, тщательно следит за его реакцией: чем глубже он дышит, чем быстрее, безумнее бьётся его сердце, тем правильнее, тем чаще это следует повторять, только бы доставить удовольствие, только бы заставить его наконец продолжить. Стоит Лань Ванцзи продолжить ласкать Вэй Усяня свободной рукой, как сдерживаться, оставаться спокойным становится в разы сложнее: Вэй Усянь, не сдержавшись, прикусывает его за фалангу и тут же, не медля, целует в то же место, словно прося прощения. Лань Ванцзи отвечает незамедлительно: чуть вскидывает бёдра, позволяя почувствовать его желание, жар, и Вэй Усянь неосознанно втягивает его пальцы глубже, постанывает едва слышно, заводя ещё сильнее, удивляя внешним почти что умиротворением: даже не вырывается, не сопротивляется. Ещё секунда, две, и Лань Ванцзи, видимо, остаётся удовлетворён его действиями: он убирает руку, и Вэй Усяня сразу будто прорывает. Более не сдерживаясь, он выпускает словесный поток наружу, улыбаясь, звуча до ужаса мелодично и радостно: — Лань Чжань, даже не знал, что у тебя столь… интересные пристрастия, я очень… м!.. — недовольно мычит, стоит Лань Ванцзи снова оказаться неприлично близко, прижаться сзади. Договорить ему так и не дают. Влажные, бесстыдно поблёскивающие в свете свечей пальцы теперь накрывают рот Вэй Усяня, лишая возможности издать хоть звук, и он обиженно скулит, убеждаясь: его и правда почти не слышно. Вэй Усянь всегда разговаривает, и замолчать ему сложно, даже если того требует ситуация. Деля постель с Лань Ванцзи, он тем более никогда себя не сдерживал: напряжение, избыток эмоций, чувств, которые захлёстывают с необыкновенной силой, он научился сбрасывать, выкрикивая непристойности. Гораздо проще пережить наваждение, справиться с возбуждением, если переводить внимание на что-то другое, например, на разговоры, и Вэй Усянь этой идеей пользовался стабильно, не сомневаясь ни секунды. Сейчас, даже если он захочет закричать или сказать что-нибудь будоражащее, чтобы вывести Лань Ванцзи из себя, его попросту не услышат. И это… волнует, вызывает дрожь. Стоит только задуматься ненадолго, выпасть из реальности, как ощущения вмиг захлёстывают с головой: Лань Ванцзи, перестав ходить вокруг и около, опускает руку ниже вдоль живота, обхватывает ладонью, проводит по всей длине с силой, мучительно, одним только движением поднимая волну чувств. Вэй Усянь драматично пытается вырваться, сопротивляется изо всех сил, кричит прямо в руку; поняв, что не работает, исполняет последний, самый дешёвый, наверное, припасённый приём: проводит языком по всей ладони Лань Ванцзи пошло, вульгарно, заставляя его застыть на месте в удивлении. Вэй Усянь помнит, как тот отреагировал на это в прошлый раз, а потому… раззадоривается только больше. Пока Лань Ванцзи пытается побороть себя, справиться с происходящим, решить, как реагировать, Вэй Усянь облизывает чувствительную, пусть и грубоватую кожу вновь, только чуть дольше играет языком, пытается вырисовать узор, довести Лань Ванцзи простейшей лаской; напоследок он мягко, почти что нежно целует его ладонь прямо в центр, прижимается губами лёгким касанием и не успевает даже отстраниться, продумать следующий шаг… как Лань Ванцзи толкается в него в первый раз резко, бешено, выбивая из головы всякие мысли. Вэй Усянь вскрикивает и пытается скинуть его руки с себя, убежать — в продолжение их игры, конечно, — но Лань Ванцзи прижимается к нему так тесно, так сильно держит, что, сколько не пытайся, не выходит. Контроль утекает сквозь пальцы, и Вэй Усянь пока чувствует это эфемерно, слабо, но ощущение всё равно тревожит, поднимает волнение в теле, вызывает мурашки. Перед глазами рассыпаются искры, из Вэй Усяня вышибают дух остервенело, гневно, и одновременно с тем накрывают его член ладонью, сжимают у основания, чтобы затем провести вверх, и Вэй Усянь развязно стонет, расставляя ноги шире, позволяя проникать глубже, чувственнее, мучая Лань Ванцзи, доводя его до края. Тот кусает его за шею, впивается почти до боли, наращивая темп, и оттого не лучше: голова кружится, и в покоях становится невыносимо жарко. Их с Лань Ванцзи дуэт разрушителен, «вредоносен», как сказал бы Лань Цижэнь, но чувственен — и с этим не поспоришь. Сколько бы не шло споров, со скольким количеством пересудов, слухов, бестолковых выдумок они бы не встретились, никому даже в голову не приходит сказать о том, что легендарные Старейшина Илин и Ханьгуань-цзюнь друг друга не любят; да, любовью необыкновенной, патологической, поражающей своей силой, но любят. Бесконечно и бесповоротно. Сколь бы грубо Лань Ванцзи его не брал, сколь долго бы не отплачивал за поддразнивания, провокации, Вэй Усянь всегда уверен в одном: его слышат. Он может препираться с Лань Ванцзи в шутку, может кричать «Ханьгуань-цзюнь, немедленно остановись, как тебе только не стыдно!» только чтобы раззадорить, но… стоит ему подумать о том, чтобы прекратить, лишиться желания всего-то на мгновение, как… всё обязательно прекратится. Лань Ванцзи его слушает и слышит, любит до безумия, до открытия самых спрятанных, сокровенных черт своей души, до самых потаённых желаний, и у Вэй Усяня сердце готово выпрыгнуть из груди от осознания этого, от одной только мысли о том, что всё здесь — ради него самого, как бы он не отпирался и не вопил, делая вид, что ничего «подобного» не желает. Он возвращается в реальность с очередным скулежом: Лань Ванцзи проникает в него особенно глубоко, чуть задерживается внутри, и Вэй Усянь неосознанно жмурится, продлевает касание, пытается насадиться сам, откидывает голову на плечо Лань Ванцзи. Слышит, как у него бьётся сердце: быстро-быстро, фривольно, вскачь. Обычно у них всё резче, грубее, и Вэй Усяню куда больнее с непривычки, с заполненности, но… сейчас чувства и мысли, до которых ему обычно нет дела, переполняют, доводят до края куда явственнее, быстрее. Ему очень хочется поцеловать Лань Ванцзи, хочется прижать его к себе со всей силы, обнять почти яростно, расцарапать ему спину в избытке эмоций, душевном порыве, но положение настолько неудобное, настолько… не поддающееся его контролю, что Вэй Усянь хнычет прямо так, ему в руку, и Лань Ванцзи только твердеет внутри, становится крепче. Вэй Усянь сразу вспоминает, что ему нравится и как на него повлиять проще всего, а потому совсем в стенаниях, криках, попытках вздохнуть не сдерживается, позволяет Лань Ванцзи прочувствовать, как вибрирует горло, как Вэй Усяню плохо и тяжело, как он хочет побыстрее сбросить напряжение, утонуть в неге, расслабиться. Вот только… у Лань Ванцзи совсем другие планы. Он пережимает его, Вэй Усяня, у основания, не позволяет закончить так рано, и от этого так плохо, так хорошо одновременно, что дышать не получается, держать себя в руках — тоже; он откидывается назад, на грудь Лань Ванцзи, отдаётся его воле, подчиняется ему всецело, жмурится, но разрядка не наступает, как бы сильно он того не желал. Ощущение контроля ситуации, ранее призрачное, но всё-таки реальное, теряется вмиг, стирается, исчезает под чужими руками, так жестоко, сурово лишающими его спокойствия. Вэй Усянь пытается вскрикнуть, выплеснуть избыток эмоций, сбавить напряжение, но звук упрямо глушится ладонью Лань Ванцзи, не выходит за её пределы, и от этого отчаяние накрывает с головой, возбуждение совсем не отпускает, только болезненно растёт, мешая, путая мысли в голове. Низ живота стягивает до боли, до головокружения, и яркие вспышки удовольствия с новыми, натужными толчками только ближе к краю подталкивают, не позволяют расслабиться, заставляют Вэй Усяня пытаться приподняться на ногах, свести их, но Лань Ванцзи держит его непреклонно, устойчиво, не позволяет отстраниться ни на цунь, и оттого только хуже, только тяжелее оставаться в сознании, справляться с потоками наслаждения. Лань Ванцзи дышит тяжело, от него исходит сильное, ощутимое тепло, и он впивается Вэй Усяню в шею, кусает больно, сжимает зубы, и Вэй Усянь снова вскрикивает, не сдерживая себя, но звук снова глушится, и в обиде, от жалости к самому себе не застонать не получается; он хнычет, запрокидывает голову, сдаётся: настолько уж Лань Ванцзи упорен, настолько отпустить его не хочет, не желает разжать кулак, позволить жару разлиться по телу, позволить Вэй Усяню вскрикнуть в последний раз. Лань Ванцзи толкается снова и снова, проникает грубо, развязно, не убирает руку со рта Вэй Усяня, только напрягается сильнее сам; Вэй Усянь жмурится до боли в глазах, до искр, и — чувствует, как ладонь, строго, неумолимо сжимающая его, не дающая закончить, наконец расслабляется, проходится по всей длине, лаская куда спокойнее. Вэй Усянь хватается за руку Лань Ванцзи в нужде, в надежде, не позволяя отстраниться, и накрывает его кисть своей, направляет, просит почти вслух, почти явно, и его слышат, а потому… не останавливаются. Лань Ванцзи прижимает его к себе, кусает снова, только теперь за плечо, и Вэй Усянь кричит со всей силы, хочет умолять, просить о пощаде, и его голос, пусть и приглушённый, разливается по комнате, явно выходит за её пределы; он вздрагивает в последний раз, опускается прямо на Лань Ванцзи с рваным вздохом, ноги расставляет ещё шире и заканчивает вместе с ним так ярко, так ощутимо, что пачкает живот и простыни; снова запрокидывает голову, обессилев, и удерживается на ногах только благодаря его, Лань Ванцзи, сильным рукам. Они стоят так ещё немного: Вэй Усяню нужно время, чтобы успокоить дыхание, прийти в себя, и Лань Ванцзи его придерживает, прижимает к своей груди, и от его силы, от того, насколько легко он это делает, улыбку сдержать не получается. Вэй Усянь ждёт ещё пару секунд, пока румянец сойдёт с лица, пока биение сердца чуть замедлится, делает пару глубоких вдохов, прежде чем взорваться с громкими жалобами. Ему тепло, приятно, казалось бы, даже не к чему придраться, но рот больше не зажимает чужая рука, а значит, молчать не выйдет, даже если сильно постараться: — Лань Чжань, даже не думай в следующий раз такое учинять! Да я! чуть! не! задохнулся! — по одному слову выпаливает Вэй Усянь, чувствуя, что завёлся. Злость поднимается к груди, разгорается ярким пламенем, и эмоции наконец можно выразить словами, которые дойдут до собеседника, а потому он продолжает, наконец ощущая себя в своей стихии: — Ещё бы немного, и ты свернул бы мне шею! У меня наверняка следы остались, это же надо так! — и Вэй Усянь подскакивает с места, проходит полкомнаты, вглядывается в отражение в зеркале; разворачивается к Лань Ванцзи, пальцем указывая на своё лицо: — Вот видишь, остались! И как я только покажусь потом остальным, что подумают твои ученики? В его словах нет ни капли искренности, и напускное возмущение так и выходит на выдохе, на восклицаниях, но… Лань Ванцзи поднимает тёплый, спокойный взгляд и соглашается слишком просто: — …Хорошо. Я понял. — Нет, Ханьгуань-цзюнь, ты совсем ничего не понял! Ты, конечно, можешь и дальше так делать, я, в общем-то, не против, но это же надо так! Это же жестоко! Полная вседозволенность! беспорядок! Как тебе только не стыдно!.. Лань Чжань, а ну слезь с меня, я не договорил!..