the blizzard.

      Месяц блестит надо мной.       Я, сгибаясь пополам от усталости и жгучего мороза, едва перебираю ногами. На мне жалкий клочок ткани, что я забрала из шкафа в самый последний момент, и тканевые угги. Скудно и совсем не греет.       Я не уверена, но на улице уже, должно быть, не менее двух ночи. Сбоку от дороги мелькают редкие фонари, практически не освещая путь; снег падает крупными хлопьями. Холодно.       Мой путь лежит вперёд по трассе. Я сбежала от своих родителей-придурков, которые хотели продать меня в какое-то грёбаное рабство за очередную выпивку, и уже, кажется, начинаю жалеть об этом. На мне всего лишь сорочка, куртка и шарф, однако зимняя ночь ощущается сурово — я промёрзла до костей.       Деньги, спрятанные в кармане, жгут мою руку. Я уставшая, злая и расстроенная, и всё, чего мне хочется, — добраться до ближайшей бензоколонки и купить себе еды. Возможно, владельцы какой-нибудь забегаловки даже разрешат мне поспать у них в подсобке до утра. По крайней мере до того, как на улице не станет чуть теплее.       Ночи в Анкоридже никогда не бывают тёплыми, но именно зимой они — верная смерть. Из моего носа текут сопли, и я поспешно вытираю их, собирая застывшие дорожки слёз с лица. Отец преследовал меня на своей старой ржавой машине, наверное, около десяти минут, пока я не решилась спрятаться в мусорном баке около леса. Мне повезло, что я живу рядом с парком, иначе не знаю, как бы выжила. Уверена, после такого родители бы меня сразу убили.       Позади, примерно в нескольких футах, я слышу двигатель автомобиля, а после замечаю яркий свет от фар. Я поворачиваю голову и на мгновение зажмуриваюсь. Кто здесь ездит зимней ночью? Глупцы.       Я не придаю значение машине, а зря. Через несколько секунд она нагоняет меня и плавно останавливается в нескольких дюймах. Я на мгновение замираю, удивлённо смотря на чёрную машину, однако смутная тревога заставляет меня начать быстрее перебирать ногами. Не важно, как сильно я замёрзла — жизнь в бедном районе научила меня всему, чего можно ночью на улице ожидать от людей.       — Эй! — мужской голос разрезает холодный воздух, и я сильнее кутаюсь в куртку. — Что ты делаешь в такую погоду на улице? Здесь поблизости живёт стая волков. Не боишься, что они тебя разорвут?       Его слова останавливают меня.       Я замираю, и через несколько секунд машина вновь подъезжает ко мне. Из окна на меня смотрит мужчина, что, похоже, возрастом примерно с моего отца. Старый.       — Это правд-да? — мой голос тонкий и тихий.       Я прокашливаюсь несколько раз и вновь тру покрасневший нос. Я сейчас умру от холода.       Мужчина усмехается. Я не могу полностью разглядеть его лицо из-за недостатка света, но у него красивая челюсть. Пухлые губы.       — Правда. Тебе сколько лет, малышка?       Я хмурюсь. Ненавижу, когда меня называют так.       — Семнад-дцать, — мои зубы стучат друг о друга, и это невозможно не заметить.       Я краснею, когда его губы искривляются.       — Садись в машину, если не хочешь замёрзнуть насмерть или стать завтраком для волков.       Его слова звучат грубо и угрожающе, однако он прав: с таким морозом и скудной одеждой я не продержусь больше двух часов. Утром меня найдут мёртвой где-нибудь на обочине дороги, а затем...       — Нет, спасибо.       Я мило улыбаюсь ему, насколько позволяет моё онемевшее лицо, и возобновляю шаг. Он молчит, и это напрягает. Я стараюсь не оборачиваться, чтобы не дать ему ложную надежду, пока до меня не доносится его приглушённый голос.       — Садись.       Мурашки, но не от холода, пробегают по моему телу. Я поворачиваюсь и вижу мужчину перед собой. Он смотрит прямо на меня немигающим взглядом, и свет отбрасывает тени на его лицо, делая его уродливым.       Он делает шаг ближе, но даже так, с нагоняющим меня инстинктом к бегству, я стою на месте и смотрю на него широко раскрытыми глазами. Что со мной, чёрт возьми, происходит? Мои коленки начинают трястись, когда мужчина оказывается прямо передо мной. Он возвышается надо мной, и от этого мой живот сводит противной судорогой.       — Я не обижу тебя, дорогая, — его голос мягкий, будто он пытается успокоить меня, однако ответной эмоции я не вижу в его тёмных глазах. Они блестят, испытующе глядя на меня. — Просто хочу помочь тебе.       Моя нижняя губа дёргается, и на мгновение мне кажется, что я готова согласиться на всё на свете. Что-то не так. Я делаю осторожный шаг вперёд, игнорируя предостерегающий голос внутри, но затем начинаю идти уже более уверенно. Он улыбается мне и касается широкой ладонью спины, подводя к машине.       Я шмыгаю носом. Если он окажется маньяком, я сбегу. Это не так уж сложно.       Внутри оказывается тепло. Он плавно трогается, как только я застёгиваю ремень безопасности со второго раза. Мои пальцы почти не гнутся, и я пытаюсь растереть свои онемевшие руки, пока он болтает.       — Как тебя зовут, дорогая?       — Г-гермиона, — тихо произношу я, пока мои внутренности скручиваются от холода.       — Гермиона... Я всё ещё удивлён, Гермиона. Что такая маленькая девочка, как ты, делает на шоссе в три часа ночи?       — Чт-то зд-десь д-делаете вы?       Мой ответ смешит его. Я перевожу взгляд на его огромные руки, обхватывающие руль, и сглатываю. Мужчина, на самом деле, кажется огромным. Неестественно.       Он поворачивается ко мне. У него холодные глаза миндалевидной формы и волнистые волосы, выглядящие ухоженными. Я машинально касаюсь своих замёрзших локонов и откидываю их за спину.       — Тебя выгнали родители? — мягко спрашивает он, включив радио. — Думаю, справедливым будет звучать то, что обычный подросток не будет гулять ночью возле леса.       Популярная песня тихо начинает играть в салоне, и я заставляю себя слегка расслабиться. Всё в его машине кожаное, и он вкусно пахнет. Я не разбираюсь в запахах, но, кажется, это ментол. Возможно, он курит.       — Я... сбежала.       Боковым зрением я ловлю его взгляд на себе.       — Как вас зовут, сэр?       — Том Риддл.       Я сжимаю руку в другой и смотрю на свои покрасневшие коленки. Они мокрые от снега.       — Откуда вы знаете, что рядом с дорогой есть стая? В школе нам рассказывали, что они чаще всего обитают за пределами...       — Это так, — незамедлительно соглашается мистер Риддл. — Я живу бок о бок с природой всю свою жизнь, поэтому хорошо знаю здешние леса.       — М-м, — я мычу и пытаюсь убрать грязь из-под ногтей. Из-за отца мне пришлось слиться с мусором. Иронично. — Почему вы живёте не в городе? Там довольно мило.       Бред.       — Не люблю излишний шум. Моя семья поколениями жила в лесах Анкориджа, и я не вижу смысла отбиваться от стаи.       Я округляю глаза от удивления, но затем вспоминаю слова миссис Макгонагалл: Леса и горы Анкориджа испещрены отголосками древних племён. Если вы когда-нибудь зайдёте в лес глубже, чем на несколько миль, то можете встретить некоторые из них. Но будьте осторожны: не все люди, живущие по старым условиям, могут быть дружелюбны с вами.       Эта мысль посылает холодок по моему телу. Я никогда прежде не встречала никакие племена в лесу, о которых говорила учительница в прошлом году, но почему-то сейчас её слова начинают обретать для меня высокий смысл. Может, он имел в виду именно это?       Мистер Риддл поворачивает ко мне голову, когда я долго не отвечаю, а после улыбается. В животе расцветает странное чувство.       — Куда вы меня везёте?       Мои слова, должно быть, звучат очень глупо. Только сейчас я начинаю осознавать, что села в машину к мужчине, который везёт меня чёрт пойми куда. Чувствуя мгновенное напряжение во всём теле, я стараюсь как можно более незаметно коснуться рукой дверцы машины. Пульс бьётся слишком быстро. Что за чёрт? Обычно я не такая восприимчивая, чтобы сесть к первому встречному!       — Домой, детка.       Я втягиваю густой воздух в лёгкие, морщась от чуть сладковатого запаха. Раньше его не было здесь.       — ...К вам?       Мужчина вновь смеётся, на этот раз более злобно, чем тогда. Либо, может, я начинаю сходить с ума от страха, стремительно пожирающего мои внутренности. Руки начинают дрожать, а в животе образовываться зияющая дыра.       — Очевидно, что не к тебе, — грубо отвечает он, всё ещё ухмыляясь. В темноте профиль его лица выглядят зловеще. — Тебе не о чем волноваться, Гермиона. Я хорошо позабочусь о тебе.       И тут мои инстинкты заставляют меня бежать.       Я так быстро, как только могу в такой ситуации, расстёгиваю ремень и касаюсь пальцами холодной ручки, однако ничего не происходит. Моё лицо сразу же падает. Я неистово дёргаю её на себя, и через некоторое время мне начинает казаться, что вот-вот она вырвется с корнем.       — Я же сказал, Гермиона: тебе не о чем волноваться, — его голос кажется напряжённым. Моё желание убежать начинает его злить. — Сядь ровно на свою маленькую задницу и не мешай мне ехать.       — Ты!.. — я в ужасе округляю глаза, прижавшись спиной к дверце, будто это спасёт меня от монстра. Его профиль и массивное тело расплываются, и у меня возникает ощущение, будто я сейчас усну. — Выпусти меня отсюда! Я... Мне даже нет восемнадцати! Я ничего не смогу дать тебе!       Он сухо кивает и поворачивает вправо. Я цепляюсь взглядом за окружение и замечаю небольшой дом в нескольких футах от дороги. Боже... он собирается убить меня. Изнасиловать и убить.       Холод ползёт по мне, как страх, который я не в силах контролировать.       — Разве? — он злобно усмехается и через несколько секунд паркуется около дома. Месяц смотрит на меня из окна, будто насмехаясь. — Ты многого не знаешь о силе природы, дорогая.       Я задыхаюсь. Его взгляд обращается ко мне, мрачный и холодный, как зимняя ночь за окном. Я чувствую, как мои конечности сводит судорогой, а лёгкие наполняются новым приливом странного запаха. Нет... Не может быть...       — Гермиона, — его голос становится низким, будто ему наскучил этот разговор. Я изо всех сил прижимаюсь спиной к дверце и сдавленно стону, когда моя голова ударяется о стекло. — Не убегай от этого. Я понимаю твои чувства: ты удивлена... шокирована тем, что с тобой происходит, но я хочу помочь. Искренне помочь. Поверь, малышка, я слишком редко это делаю.       Я ощущаю слезы, стекающие по моему лицу. Сладкий запах, который, как я уже поняла, исходит от Тома, медленно пробивается через дымку внутри меня и успокаивает. Я резко отворачиваюсь, когда его большая и шершавая рука касается моей щеки, однако он силой притягивает меня к себе. Его губы прижимаются к моим буквально на несколько секунд, оставляя за собой вкус соли во рту от слёз, прежде чем Том отстраняется.       — Пора домой, дорогая.

×××

      Внутри ещё теплее, чем в машине, и повсюду, буквально повсюду его запах.       Я корчусь в его сильных руках, когда он несёт меня наверх, однако силы постепенно иссякают. Это похоже на то, когда мой отец поил меня виски и заставлял раздеваться перед взрослыми мужчинами: конечности налиты свинцом, оттягивающим назад, к кровати, а в животе растёт яркое ощущение ужаса. Риддл бормочет мне всякие грязные глупости, половину которых я не могу перевести на английский, пока я пускаю слюни на его белую рубашку.       Том Риддл не отпустит меня. Я начинаю рыдать от осознания этого факта и невольно сильнее обвиваю слабыми ногами его туловище. Одна часть меня непривычно ноет, отзываясь на его сладкий аромат и ощущение грубых рук на коже зудом по всему телу, а другая — хватает ртом воздух от беспомощности. Я не выживу. Если он, блять, захочет изнасиловать меня, я умру от потери крови на его же грёбаной кровати.       — Тише, детка, — он ласково успокаивает меня, медленно поднимаясь вверх по лестнице. Его широкая рука обхватывает мой затылок, осторожно поддерживая его. — Тише...       — Нет... — я смотрю мутными глазами на то, как первый этаж постепенно исчезает из поля моего зрения, растворяясь во тьме. — Не надо...       — Что не надо, малышка?       Я сжимаю тонкими пальцами его рубашку, впиваясь ногтями в кожу. Пусть ублюдку будет больно.       Но это, кажется, его совсем не трогает. Мы оказываемся на втором этаже сразу после моих слов, и я краем глаза улавливаю дверь, чей цвет выбивается из остальной гаммы. Она зелёная. У меня возникает нехорошее чувство, когда я смотрю на неё.       — Том... Не надо, сэр... Пожалуйста.       Том усмехается и открывает дверь, прежде чем заходит. Включается свет. Это оказывается спальня. Моё зрение слишком мутное, чтобы рассмотреть её побольше — возможно, если у меня получится сбежать отсюда, я могла бы описать дом копам. По крайней мере, надежда всё ещё теплится во мне, хоть теперь она затянута плотной дымкой какой-то первобытной нужды.       Я прислушаюсь к себе. Сложно сказать, чего мне действительно сейчас хочется, но мои глаза слипаются. Возможно, он незаметно накачал меня наркотиками или что-то вроде того, иначе по-другому я не могу объяснить эту восприимчивость к странному запаху, исходящему от каждой его вещи.       Том осторожно кладёт меня на кровать, в мягкости которой я сразу растворяюсь. Мои стоны нарушают тишину — подушки вкусно пахнут. Вновь.       — Не убегай от своего предназначения, малышка.       Я сонно смотрю на него, пока он снимает с меня верхнюю одежду и обувь. Сложно концентрироваться на каком-то одном объекте, когда я настолько дезориентирована, но я пытаюсь изо всех сил. Я вижу деревянный потолок и такие же стены, на которых висят серые грамоты, а справа от нас — окно. Кажется, он какой-то доктор.       — Я... — голос хриплый, когда я пытаюсь говорить. Мой взгляд застывает на его белой рубашке, которая, кажется, сейчас разорвётся от натиска мышц под ней. Я морщусь и корчусь на кровати. — Мне надо домой...       — Нет.       Его голос холодный.       Я смотрю на то, как он начинает расстёгивать пуговицы на своей рубашке, и ужас ударяет меня.       — Твои родители — ублюдки, — он говорит мне это, будто знает всей правды. Я не пытаюсь его остановить, потому что сил говорить почти не осталось. — Я правильно понимаю, что они были либо наркоманами, либо алкоголиками? Это, на деле, даже сути не меняет.       — Но...       — Ты сбежала, Гермиона, — он рычит, прижимая мои руки к кровати за запястья, и я смотрю в его лицо, нависшее надо мной. Я хнычу от боли, совсем не ожидая, что его хватка будет буквально стальной. Что он такое? — Сбежала от них ко мне. Будь хорошей девочкой и прими свою судьбу, Гермиона.       О чём он говорит? С каждой минутой мне становится всё труднее уловить смысл его слов, и под конец предложения я чувствую, что начинаю засыпать. Мои веки опускаются, больше не в силах держаться открытыми.       — Отдохни, моя девочка, — его ладонь проводит по моему лицу, и я чувствую, как меня укрывают пуховым одеялом. — Отдохни перед тем, как мы начнём.       Я засыпаю прежде, чем слышу, как он уходит, не закрыв за собой дверь.