Gloomy Sunday

Gloomy is sunday

With shadows I spend it all

My heart and I have

Decided to end it all

Soon there'll be candles

And prayers that are sad

I know, let them not weep

Let them know

That I'm glad to go

      Ему уже случалось открывать глаза в другом веке, совершенно отличном от того, в котором он пребывал ранее. Были запахи старые, но нереальные, звуки доносились знакомые, но совершенно чужие. Белые стены, мягкая постель, миловидная, но неприкрыто напуганная медсестра.       Но домом не веяло.       Один взмах ресниц отделял его от всего, что имело значение раньше.       Взмах — и он последний на земле, кто помнит великую депрессию, будучи человеком, пережившим все: голод, безработицу, болезни и объединявшее всех в общем отчаянии горе. Далее была Вторая мировая, сравнявшая с землей города, похоронившая миллионы людей, непрекословная и суровая.       Все осталось позади, и Роджерс с трудом привыкал к новой неприветливой реальности, чураясь всего, что она настойчиво пыталась ему навязать. Человечество стремительно развивалось, ступало семимильными шагами, исследовало новые горизонты, забывало о старом, оставляя прошлое гнить и впадать в забытье. Пластинки сменились плеерами, саксофоны — эффектами на современных музыкальных инструментах, книги, несущие в себе историю, впали в спячку в тени своих библиотек, уныло подсматривая за пришедшим к власти обществом потребления.       Двадцать первый век не давал спокойно вздохнуть. Все менялось, превращая вчера в далеко позабытое прошлое, и те немногие, кто умудрялся выживать в высоких каменных джунглях и не сходить с ума — пятились по углам, закутываясь в свое одиночество, как в кокон.       Роджерсу повезло. Вопреки его ожиданиям и страхам двадцать первый век был насыщен событиями, способными заполнить ноющее в груди одиночество. Новый мир бросал в самую гущу, не давая времени оклематься, осознать происходящее вокруг, «беги или сдохни», и это напоминало Роджерсу сороковые.       Стив отчаянно воевал за свой собственный рассудок, прикрываясь волей, парируя терпением, перематывая раны надеждой, а по вечерам, оказываясь в одиночестве, не чокаясь, выпивал воспоминания о прошлом.       И судьба бывает щедрой, жалостливой. В какой-то момент она стала непривычно сопереживающей и с высоты своего могущества вернула Стиву то, о чем думать было больнее, чем говорить. То, что успело притихнуть в душе, спрятаться за скрипящий платяной шкаф, не издавая ни звука. То, что не подкреплялось изо дня в день знакомым, насмешливым голосом и глупыми подколками. Нечто забытое, оставшееся глубоко внутри криво затянувшимся шрамом, отдаленно звучащим губной гармошкой и призрачно пахнущий бриолином.       Баки.       Судьба мерзко смеялась, одарив одного из своих детей даром. Даром противоречивым, тяжелым, ставшим впоследствии неподъемным грузом для Стива. Истекающим кровью и падавшим в горах снегопадом. Даром, который был способен повергнуть неуязвимого народного идола.       И он поверг. Сломал, ударил по лицу пощечиной, заставив бруклинского сопляка проснуться, чтобы в непонимании выпучить глаза, несдержанно раздувая ноздри.       «Лишайся рассудка, маленький человек, вспомни, чтобы забыть».       И Роджерс сражался. Заглушал крики в своей голове воплями врагов, звоном щита и какофонией голосов своей новой команды. Новые «Ревущие коммандос», в которых новоявленные герои сами решали, кто коммандос, а кто ревущий. Хотя, по правде говоря, ревели все, каждый о своей судьбе. Беззвучно.       И Стив ревел громче всех, выплескивая в тишине все, что не осталось во льдах, все, что не успело отстучать в ритме танца и все, что не было высказано перед падением в морозное ущелье.       Потом был Танос, и большее значение приобрело будущее. Все соединились в траурном танце, синхронно меняя позиции, подталкивая друг друга в спины, кружа по разверзнутой земле и склоняясь над ней под конец в финальном прощании.       Второй дар Судьбы оказался технологией, средством, способным изменить прошлое. Тем, что красноречиво указывало на то, что она хочет уйти на покой. Судьба позволила выбирать Роджерсу чем станет его второй подарок, и Стив выбрал.       Стив вновь выбрал сороковые, так, как выбирал всегда. Выбрал джаз, неторопливые автомобили, Бруклин и объятия самой прекрасной женщины на свете. Выбрал танец длиной почти в восемь десятков лет, каштановые кудри, алую улыбку и молчаливые рассветы.       И выбор этот оказался самым простым из всех, что ему доводилось принимать.       Любовь весила, словно пушинка, но горела ярким пламенем, отражаясь на звездно-полосатом щите, ныне принадлежащим другому, новому хозяину, будущему Америки.       ***       Под конец своей жизни Роджерс улыбался солнечным лучам, бьющим сквозь приоткрытые окна на старческое, покрытое морщинами лицо, вдыхал рассветный воздух и считал, что он самый счастливый на свете человек.       Пегги спала в их постели, пушистый любимец посапывал на лежанке в углу, по выходным звонили дети, а каждую ночь с фотопортрета на рабочем столе ему улыбался молодой Баки, напоминая о единственном упущенном периоде времени.       Стив улыбался в ответ, держал фотографию в руке, грузно вздыхал и медленной поступью направлялся к постели, чтобы провалиться в продолжительный сон, согреваясь в объятиях ни капельки не постаревшей за годы жены.       И вновь был невесомый взмах ресниц, с прощальным вздохом перенесший его на многие годы назад.       Но на этот раз навсегда.       ***       Кто знает, что ждет человека по ту сторону? В месте, где нет прошлого, настоящего и будущего. Нет боли и страха, нет обязательств и предназначений. Где есть лишь пустота и ничего не имеет значения. Умные мира сего гадают, еретики верят, герои боятся, а мученики находят блаженный покой.       Стив не боялся и не верил. Ступал по длинному темному коридору, улавливая знакомые, трепетные звуки, всматривался в оранжевый свет, льющийся по полу, за которым были видны лишь тени, с каждым шагом приобретающие очертания забытого.       И Стив переступил порог, оставляя в коридоре за собой все, что являлось Капитаном Америкой. Пахло масляными красками и новым холстом, дубово-спиртовыми нотками, осенью и солеными слезами.       Друг о друга звенели бокалы, трещала старая пластинка и надрывный молебный голос Леди Дэй, льющийся в воздухе подобно горькой карамели. И подметала метла, дул легкий ветер, и рвущиеся в меланхоличный танец пальцы постукивали о наполированную поверхность стола. Одного из многих, с горящей свечой и одинокой розой. И взмывались в воздух подолы пышных горошистых платьев, легко постукивали каблуки, и Стив снова был маленьким, но смелым.       Он шел к звукам, тянулся к запахам, глаза горели огнем, и ноги сами вели его в нужном направлении, тянули в интимную, родную обстановку.       Помолодевший Старк и лучезарная Наташа слились в скорбных объятиях, улыбаясь в пустоту, глаза были преисполнены успокоением и пеленой сдержанных, не выплеснутых слез. Тони был галантен, а Наташа прекрасна, они плыли над полом, сжимали пальцами расслабленные плечи и тонкую талию, говорили без слов, приветствуя гостя своим медленным танцем.       Они синхронно кивнули, замерли на миг, а потом рвано закружили перед глазами, скрываясь за пестрой юбкой и лакированными черными туфлями. Кружили между столами, и пламя свечей тянулось за ними, будто желало дотронуться, и Стив смотрел понимающе и долго, чувствуя теплоту от долгожданной встречи с любимыми.       И был смешок за спиной, и маленький Стив медлил, не верил, пытался успокоить разбушевавшееся сердце, а в воздухе вновь пахло морозом и порохом.       Баки сидел на барной стойке расслабленно, так, как умел только он. Игриво улыбался и был прекрасен не меньше, чем забывшаяся в танце пара. Язык слизнул пивную пену с губы, а волосы вновь были уложены и опрятны, нога отстукивала медленный ритм, и все было как прежде.       Вот вместо приветствия прозвучала первая, нелепая шутка. Вздернулся подбородок с крохотной ямочкой, вернувшиеся к жизни пальцы почесали начинавшую пробиваться щетину, а голубые глаза были единственным напоминанием о черте между Бруклинскими солнечными днями и несущимся на полной скорости в горах грузовым поездом.       Баки спрыгнул с барной стойки, выпрямился перед бруклинским мальчишкой. Горделиво вздохнул.       Молчал. Ждал. Позволял Стиву опомниться, прийти в себя, терпеливо давал время на то, чтобы молодой щуплый парнишка вновь научился дышать. Чтобы поверил.       И заливисто рассмеялся, когда его с легкостью снесло крохотное тело, больно припечатывая к барной стойке. Все еще не произносил ни слова, пока дрожащий Стив ощупывал здоровую, не металлическую руку, запускал костлявые пальцы в идеально уложенную смоляную прическу.       Недовольно фыркал, потому что сержант Джеймс Бьюкенен Барнс не был бы собой, если бы притворно не искривил губу, снисходительно дернув самым ее уголком. И молчал, не комментировал, когда Стив приподнялся на носочках, чтобы дотянуться до своего защитника, лучшего друга.       Вырвался судорожный вздох, а разгоряченные лбы встретились в сдержанном прикосновении. Горели губы, и душа рвалась к той, что напротив, протягивала бледные пальцы, хотела сжать и никогда не отпускать.       Разбиватель сердец, невольник женского обаяния, самую малость растерянный, но все же не сумевший сдержать удивления. И тихое, сорвавшееся с губ «Вот и встретились».       Сменялись песни на пластинке, Леди Дэй терзала очнувшиеся от долгого сна чувства, впиваясь своими тягучими интонациями в бешено колотящиеся сердца.       Потух свет, и опустевший бар погрузился в полумрак, только свечи продолжали гореть, наполняя теплотой души людей, воссоединившихся вновь.       — Ты не должен быть здесь, ты живой, — губы дрожали, подбирали слова, захлопывались и вновь раскрывались.       — Воспоминания не умирают, Стив. Долгожители, совсем как ты. Они пережили тебя, — выдохнул Баки, нехотя отстраняясь, вновь запрыгивая на барную стойку, становясь ее частью.       — Я снова слабый, уже и забыл каково это.       — Никогда ты не был слабым, мелкий, — тепло отозвался Баки, а в руке вновь оказалась запотевшая кружка. — Твоим упрямством можно было поля вспахивать.       — Судьба решила иначе.       Взгляд потух, заполняя радужку болезненными воспоминаниями, и скривилось лицо, отражая все, о чем тосковало сердце.       — Ты справился. Прожил долгую счастливую жизнь. Пожалуй, я даже немного тебе завидую.       — Но ты жив! Ты цел и живешь.       — Не я. Больше нет. Джеймс Барнс погиб в горах прежде, чем успел сбежать с каким-нибудь джазовым оркестром и обрюхатить чью-нибудь женушку.       — Да никуда бы ты не сбежал, — тепло улыбнулся Стив, а уверенность начала медленно возвращаться, изо всех сил стараясь наполнить собой того, кто еще не оброс мышцами и всеобщим обожанием.       — И то верно.       Твердая ладонь нежно взлохматила светлые волосы, разливая в груди Стива глубокое медовое море.       И больше не колол мороз в глазах, угольные ресницы Баки прикрывали Стива от стужи, становясь на защиту. Согревая.       Наташа и Тони припали к стойке, расслабленно дыша, расплываясь перед глазами. Старк снова шутил, но не было раздражения, Наташа тепло гладила Стива по щеке, улыбаясь по-матерински, принуждая тело размякнуть, а глаза — блаженно закрыться.       Звучала очередная песня, Баки с Тони горячо спорили, пили пиво, стирали пену с губ, а Стив стоял, сонно качался, позволяя нежной женской ладони ощупывать его лицо. Пальцы изучающе блуждали по коже, от низкого женского смеха покрывались мурашками руки, а он все стоял, не находя в себе сил открыть глаза и поверить.       Внезапно все затихло, и Стиву пришлось, нехотя и настороженно поднять веки, чтобы в очередной раз за вечер удивленно вздохнуть.       Больше не горели свечи, не плясали тени, Наташа и Тони пропали из виду, будто бы их никогда и не было, а одинокий прожектор бил лучом в крохотную сцену. В самой ее середине стоял высокий барный стул, а на нем — Баки, поставленная на перекладину нога и губная гармошка в руке.       Серьезный задумчивый взгляд над ней, направленный лишь на одного замершего в тени человека. Губы вздохнули, припали к гармошке, разнося по всему помещению горестную, но самую родную и до боли знакомую серенаду.       Серенаду о преданности и бесстрашии, о прошлом и будущем, прожитом и былом. О любви и нежности, объединяющих бьющиеся во мраке сердца. Те, что воссоединились спустя десятилетия.       И звучала мелодия детством, молодостью. Звучала сырыми комнатушками, голодными желудками и одной лепешкой на двоих в качестве ужина. Звучала касторовым маслом, холодными весенними лужами, первой дракой и кровавой нитью, ведущей их сквозь века.       Звучала расставанием и скорбью. Выпитыми литрами алкоголя, сорванной глоткой, душераздирающим отчаянием. Долгими годами в беспросветной тьме, бессонными ночами и ледяными скалами.       Звучала замирающим сердцем при виде позабытого, родного лица и серебряной руки, с алым пламенем на ней, звучала глубоким озером и невысказанными словами. Протянутыми в пустоту руками, не случившимися объятиями, замерзающими губами и отсутствием тепла на долгие непроглядные годы.       И надрывалась потерянным временем, унесшим возможности и некогда расцветавшие в груди чувства.       Баки снова был молод, красив, нахален и подпевал протяжно, с хрипотцой, облизывал губы, неторопливо припадая к гармошке вновь.       Горел вторым шансом и вечностью.       А Стив неторопливо ступал к сцене, взбирался к своему третьему дару, что оставила ему Судьба, бесшумно прикрывшая за своей призрачной спиной дверь. Руки двигались сами, ноги подыгрывали несдержанному рвению, а пальцы хватали воротник оливковой формы, тянули к себе, лишая дыхания обоих.       Осталась забытой гармошка, беззвучно плача о потерянных губах, что перекинулись на другие, издающие теперь новое, незнакомое обоим звучание.