tu me manques.

            Александра ночью очень плохо спит, обдумывая случившееся и уже выстраивая план, который помог бы ей порезче объяснить, что всё произошедшее в раздевалке было вовсе не тем, чем могло показаться.       Спойлер — получается отвратительно плохо.       Просто слетели тормоза и фарфоровые маски ударились о кафельный холод пола — в такие же красивые, как и до, вряд ли собрать удастся.       Просто кончилась возможность терпеть, и желание почувствовать себя живущей и уязвимой, а не всемогущей и существующей, стало преобладать.       Просто так вышло, что Аня с её нескрываемой непосредственной чистотой сумела подобраться к ней ближе, чем кто-либо другой за последние несколько лет.       Все было так просто, что лёгкость бытия становилась невыносимой, а в каждом слове и жесте искался подвох, потому что с Сашей так не бывало. Не бывало, чтобы раз и навсегда, чтобы настолько честно, что от искренности каждый раз челюсти сводило, стоило лишь попытаться привычно наязвить в ответ.       И это пугало, пугало справедливо и всеобъемлюще, страхом захватывая грудь, выбивая из лёгких сдавленный крик отчаяния, молящий о помощи — разобрать бы всё в голове по полочкам было бы крайне неплохо.       Александре никогда не нравились сопливые мелодрамы, она не верила в любовь с первого взгляда и отрицала до победного в целом её существование.       Саша любила хрустеть яблоками и сжимать тренировочную салфетницу в руках, опустошая её с каждой сентиментальной сценой.       Александре не нравилась банальность сюжетов и клишированные фразы, которые сценаристы словно дублируют на ксероксе, создавая похожие и надоедающие завязки и концовки.       Саша с радостью наблюдала за тем, как в очередной раз люди теряются, сталкиваясь взглядами, влюбляются, женятся и остаются друг у друга навсегда, словно за них это было решено небесами.       Александре не нравилась Аня, потому что она подходила под самые главные и самые распространенные шаблоны — девочка правильная, любимица всех, с кем знакома, спортсменка, активистка, комсомолка и просто красавица.       Саше, спонтанной и ребяческой, было трудно принять решение и утвердить что-то, с чем было согласно её сердце, но отголоски разума просили помедлить.       С Аней с самого начала не получалось так, как со всеми остальными.       Потому что — самая нелюбимая, но так чётко подходящая ей фраза из каждого — Аня была не такой.       Аня смотрела не так, говорила не так, просто существовала не так, словно это было в ней заложено давно, с самого рождения и кем-то свыше.       Александра несколько раз порывается взять в руки телефон, написать тысячу сообщений о том, что всё было неправильно, некрасиво и резко, как удар под дых, добивающий астматика.       Чтобы успокоить взбудораженное сознание, найти тысячу оправданий собственной слабости, проявленной в крайне неуместное время и место, забыть о том, как отзывалось, изнывая, её тело, жаждущее чужих прикосновений.       Чтобы доказать и ей, и себе, что ничего сверхъестественного не случилось, что так поступают те, кому небезразличны чужие...       «Боже, тебе было плевать на неё, а теперь что? Сыграешь свадьбу, заведешь детей и плюнешь на мечту? Да и кто вообще сказал, что ей этого хочется? Издевается. Она просто издевается. Видит, что притягивает, что может управлять, что, черт её подери, выводит из зоны равновесия и дыхание сбивает нечаянными нарочными прикосновениями» — думает Александра, ворочаясь с одного бока на другой.       Когда-нибудь она обязательно уснёт без мыслей об Ане — вовсе не важно, хороших или плохих.       Когда-нибудь к сожалению не значит сегодня.       Аня же думала, что всё наконец пришло в норму. В первый раз за время их совместных тренировок она возвращается домой с Сашей в совершенно хорошем настроении, хоть всю дорогу они провели в молчании. Родители впервые увидели её такой довольной и спокойной, чему были несказанно рады, смущал их только укус на шее.       — Мне кажется, рановато, — тянет мама, когда Аня ушла к себе, — ей до восемнадцати ещё полгода. Мы точно ничего не упустили? И, может, стоило спросить? — в голосе явная тревожность, которую вызывало буквально всё подряд.       — Боже, — мужчина выдыхает, — кажется, я должен быть возмущен, Юль. У нас Яна уже полгода с парнем встречается, и ничего, тебе это как-то фиолетово. А она младше. И как ты себе этот разговор представляешь? Про контрацепцию мы с ней уже говорили, она слишком дорожит катанием, чтобы так глупо из него уйти, — Станислав приводит действительно весомые доводы, но у Юли снова находится что сказать.       — Яниного парня мы знаем, а Аниного нет. Вдруг он наркоман? Или ещё что-нибудь хуже? — продолжает накручивать себя Юлия.       — Успокойся. Придёт время, и она расскажет. Не нагнетай только, паникерша, — и пусть слова звучали не мягко, мужчина склонился к своей супруге и оставил поцелуй на её макушке, — Слышишь? — спросил он, кивая в сторону лестничного прохода. Оттуда раздавалась бьющая по ушам музыка, — Аня слушает рок только в приподнятом настроении. Всё будет хорошо.       И у Ани действительно всё было хорошо. Она кружилась в комнате, обнимая плюшевого медведя, пока не свалилась на кровать, ощущая внутри лёгкость от состоявшегося единения с Сашей.       Рок удачно сменился на Flëur, попадая в такт Аниного настроения. Закрыв глаза, она пропевала строки песни, едва шевеля губами и вслушиваясь в грохот собственного сердца.       Пожалуйста, будь моим, пожалуйста, будь моим смыслом.       Ане хочется, чтобы Саша существовала в ней подкожно, распространялась по телу с течением крови.       Мы одни на целой земле, ты в самом сердце моих картин.       Ане хочется, чтобы Саша осталась, чтобы была рядом и каждый раз отдавала что-то едва ощутимое и полупрозрачное, белой вуалью щекочущее нервные окончания.       И целый мир придуман, целый мир придуманных истин.       Ане вдруг становится тяжело — в груди камнем сжимается ком, пульсирует и приближается к горлу, накатывает на глаза слезливую пелену. Саша не с ней, Саша не выбрала её, с Сашей она даже ни разу не говорила.       Выдуманная картинка рушится быстро, ослепляет огненными всполохами, заставляет сжаться в комочек, чтобы хотя бы немного остановить безудержную дрожь.       — Я нуждаюсь в твоём тепле, — вместе с колонкой выдыхает Аня, чувствуя, как по щеке бежит горячая слеза. На губах остаётся солоноватый привкус, напоминающий о том, что если прикасаться к иллюзии, она рушится, оставляя после лишь робкую горечь.

Оставалось лишь надеяться, что Саша поможет её реставрировать.

      На следующий день на тренировке в Хрустальном они не общались — Аня пыталась шутить, завязать разговор, старалась улыбаться и держать лицо, ощущая, как внутри неё обламывается что-то важное.       Александра молчала в машине, молчала на льду и за пределами катка, молчала, когда было смешно и если слышала замечания. Её плотно сжатые губы и рассредоточенный взгляд выдавали нервозность, и если Этери списывала всё на близящееся выступление, то Аня знала, что причина вовсе не так проста.       Правда, Александра перестала её ронять — видимо, единственный плюс, извлеченный из вчерашнего дня.       Но при игре в молчанку Александра умело отделяла рабочий процесс и личные отношения. Катаясь, она отыгрывала нужную эмоцию, добавляла импровизации и вызывала восторг у наблюдающих.       У самой себя лишь отвращение.              Не умеет держать себя в руках, не знает, что теперь делать, и поэтому молчит, громко дышит через нос и вызывает у самой себя мигрень. Аня часто моргает, отъезжает к бортикам и делает вид, что перешнуровывает коньки.              Александра причиняет ей боль и должна радоваться, но из чувств, поглощающих её, остаётся лишь отчаяние и пустота.       Тренировка затягивается, напряжение с каждым часом увеличивается, а над катком молнии летают, выбивающие из колеи. Настенные часы замерли на отметке в восемь часов. Этери тянет кудри, разминает шею и делает выдох.       — Можете отдохнуть. Перекусите сразу, даю вам час, чтобы всё утряслось, потом генеральные прогоны и завтра встречаемся к десяти уже в Ледовом, где будет выступление, закрывающее серию Гран-при, — Аня и Александра кивают, спешно удаляются с катка в раздевалку, играя в догонялки; Александра чувствует себя мышкой, забивающейся в угол при виде кошки.       Аня вздыхает, достаёт из сумки огромный ланчбокс, возмущённо бубнит себе под нос, явно чём-то недовольная — мама, узнав о том, что сегодняшняя тренировка будет ещё более длительной, чем обычно, решила положить ей еды, как роте солдат. У Александры же возникли какие-то проблемы.       Пока Аня сидела и сверлила её взглядом, пережевывая сэндвич с лососем и авокадо, Александра не могла найти в сумке свой перекус. Она точно помнила, что брала его со столешницы, заворачивала в фольгу, клала в холодильник, чтобы наверняка не пропал, и...       Оставила там же.       — Вот же черт, — желудок уже сводило судорогой, потому что завтрак был успешно пропущен. С утра от волнения подташнивало, кусок в горло не лез, а теперь оставалось только жалеть о глупости произошедшего. До ближайшего места, где можно взять что-то действительно хорошее в качестве перекуса, было около получаса езды так что выбора не оставалось — придётся голодать до возвращения домой, потому что столовая, как и предупреждала Тутберидзе, оказалась закрытой.       — Мне мама много положила, хочешь? Я всё равно не доем сама, — Аня кивает на контейнер со второй половиной сэндвича и привлекательную, совершенно манящую красную рыбу, наверняка сделанную в пароварке. И свежие овощи, как будто их только нарезали. Представляя себе, как они сочно хрустят, Александра тяжело вздохнула. Её живот жалобно заурчал — после интенсивных нагрузок было издевательством столь длительное отсутствие еды.       Александра недоверчиво изгибает бровь, но понимает, что силы на исходе, и лучше не ерепениться, а то единственная возможность не отбросить коньки после генеральных прогонов будет упущена. Садится рядом, берёт из контейнера сэндвич, и Ане кажется, что она почти мурлычет, когда начинает трапезу.       — Даже если он отравлен, это чертовски вкусно, — Аня убеждает её в обратном, и оставшееся время они едят молча. Рыбу делят одной вилкой, которой и едят, а овощи берут прямо руками.       Если закрыть глаза, можно представить, что они где-то далеко, на пикнике.       Что нет никого вокруг на многие километры, от городского шума их защищает зелёная стена леса и совершенно точно можно не прятаться, боясь оказаться под прицелами лишних глаз.       Что Саша крепко держит её за руку и не думает лишь о победе, что нет этого катания вовсе, а они просто влюблены и дарят друг другу только тепло.       Аня кладёт свою ладонь на чужую, чуть сжимает ее и поднимает свои глаза; сталкивается с непониманием и агрессией, Александра с опозданием руку отдергивает, отсаживаясь.       — Ты чего? Всё хорошо? Перетрудилась? — резко спрашивает Александра, поджимая губы. Ладонь горела, и отсутствие на ней Аниной руки теперь отзывалось колющей болью в грудной клетке.       — Саш, почему ты так реагируешь? Ничего криминального не произошло ведь, а ты почти в истерике. Я хочу поговорить, ты убегаешь, я хочу выяснить, что не так, ты закрываешься, — Александра не опускает головы. В её глазах мечется нерешительность, тяжесть могильной плитой взваливается на грудь.       Аня ведёт себя гораздо разумнее и взрослее Александры, но что-то подсказывает не верить её глазам, в которых хочется забыться — потерять тревогу, стремление и себя.       Саше слишком много людей делали больно, впиваясь ногтями в сердце, сдавливали его, оставляя кровоточащие раны.       Слишком долгое время Саша пряталась за надёжными стенами замка, чтобы ни один рыцарь не смог подобраться к её ранимой и светлой душе.       Аня не была рыцарем.       Она впорхнула ветреной феей в распахнутое окно, навела беспорядок в комнате, где все испокон веков было разложено по полочкам, и странной манерой пения заполнила каждый уголок мертвенной тишины.       — Ты ничего не знаешь обо мне, хватит пытаться дружить, — отрезала Александра, — И я не разрешала прикасаться и так себя звать, — девушка почти шипит, делая ещё шаг назад, губы поджимает и с подозрением щурит глаза.       — Неужели так сложно объяснить, с чего ты заводишься? — Аня шагает навстречу, сохраняя зрительный контакт, — Я ведь не хочу тебе навредить, Саша. Мы работаем в паре. Почему бы не попытаться быть хоть чуточку более открытой? Я ведь не прошу многого, — во взгляде Александры холод и усмешка, она делает ещё шаг и упирается спиной в шкафчики: дальше некуда.       — Ты жалкая, — начиная оборону от Аниной контратаки, заявляет Александра.       — Что, прости? — Аня даёт ещё шанс, и она вполне сможет сделать вид что пропустила колкость мимо ушей. Александра ненадолго замолкает, словно шокированная подобной реакцией, но за словом в карман не лезет.       — Ты знаешь, что я сказала. Ты жалкая. Ничтожество, понимаешь? — Аня кусает кончик языка, но продолжает улыбаться, отчаянно делая вид, что её совершенно не задевает, — Ты нужна только вместе с кем-то. Только чтобы создать красивую картинку. Всю работу делают за тебя, — Аня шагает назад, теряет устойчивость и терпение, но лишь кивает.       Александра довольна произведённым эффектом и тем, что вновь обрела устойчивое на первый взгляд лидерство в их стычке. Делает шаг на Аню, вновь меняя их ролями.       — Ты никто без меня. Да и в целом, без партнера, — Александра упускает тот факт, что и сама перестала интересовать публику, как одиночница, уже давно. Аня это прекрасно знает, но сегодня она не настроена бить в ответ.       — Достаточно, я тебя поняла, — и снова улыбается, да так широко, что у Александры от ярости покрываются румянцем щеки.       Как её вывести из себя, эту хлипкую, шаткую, но настолько в себе уверенную Анну, когда она вокруг такие стены возводит, что каждое нелестное слово об их шероховатость разбивается?              Теперь Аня тоже молчит, даже не пытается вновь ухватиться за равнодушные взгляды Александры, ища в них мельчайшие нотки волнения, расползающиеся робкой паутинкой по радужке.       Они катают, прогон за прогоном улучшая результат. Аня чуть вздрагивает от грубости чужих рук, касающихся не всегда при необходимости, но упорно делает вид, что ничего сверхъестественного не происходит.       Этери довольна концентрацией девушек, и поэтому тоже молчит, наслаждаясь настолько чистыми прокатами, что придраться было не к чему.       Когда они вновь возвращаются в раздевалку после окончательного завершения тренировки, уставшие и взъерошенные, Александра недовольно фыркает, видя, что Аня не переодевается, а пихает в сумку вещи, в которых была с утра.       — Ты собралась в таком виде садиться ко мне в машину? — пренебрежительно говорит Александра, складывая свою водолазку и убирая её на полочку в шкафчике.       — Ах, извини, — говорит Аня, изображая беспокойство. Александра почти верит, но прежде, чем она успеет сказать что-то ещё, Аня вновь выводит её из себя, — Я действительно не достойна даже прикасаться к твоей машине, — жалостливо поджимает губы девушка, — И поэтому поеду сама, спасибо.       Александре хочется лишь хмыкнуть и сказать о том, какое это облегчение, но Саша верит, что это шутка.       Верит, что Аня, как и обычно, развернётся, собьёт линию пульса в попытке обнять и одарит самой тёплой улыбкой.       Ане больно, но Анна держит лицо и не позволяет так с собой обращаться; выбирая себя, она промахивается раз за разом — её прицелы окончательно сбиты.       — Автобусы уже не ходят, — словно открывает торги Александра, — Хватит маяться дурью, можешь и в таком виде сесть в салон. Я пошутила, — пытается оправдаться Александра, но голос её всё так же, как и прежде, резок. Аня улыбается.       — Спасибо за одолжение, госпожа Щедрость, — Аня отворачивается к зеркалу и распускает волосы, давая им свободно стекать вниз. После тугой косы они немного вились, но это придавало особого шарма, — Есть такси, если ты не знала. Я закажу. И завтра доеду сама. Доброй ночи, — говорит Анна, закрывая за собой дверь с другой стороны.       Саша снова остаётся одна, и тишина служит для неё худшим из возможных наказаний. Она сгущается вокруг неё, давит, сжимает, дёргает за плечи и скребет отвратительно черепную коробку изнутри, словно уже заполнила её всю.       Саша с грохотом прикладывается спиной к шкафчикам, сползает вниз и решает, что остаться на ночь здесь — не такая уж и плохая идея. Одна из лампочек всё ещё мигает, действуя на нервы не самым щадящим образом.       Саша знает, что это не тот романтический фильм, где кто-то распахнет дверь в раздевалку, сядет с ней рядом и примет на себя роль психотерапевта — стоит подумать о визите к хорошему врачу в накрахмаленном халате, потому что внутренние разногласия тяготят сильнее с каждой секундой.       Саша знает, что должна спасти себя сама, но всё её движения и решения неправильные, с надрывом, окончательные, и не выйдет вытащить тело со дна.       Александра, конечно, берёт себя в руки, соскребает с пола остатки гордости и самодостаточности, убеждая себя в том, что нет вовсе никакого смысла жалеть себя и, тем более, жалеть о своих поступках.       Аня для неё больше не проблема. Аня улыбается как все, Аня ничуть не лучше случайного прохожего, Аня говорит спокойно и муторно; так, что тянет в сон — только поверить в это не получается.       Аня сидит в такси и разглядывает пристально блики от фонарей, растекабщиеся смазанными лужицами в тонированном стекле. Просит включить музыку, потому что мысли стучат в висках слишком громко. Попсовая песня надоедлива, но хорошо выбивает из головы всякие проблемы.       На второй припев Аня начинает намурлыкивать что-то себе под нос, а к третьему чувствует, как веки тяжелеют. Сонливость накатывает на неё каждый раз, когда доводится ехать в машине. Сегодня уснуть не получалось, несмотря на огромное желание наконец завершить этот день.       — Вам нехорошо? Может, остановить? — интересуется водитель, окидывая девушку взглядом через зеркало заднего вида. Аня растерянно улыбается.       — Неужели настолько плохо выгляжу? Всё в порядке, просто день выдался тяжёлый. Если вы не против, я бы приоткрыла окно, — водитель кивает, Аня выполняет озвученное желание.       Свежий воздух ударяет в ноздри, выгоняет остатки сонливости и придаёт заряд бодрости на какое-то время.       Аня знает, что стоит ей лишь вернуться домой, она завалится в постель и вырубится, но без кошмаров сегодня не обойдётся.       Аня знает, что придётся сыграть в привычно хорошее настроение, чтобы родители не переживали лишний раз и не задавали лишних вопросов.       Аня знает, что у неё нет выбора — только собраться и откатать завтра так хорошо, как никогда не каталась; это первый прокат с Александрой, и стоит постараться, чтобы стать всеобщей любимицей.       Вернувшись домой, Аня незаметно проскальзывает в комнату, избегая долгих обсуждений и самых искренних пожеланий удачи. Родители, отдыхающие в гостиной, теряют бдительность и желание что-либо советовать, поэтому спокойно отпускают Аню восвояси.       Александра тоже дома. Собаки радуют, но меньше обычного. Собственные слова отголосками остаются в подсознании.       Телефон манит своей доступностью — казалось бы, протяни руку, напиши, извинись, признав свою неправоту. Что может быть ещё легче? — покажется любому.       Да что угодно, даже прыжок с парашютом легче, чем извиниться перед кем-либо — скажет Александра.       Но тревога не отступала даже час спустя. И двумя часами позже она изгрызала воображение самыми неприятными образами.       Лучший из возможных плохих исходов — Аня всё ещё на остановке, немного замёрзла и ждёт такси. Худший — валяется где-нибудь мёртвая в лесу, потому что села не в ту машину, не заметила чего-то неладного в поведении водителя.       Александра расчерчивает пространство в блокноте неказистыми завитушками в попытке отвлечься от гнетущих картинок, всплывающих где-то в подсознании. Неожиданные мысли легко рифмуются, и в очередной раз Александра находит им маленький закуток в углу блокнота. Рука мелко подрагивает, буквы выходят неровным строем.

я тебя дружить не просила, красной нитью ладони прошить. ты мне боль головная, могила, без тебя не дышится, а с тобой — не жить. я тебя ценить не просила. делать всё, словно исподтишка, звезды красть — лишь моя сила, у тебя просто дрогнет рука. я тебя мечтать не просила, и стихи твои в клочья рвала. ты обиды не затаила, просто молча сидела — ждала. я тебя забывать не просила все слова, что останутся болью. может быть, я тебя убила, и присыпала раны солью. я тебя любить не просила. свято верила, мол, не в счёт, чувства те, что сначала в немилость, а потом жизнь без них не идёт. я тебя ни о чем не просила, но ты знала без просьб: есть нужда — быть любимой и быть счастливой, без тебя теперь жизнь не та.

      Александра захлопывает записную книжку, с яростью её отталкивает, и она отлетает куда-то вниз, со стола. Сердце забилось, словно в предсмертной агонии — что за жизнь без Ани, почему она не та?       И прежде, чем подумать, Саша берёт в руки телефон. Диалог с Аней совершенно пустой, внутри от этого смутные ощущения: с одной стороны хорошо, что им не о чем разговаривать вне льда, с другой — отчего-то грустно.       Сообщение набирается не один десяток раз, и столько же раз удаляется, потому что нужных слов не находится. В данной ситуации их просто не существует, если учесть тот факт, что извиняться Александра не собиралась.       «Мне кажется, что тебе стоит быть менее категоричной, и понять, что удобнее было бы ехать вдвоем».       Александра перечитывает; это звучит как обвинение, но вовсе не первые шаги к примирению. Вздыхает, стирает, чуть поджимает губы.       «Может, хватит дуться и вести себя по-детски? Тебя ведь предупреждали, что не в сказку попала, да и большой спорт ребячества не терпит».       Снова читает, и не находит звучание более хорошим; тон всё тот же, довольно дурной и грубый, в голову ничего больше не идёт. Тысячи ударов ногтей по клавиатуре с характерным звуком, и, наконец, сообщение вычитано и отправлено.       Аня, проверяя телефон перед сном, чувствует, что сердце пропускает удар; уведомление от Александры наводило тревогу, а не радость. Трезвонили в голове брошенные Александрой слова, ударялись о кости и крошили их в мелкое и ломкое кружево.       Ане не хотелось верить, что Александра на самом деле так о ней думает.       Это было невероятно больно принимать, потому что каждая Анина мысль о Саше была полна восхищения и искреннего обожания, а услышанное сегодня даже для ненависти было жестоко.       Саша, 23:49:       «Ты доехала? Я завтра заберу тебя, так будет удобнее».       Честно? Аня ждала хотя бы намёк на извинения. Она бы ухватилась за любую возможность простить Сашу как можно скорее, да и без её усилий рано или поздно Аня это сделает. Было бы гораздо приятнее знать, что Александра не считает её игрушкой, которой можно пользоваться как угодно. Пока именно так Аня себя и позиционировала, каждый раз пропуская мимо ушей то, что действительно ранила.       Аня, 00:24:       «Все хорошо. Но я уже договорилась, чтобы меня забрали, спасибо. Доброй ночи».

И ночь для обеих не добрая.