tu me manques.

      Аня привычно собиралась на тренировку, метаясь из одной комнаты в другую, что-то хаотично раскладывая и переставляя, снося всё на своём пути, хоть немного мешающее. Обычно данный процесс проходил более незаметно и спокойно. Все проснувшиеся члены семьи с непониманием смотрели на этот беснующийся ураган, явно не осознавая причины настолько экстренных сборов. Аня, если честно, не понимала причины тоже, но с помощью быстрых действий она приводила в порядок свои мысли, отсеивая что-то ненужное. Предчувствие было какое-то... Странное? Под молочно-белой кожей врассыпную сновали мурашки; Ане было зябко то ли от завывающего за окном ветра, то ли от непонятного ощущения внутри.       — К президенту на встречу торопишься? — смеялся папа, успешно прервавший поток мыслей на краткое время. Подавая бутылку воды, он ласково улыбнулся и мягко потрепал дочь по волосам, — Не забудь ее, милая, — Аня чуть улыбается, благодарит отца и снова погружается в заботы, оставив воду рядом с сумкой, чтобы наверняка не забыть.       После той ситуации с остановкой прошло около трёх дней — Аня точно не помнила, потому что у неё не было ни сил, ни желания следить за сменяющимися однотипными буднями. Все её маршруты были до тошнотворного похожие и повторяющиеся.

Дом — тренировка — дом.

      Ей, конечно, нравилось; в ином случае Аня ни за что не стала бы жить подобным образом, но стабильность была в приоритете лишь периодами: то счастье от того, что всё идёт по накатанной и принимать важные решения вовсе не обязательно, то горечь под ложечкой от ежедневного исполнения приевшихся действий.       — Аня, милая, у меня для тебя новости, — от мамы это звучит как ушат ледяной воды, опрокинутый неожиданно и со спины. «Так вот к чему меня сегодня словно током пробило», — думает Аня, нервно хрустя пальцами, — Я просила тебя так не делать, это вредно для суставов.       — Мам, очень пугаешь. И врачи, между прочим, доказали, что не вредно, а с учётом того, какие нагрузки у меня на тренировках, это мелочь. Что ты там приготовила? Надеюсь, прогноз погоды без штормовых предупреждений, — отрываясь от монотонного складывания вещей в сумку, Аня неторопливо проходит в кухню и усаживается за стол, потому что в стоячем состоянии очередную идею от мамы принимать вряд ли стоило.       — Ты только не сердись, это ради твоего же блага, и вообще... — у Ани уже горят кончики ушей от предстоящего стыда. Если мама использует эти слова, это могло значить только одно: дело явно пахнет жареным.       — Давай, выкладывай, и быстро, чтобы я не успела тебя убить, — скрещивая руки под грудью, Аня смотрит на маму снизу вверх пробивающим взглядом, уже явно готовая звонить в полицию, чтобы сообщить о совершении преступления, и в агенство ритуальных услуг.       — Ну, в общем, после того случая с остановкой я звонила Этери Георгиевне, пыталась узнать, нет ли какой-то системы, что-то в роде школьных автобусов, которые возят и забирают спортсменов, вот. Она сказала, что такого нет, спросила, не случилось ли чего, а я рассказала, и она убедила меня в том, что решит эту проблему. За тобой должен кто-то приехать, как я поняла, она сама, или кто-то из тренерского состава, — на одном дыхании выдает мама свой гениальный план. Аня закрывает лицо руками, массирует виски и сдерживается едва ли, потому что сил терпеть подобную опеку уже нет.       — Мама, это было всего один раз! Боже, какой кошмар, лучше бы отца просила, — шипит девушка, измеряя кухню шагами, — Им ведь в любом случае не по пути, неужели ты совсем не думаешь об их удобстве, и...       — Я думаю о твоей безопасности, Анна. Разговор считаю оконченным. Будь добра, продолжи сборы, чтобы не задерживать никого. Перекус уже в сумке, — и Аня, издавая нечеловеческий звук, покидает кухню, быстро заканчивая с вещами. Задерживать людей, тащившихся ради неё в пригород, было крайне бессердечно.       Вскоре Анна выходит из дома, почти летит к подъехавшей машине, уже готовя извинения на ходу, вспоминает, что где-то видела эту иномарку раньше — или очень на неё похожую.       Заглядывая в тонированное окно и ладонями делая своеобразный бинокль вокруг глаз, Аня отмечает бескрайне милое желание удушиться.       Александра ехала около часа ранее по указанному адресу, матеря всё существующее вокруг. Их вчерашний диалог с Тутберидзе прошёл явно не в её пользу, хоть и были большие надежды на обратное.       — Саша, Аню нужно забирать из дома и отвозить обратно после тренировок, — уже после этой фразы Александре хотелось выйти из кабинета, громко хлопнуть за собой дверью и не вернуться; не исполняющие просьб Этери, кажется, исчезали с концами.       — С чего я должна это делать? — первая попытка увильнуть от подобных обязательств, вовсе не подходящих для конченной стервы, — Мне нет дела, Вы прекрасно знаете.       — Это в твоих же интересах, — говорит Тутберидзе железным тоном, и уже сейчас Александра понимает, что спорить с этой невыносимой женщиной бессмысленно, но отступать так просто отказывается, — Или ты предлагаешь мне это делать? Она старается найти с тобой общий язык, но ты только и делаешь, что издеваешься. Я удивлена, что она терпит.       — В моих интересах наворачивать круг за МКАД и опаздывать на тренировку? — раздражённо парирует Александра, — Я её партнёрша, а не водитель, Этери Георгиевна! Всё же не понимаю, в чем проблема заказывать такси.       — Я сдвину тренировку на более позднее время, — отвечает Этери, вызывая ещё большее негодование. Их спор в любом случае разрешится так, как нужно ей, потому что Александра слишком дорожит своим местом, — Мне и её маме будет спокойнее, если ты будешь рядом.       — Бензин нынче больно дорогой, — всё ещё упирается Александра, набравшись терпения и желания хотя бы создать видимость того, что она недовольна подобным исходом. Аннушка будет от неё зависеть, как это может не радовать? — Ага, а мне лишний час нервотрепки, да? Хорошо, однако.       — Я оплачу тебе заправку, или напишу её матери, она согласится на любые условия, — Александра притихла, думая, что бы ещё такого выдать, но все действительно стоящие аргументы закончились. Этери, довольная данным решением проблемы, кивает в сторону двери и возвращается к своим делам.       — Ты садиться собираешься, или я зря ехала к чёрту на куличики? — Александра чуть приоткрывает окно, чтобы сказать это, и заводит мотор, явно давая понять, что шутить с ней не стоит.       — Удивительно, что ехала, — говорит Аня, уже садясь вперёд и пристёгиваясь, — Наверное, чтобы выкинуть меня где-нибудь в лесу, а перед этим убить. Признавайся, куда спрятала нож, — замечая, как Александра ведёт бровью, Аня понимает, что снова начинает её бесить.       И Ане это до безумия нравилось.              Нравилось исчерпывать её хладнокровие и выводить на эмоции, не имея возможности договориться по-хорошему.       Нравилось заводить Александру, видеть, как бьётся сердце в выпирающей венке на шее.       Нравилось играть, каждый раз нарушая всё существующие рамки приличия и бесконечно касаясь-касаясь-касаясь.       Александре совершенно не нравилось то, что эта невыносимая девчонка с каждым разом даёт ей всё более сильный отпор.       — Я была бы куда изощреннее, если бы хотела тебя убить. Но с этим повременю до Олимпийских игр, — Аня чуть улыбается. Ей не то, чтобы действительно хочется воевать: просто так сложилось. И надежда на более хорошие, тёплые отношения с Александрой всё ещё бесконечно тлела в её груди.       — Я бы не смогла тебя убить, хоть иногда и очень хочется, — делится Аня, ловя непонимающий взгляд, — Ну, я знаю, что глубоко внутри ты хорошая. А хороших не за что убивать.       — Откуда же такие выводы? — Александра выворачивает руль и разгоняется, краем глаза замечая, что Аня вжимается в кресло, — А ты ребёнок. К тому же, отвратительный, — довольно спокойно добавляет девушка.       — У меня есть основания так полагать, — говорит Аня, чуть поджимая губы и убеждая себя в том, что от Александры слышать эти слова совершенно не обидно. Конечно, ей хотелось быть чем-то большим, нежели просто ребёнком в чужих глазах, но она даже себе не до конца в этом признавалась.       С повышением скорости Аня всё больше сливается со спинкой кресла и бледнеет, а Александра лишь улыбается и в лёгкой усмешке косится на испуганную девушку. Аня кладёт свою ладонь на руку Александры, лежащую на ручнике, и, к собственному удивлению, Александра не замечает ни малейшего раздражения и желания её скинуть.       — Ты можешь помедленнее, пожалуйста? — просит Аня, соединяя свой взгляд с чужим с помощью зеркала заднего вида. Александра снова усмехается.       — Боишься? — интересуется издёвкой, чуть дергая ладонью, — Давай вне льда без лишнего контакта, — Аня кивает, быстро убирает руку и отворачивается к окну. Неплохо обожгло. Наверное, она настолько осточертела Саше, что её прикосновения стали неприятны. Конечно, Александра не станет ехать медленнее чисто из вредности.       Большую часть пути они провели молча, и Аня уснула где-то через десять минут. Александра, пользуясь возможностью оставаться незамеченной, периодически рассматривала чужой профиль. Взгляд неловко скользнул на шею. Из-под распахнутой куртки её было хорошо видно. Россыпь родинок собиралась в созведия, и Александра ловит себя на мысли, что собрать их губами было бы неплохой идеей.       Аня растекается в её глазах замыленным фокусом, поводом для тренировки выдержанности и отстраненности.       На парковке возле Хрустального Александра несколько раз прокашливается, пытаясь разбудить уснувшую, но та определённо уснула слишком крепко для подобного подъема.       Ладонь сама тянется к её голове, ведёт по волосам, вбирая в себя их мягкость. Пальцы очерчивают острую линию челюсти, огибают щеку и почти касаются приоткрытых губ, но Александра вовремя замечает, что Аня почти проснулась.       — Доброе утро, — грубо говорит Александра, с упрёком окидывая взглядом часто моргающую Аню. Сейчас она выглядела особенно беззащитной, — Ещё немного, и мы могли бы не идти на тренировку.       — Прости, я сама не заметила, как отключилась, — Аня вылезает из машины, достаёт из-под ног сумку и ежится от холодного ветра. Ждёт: то ли окончательного замерзания, то ли сердечной милости от Александры.       — Застегнись, — неожиданно рыкает Александра, подходя ближе. Аня застыла; неужели Саша заботится о ней?              — Но тут же совсем недалеко идти, —возражает Аня, запихивая руки в карманы. Александра делает ещё пару шагов к ней навстречу, легко справляется с молнией, в отличие от бушующего внутри сердца, и крайне недовольно сводит к носу брови.       Их лица снова близко, и для пущей убедительности или от простого нежелания, Александра не предпринимает попытки отдалиться. У Ани, должно быть, случается сердечный приступ. Лёгкие спирает так, что сделать вдох — что-то из разряда фантастики.       — Если я сказала, значит надо. Вот ещё не хватало перед этапом простыть, лечить тебя некогда, да и проблем не оберешься, — Аня усмехается. Конечно, Александра заботилась о своей шкуре, просто через чужую. В принципе, большего ожидать и не стоило. Й              Аня разворачивается и молча идёт внутрь здания, растирает замёрзшие пальцы и чуть шмыгает носом. Большая влажность воздуха стылыми лапами пробиралась под пуховую куртку и щекотала лёгкие той же свежестью, что была от катка — льдистой.       Александра переодевалась, а Аня уже была на льду; в отличие от партнёрши, на утренние тренировки она почти всегда приезжала уже в форме. Разогреваясь, она не могла отогнать от себя тревожные мысли. Уже через пару дней будет их первое совместное выступление, закрывающее серию этапов Гран-при.       Тренировки становились всё дольше, сил оставалось всё меньше, а Александра продолжала стабильно ронять её с поддержек, когда никто за ними не следил, словно Аня была каким-то мячиком.       — Ногу на выезде после акселя не дотянула, — раздаётся с другого конца катка выкрик Тутберидзе, пришедшей на контрольный прокат короткой программы, — Где Трусова? — интересуется женщина, опираясь на бортик.       — Скоро будет, — говорит Аня, — Можете пока музыку подготовить. И мы немного разогреемся, тогда начнём. Минут через пятнадцать, хорошо? — Аня дёргает губы в улыбке, Этери улыбается в ответ и кивает.       — В таком случае, я успею сходить к младшим в хореографический. Удачи, — Этери машет рукой, и скоро вместо неё рядом с катком появляется Александра.       — Я думала, что ты не вернёшься, — довольно отстранённо отмечает Аня, подъезжая к бортику, — Этери приходила, у нас есть пятнадцать минут до проката короткой, — говорит девушка, чуть наклоняя голову.       — Мне не особо хотелось, — врёт Александра, начиная разогреваться. Ее ладони пылали от желания вновь прикоснуться к изящному телу, провести едва ощутимо кончиками пальцев по ребрам, выпирающим из-под водолазки. Только во время прокатов можно было касаться Ани так, как нельзя нигде и никогда больше — потому что это прописано, совершенно ничего не значит и не вызывает даже малейших подозрений.       Вскоре Этери вернулась на каток, села за компьютер и быстро нашла нужную песню. За то время, пока ставилась программа, от идеи ревности плавно перешли к токсичным отношениям, и теперь Александра чувствовала себя полностью свободно, потому что тема была для неё близка. Аня хорошо смотрелась в постановке, но от того, с какой искренней ненавистью блестели глаза, было обидно и немного страшно.       В начальной позиции Аня сидела на коленях, пряча лицо за ладонями. Ее боязнь такой Александры росла с невероятной скоростью. Её хрупкие плечики, обычно гордо расправленные, были направлены внутрь, а от былой королевской осанки не оставалось и следа. Хотелось стать совершенно маленькой, чтобы и вовсе исчезнуть.       Александра стояла в паре шагов от Ани, скрестив руки под грудью. С первыми тактами музыки она начинала скольжение вокруг своей жертвы; и только ощущая полную меру власти над Аней, Александра остаётся довольна.       Аня раскрывает лицо, убирая ладони по одной, медленно поднимается с колен, и делает пару шагов вперёд, с надеждой на лице ища своё спасение. Со спины её в кольцо захватывают крепкие руки, больно сжимают плечи, впиваются ногтями. Аня закрывает глаза и поджимает губы, мягко накрывает руки своими и ведёт по ним вверх — докуда только может дотянуться.       Александра теряет бдительность, ослабляет хватку под напором чужой нежности, но Аня стремительно вырывается из омута, убегая в дальнюю часть катка. Делая дорожку шагов и видя, как стремительно настигает её Александра, Аня чувствует невероятное желание убежать вовсе.       Александру забавляет Анина беспомощность и злит извечная непокорность, она снова сжимает её в тиски, готовясь сделать выброс. Аня приземляется чисто, уже не пытаясь продолжить побег, смиренно ждёт своей участи и вновь оказывается под давлением более сильной партнёрши.       Подхватив Аню для поддержки за талию, Александра неожиданно тянется к чужой шее, следуя неведомому порыву. Оставляет укус, который после обязательно расплывется уродливой гематомой — настолько быстро, что Аня толком понять не успевает, что её буквально пометили, и лишь робкий полувздох слетает с её губ.       Этери на трибунах подаёт признаки жизни, одобряя подобные вольности со стороны Александры. У Ани снова связаны руки, но чувствовать себя тряпичной куклой с каждым разом всё неприятней — определённо стоит подумать о просьбе сменить концепт или их роли.       Прокат идёт гладко: все поддержки и прыжки выполнены, вращения докручены и центрованы, а Аня ловит себя на мысли о том, что на финальную сцену у неё совершенно нет сил и эмоций. Она выглядела запуганной и истощенной, как и полагает жертве, но в её глазах отличительной чертой проблескивала влюбленность.       В конце номера Аня должна была сесть на колени, снова раздражая чувствительную кожу через тонкую ткань колготок. Опуская голову, она вновь чувствует, как чужие руки скользят по её плечам, обвивают шею и сдавливают. А чёртова музыка ещё три такта позволяет Александре довольствоваться собственным превосходством.       Наконец, этот ужас кончается.       — Девочки, хорошо. Очень даже. Давайте, сейчас пришлю к вам Глейха, сделаете подкатку, после недолгая ОФП и на сегодня можете быть свободны. Завтра вас ждёт адский день, так что отдохните хорошенько, раньше десяти точно не закончим. И возьмите перекус с собой, у нас в столовой затеяли ремонт, — уведомляет Этери и быстро скрывается с катка, загруженная документацией.       Короткий день закончился быстро, девушки толком не успели даже устать. Немного переведя дух после общей физической подготовки, обе направились в раздевалку. Александре казалась странной молчаливость Ани — обычно она радостно делилась чем-то из своей жизни, и не прекращала даже ловя раздражённые вздохи. Сейчас тупила взгляд в экран телефона и чему-то улыбалась. Александра попыталась заглянуть в переписку, но Аня вовремя это заметила и бросила мобильный в карман.       В раздевалке они стоят сначала спинами друг к другу, но Александра, чуть разворачиваясь вбок, чтобы убрать форму в сумку, замечает на худощавом теле непривлекательного вида синяки. Первая мысль — бьют дома, но осознание приходит быстро.       Это она сама, своими руками сделала, бросая её на лёд под видом неудавшегося хвата. Сама причинила ей не только моральную боль, но и физическую.       Анина кожа в подрагивающем освещении ламп кажется почти прозрачной, а гематомы растекаются под ней густым, почти чернильным синим.       Саша делает пару шагов вперед, пока Александра думает, а нужно ли ей всё это?       Саша тянет ладонь к чужой спине и ведёт пальцами между лопаток, спускаясь к ребру, медленно оглаживает один из ушибов, словно пытается прикосновением узнать его ближе, попробовать на вкус.       Александра хочет сжать кожу под пальцами, ударить ещё раз, чтобы увидеть на миловидном личике болезненную гримасу.       Аня стоит молча и затаивает дыхание, сминает пальцами не убранную кофту и прижимает её к груди, ощущая, как на эту мягкость хочется ответить.       Александра отворачивается к шкафу, что-то достаёт изнутри и снова возвращается к Ане, которая, кажется, перестала дышать.       — Жива? — коротко спрашивает Александра, открывая мазь от синяков, — Будет холодно, потом тепло, и пройдут быстрее. Расслабься, сегодня бить не буду.       — Жива, — с придыханием отвечает Аня, — Хорошо. Я постараюсь, но ничего не обещаю. Ты точно нигде не спрятала нож? — Александра щипает Аню за бок, заставляя ойкнуть, — Поняла, молчу.       Тишина впервые становится приятной.       Аня держалась молодцом, с благодарностью принимая чужую заботу. Именно такое отношение она хотела бы видеть, но уверенность в способности Александры на следующий день сделать вид, что ничего подобного не случилось, не оставляла её полностью умиротворенной.       У Саши от жара юного тела дрожали пальцы, горящие самыми высокими кострами и неприятно покалывающие на кончиках.       Саша склонялась ближе, неуверенно водила руками по податливой плоти, впитывая в себя каждый изгиб. Она ловила себя на желании касаться губами там, где только проводила руками, и плевать она хотела на лекарственную горечь заживляющей мази.       Аня не мешала. Она прикрыла глаза и жадно впитывала рваные прикосновения к своей спине, к плечам. Сашины пальцы скользили вдоль позвоночника, пересчитывали выпирающие косточки, тщательно втирая мазь в повреждённые места.       Закончив со спиной, Саша мягко разворачивает Аню за плечи, окидывает взглядом переднюю часть тела и вновь набирает мазь двумя пальцами. Аня, видя это, ловит себя на крайне неправославных мыслях.       Теплые ладони, немного влажные от крема, мягко касаются живота. Там не было синяков, просто Саше захотелось почувствовать под пальцами этот мышечный рельеф. Мазь остаётся на ребре, чуть ниже чёрного кружева бюстгальтера без вставок. Саша даже смущается от того, насколько хорошо видит очертания чужой груди из-под полупрозрачной ткани. Она вздымается и опускается вовсе не мерно, и это вызывает лёгкую улыбку. Закончив, Александра отводит взгляд, делая шаг назад.       Теперь Аня шагает вперед.       Она тянет свои тонкие руки к чужой талии, отбросив в сторону водолазку, придвигается ближе и смотрит в чужие глаза. Саша не может отвести взгляд, зачарованно следит за изящными движениями.       Аня ползёт ладонями вверх, невесомо задевает грудь, прикрытую бюстгальтером, ловит робкий вздох, сорвавшийся невольно с чужих приоткрытых и так чертовски манящих губ.       Аня шагает ещё ближе, и прижимается своей кожей к чужой; задирает голову и немного приподнимается на носочках, чтобы быть с Сашей на одном уровне.       Глаза в глаза, кожа к коже, и почти губы в губы. Саша перестаёт дышать.       У Ани острые ногти разгуливают по дрожащим плечам, и теперь она наслаждается сменой ролей — Александра вне льда под её чарами становится Сашей.       Сашей, у которой тысячи проблем в голове, звонко хрустящие кости, которые по льду вовек не соберешь.       Сашей с дрожащими коленями и желанием выплакаться в чьё-то плечо, оставить непроработанные травмы и наконец почувствовать себя живой.       Сашей, которую Александре раз за разом душить всё сложнее.       Аня пробирается в её нутро мягкостью взгляда, стальной настойчивостью и полной уверенностью в собственных действиях.       Аня и без её помощи легко становится Анной, чтобы усмирить всех бушующих внутри Александры демонов. Пока ей удаётся заставлять их преклоняться без особых усилий — видимо, сама та ещё дьяволица под милым обличьем прячущая истинную сущчность.       Медленный наклон чужого лица становится самым страшным мучением — Саше хочется, чтобы неизбежное либо случилось быстрее, либо Аня, к сожалению, передумала действовать и отстранилась, давая ей по-человечески сделать вдох.       Но чужое движение равномерно продолжается, и Александра жмурится, словно ждёт удара. То болезненное выражение лица, что до входа в раздевалку было у Ани, передалось ей, видимо, воздушно-капельным путём.       Гроза ударяет в абсолютно неожиданном направлении: сухие губы, потрескавшиеся от вечной ледовой мерзлоты, мягко мажут кожу щеки, едва затрагивая уголок Сашиных губ.       И то, что было самым большим страхом, становится тайным и совершенно животным, ярым желанием.              — Спасибо тебе, Саша, — говорит Аня, наконец увеличивая расстояние между их лицами, но всё ещё не отходя от Александры.       Теперь Аня сковывает Сашу в кофейно горячие объятия, ладонями продвигаясь по её спине, а голову укладывая на грудь, чтобы слышать, как судорожно пульсирует её сердце.       — Ты... Ты испортила все мои труды, и размазала по моему животу то, что должно было оставаться на твоём, — стараясь не давать порыву нежности, овладевшему ей в совершенной степени, вырваться.       Но руки Александры, до этого сложенные строго по швам, не были согласны с подобными поводами сдерживаться; они решили действовать отдельно от своей хозяйки, и поэтому устроились на хрупкой талии.       Сегодня Александра сдаётся на Ане, уповая лишь на Божью милость и то, что у кого-то из них случится провал в памяти. Она утыкается в чужую макушку, запоминает цветочный запах волос и смешивает его с кокосовым ароматом масла для губ.       Аня сладкая.       И эта Аня, довольно улыбающаяся до судороги, сводящей щеки, стремительно отпечатывает в памяти сегодняшний день, потому что знает наверняка, что он имеет всё шансы больше не повториться.       В закрытой раздевалке, где их в любое мгновение могут поймать в столь интересном положении, близость ощущается особенно ярко, остро и по-настоящему ценно.       Аня хочет, чтобы это никогда не заканчивалось, а Саша хочет вернуть былое самообладание.

я тебя сберегу, обещаю, даже если придётся убить. ты, наверно, ещё не знаешь, что мне смерть, и тебе — не жить. я тебя сберегу, обещаю, напою поминальную песнь. ты моя, и ничья другая, ты лекарство, а я — болезнь. я тебя сберегу, обещаю, украду у ветров и родителей. может, с жизнью навек распрощаю, может, просто сотру — чтоб не видели. я тебя сберегу обещаю, сохраню в голове образ твой. без тебя я в унынье впадаю, мне не нужен никто другой.