tu me manques.

      Аня проводит в больнице только пару дней, до полной стабилизации состояния, но они кажутся ей невыносимыми. Аня, слыша по ночам рев из соседних палат — настолько громкий и уставший, совершенно обречённый — стыдилась плакать, хоть и очень хотелось.       Почти сразу после выписки Аня понимает, что не выдержит сочувствующих взглядов и постоянных вопросов о самочувствии, и поэтому просит родителей об отселении; это необходимая выбраковка сломанных вещей и, возможно, судеб.       Мама открыто отказывает, а отец ставит условие: сможешь самостоятельно себя обслуживать — получишь отдельное жильё. Мама ругается на него за то, что важные решения принимаются уже по обыкновению без её участия, но у Ани благодарности к отцу безмерное количество.       Аня надеялась, что дома ей будет легче; не будет вечных соболезнующих взглядов, какие были у медсестер, тяжёлых вздохов за спиной, шепотков, разбегающихся по спине ледяными и колкими мурашками, словно кто-то бил её хлесткими кнутами по ладоням на раз-два-три.       Стало только хуже. Сострадание от близких — самое отвратительное, что придумало человечество, после поступка Саши в больнице. По крайней мере, Ане так думается.       Холод ото льда, раньше тревзвящий и придающий резвости, сменился уличным, ноябрьским; он сочился сквозь все щели в окнах, пробирался через чёрный вход и скрипел половицами. Он сковывал её душу, окутывал туманностью снежной метели, зло завывал в тех закоулках, где оставалось что-то человечное.       Ане никогда не было так промерзло и зябко в своей уютной комнате, но до нынешнего времени Аня была невероятно сильна; теперь же её тело было словно чужое. Оно не поддавалось контролю, двигалось неуклюже, коряво, вводило в состояние отвращения — к себе и собственной немощности.       Аня первое время передвигается на коляске, злится, что она с трудом вписывается в стандартизированные дверные проемы и почти сразу же просит сделать ей костыли.       Аня стирает нежные ладошки о колёса, раздирая на них кожу до мясистых мозолей, и тихо шмыгает носом по ночам, обрабатывая их от загноений.       Ане трудно спать, потому что темнота теперь преследует её везде; Аня робко просит маму, пришедшую в полночь, не выключать настольную лампу и почти круглосуточно проводит время за чтением.       Аня ненавидит тишину всеми фибрами своей души и, лишь бы остальным не мешать, с наушниками не расстаётся; когда в аудиозаписях попадаются песни с программ, Аня делает усилие, чтобы нажать на кнопку удаления.       Если Ане удаётся уснуть, то только на полчаса и днём, чаще всего в гостиной, где сквозь полудрему Аня почти всегда может расслышать голоса.       Для кого-то покажется идиотизмом, но Аня стала реже и быстрее моргать, и поэтому пришлось купить увлажняющие капли для глаз, но эти крохотные жертвы стоили того, чтобы не бояться оказаться в темноте на лишнюю долю секунды снова.       Аня вздрагивает от резких звуков, закрывает окна, когда находится в комнате, чтобы не слышать звук моторов с улицы, и вряд ли может с собой что-то сделать; подойти к машине и встать рядом для Ани — верх героизма, и поэтому врачи приезжают заниматься её здоровьем на дом.

Александра видит один и тот же кошмар, начиная со дня аварии.

      Александра никогда не может досмотреть его до конца и прочесть на доске ту чёртову надпись, которая определённо имела невероятно важное значение.       Александре казалось, что в этой короткой фразе кроется причина, по которой Аня раз за разом оказывалась мёртвой, и каждый день приближаясь к разгадке, Александра была лишена возможности её получить.

«Это всё ты и твоё... »

      Что это загадочное «твое»? Влияние? Поведение? Раздражение? Безразличие?       У Александры в голове появлялись тысячи различных вариантов решения этой задачи, но ни одно из них не имело подтверждения и не могло быть правильным наверняка.       Александра выслушивала от Тутберидзе и всего тренерского штаба не самые лестные слова, но получала от них только большую мотивацию продолжать.       Александре новая партнёрша, как назло, тоже Аня, казалась неуместной, неказистой и неуклюжей.       Эта Аня расставляла неправильные акценты, не выезжала ровно и никогда не попадала в музыку, начисто лишённая слуха.       Этери с бескрайним спокойствием говорила, что это временная мера — только до Аниного возвращения, и все, кроме Александры, считали так.       Александра, не желающая смотреть в глаза цвета ушедшей осени, была согласна собрать всю бронзу этого мира или вылететь с пьедестала, лишь бы не сталкиваться с ненавистью.       От Ани Александра ее точно не выдержит, хоть и заслужила — более чем.       Пока Александра боролась на льду за чистые квады и право вновь получить возможность самостоятельного выбора, Анина борьба проходила в пространстве более закрытом и даже тесном.       Аня сползала с кровати, подтягивала к себе костыли и старательно устраивалась на них, чтобы сделать пару шагов в сторону шкафа и взять с полки сменную одежду.       Аня падала тихо, и баланс отчего-то совсем не держался; недостающая сила рук предавала с ещё большей охотой.       Аня сердится на своё тело, выводит его из зоны комфорта и долго возится с костылями, пытаясь подняться самостоятельно.       Отец всегда заходит невовремя, но Аня умело делает вид, что решила растянуться.       Задубевшие и ослабленные длительным бездействием мышцы ноют, не давая возможности долго ломать комедию, но на пару минут хватает — ровно для того, чтобы отец, смерив её недоверчивым взглядом, удалился.       Когда Аня наконец сдаёт экзамен по независимости, ее страх никуда не исчезает, несмотря на то, что в душе гораздо спокойнее лишь от осознания того, что всё обязательно кончается хорошо — по крайней мере у Ани, с которой удача шагает в ногу и даже изредка берёт под руку.

Просто именно в тот вечер она была слишком занята.

      В собственной квартире дышится свободней, но пыль всё ещё оседает на глазах и где-то в лёгких.       Аня учится готовить любимый суп по советам из гугла, постоянно натыкается на новости, связанные с фигурным катанием, и плачет ночами, видя невероятный привес на адском аппарате, стоящем возле холодильника.       Аня всегда подавала большие надежды, ей с детства прописано ни в коем случае не быть разочарованием, так что днем Аня старательно держит лицо, тянет на него бессильную улыбку и почти безропотно принимает поддержку по телефону, только в одиночестве позволяя себе спонтанные выбросы гнева.       Лена почти не оставляет её одну, Лена всегда приезжает с коробкой салфеток и пачкой успокоительного на травах, к которому не нужен рецепт.       У Лены находится куча нужных слов, а ещё ненужных, разрывающих и снова пробивающих на слезы, после которых обязательно становится легче. Лена всегда знает, что нужно Ане, и от её осведомлённости на душе тепло.       — Я не врач, и не могу тебя вылечить, ведь всё идёт из головы, — упрямо твердила Лена, заставляющая принимать целебные ванны с пакетом на гипсе и поднятой вверх ногой, а ещё медитировать часами напролет.

Правда, из Аниной головы ничего толкового не выходило.

      Темно и пусто, иногда зло. И ничего, совсем ни-че-го хорошего.       У Ани не было моральной стабильности и здорового духа в нездоровом теле, Аня старательно раздражала себя старательно и даже выработала систематику, которая слезы вызывала по щелчку пальцев.       Аня смотрела на себя в зеркало с отвращением и упрёком, не имея не толики жалости.       Александра же помимо тренировок судится с желающими отнять её права и проводит расследование за свой счёт, потому что не верит, что машина так просто могла её подвести.       Александра один за одним оплачивает технические осмотры, но никто из мастеров не выявляет чего-то серьёзного; слыша об аварии, все лишь разводят руками и указывают на промахи самой Александры.       Александра старается выводить себя до состояния абсолютного изнеможения, потому что так в сон провалиться легче, и, обычно, без тревожных сновидений, наводящих на неё невероятной силы тоскливость и вымотанную задумчивость.       Александра ходит в зал на три раза больше положенного, чтобы докручивать партнёршу, значительно отличающуюся от её Ани и ростом, и весом — не в минус, что может быть понятно.       Александра теряет аппетит и желание выходить на улицу даже при необходимости, отказывает в интервью всем журналистам и никак не комментирует случившееся в соцсетях.       Александра гуглит психологов с наивысшей конфиденциальностью, но обычно откладывает ноутбук с мыслью, что всё, как и обычно, стерпится.       Анечку все жалеют и ищут, ей пишут тысячи комментариев под старые фотографии в инстаграме, но в ответ получают лишь нерушимое молчание — Аня поменяла защитку и отремонтировала телефон, но всё ещё не брала его в руки без острой необходимости.

Анечка нужна всем, кроме Александры.

      Александра быстро пролистывает случайные фото Ани с фанатами в рекомендациях, не ждёт обновлений её постов и вполне справляется с отсутствующей тоской, как может казаться со стороны.       Александра не разделяет всеобщего траура по распаду их пары, нарочно носит светлые вещи даже на тренировках, продолжает кататься и становится даже стабильнее, чем прежде.       Однажды Александра совершенно случайно видит в интернете видеозапись Ани, сделанную абсолютно по-крысиному — со спины, пока Аня на громоздких костылях еле тащится в сторону магазина.       Аня спотыкается обо все ступеньки, поднимает вторую ногу с такой тяжестью, словно она отлита из чугуна, и вызывает жалость; Александра этого не признать не может.       Александра не знает, насколько свежая эта запись, в каких обстоятельствах была сделана, но почему-то ощущает резкую нехватку новой информации.

Нехватку Ани, которая неожиданно встаёт ребром.

      Александра открывает поисковик и быстрее, чем успевает подумать, вбивает в него запрос, безжалостно разъедающий её мозг.

«Анна Щербакова, последние новости».

      Первые вкладки огорчают; их свежесть просрочилась пару месяцев назад, и уже вряд ли была актуальной. А вот первый канал, всегда собирающий самые яркие события в мире спорта, не разочаровал — позавчерашнее интервью уже находилось в открытом доступе.       Щелкая мышкой, Александра делает звук потише, чтобы её принципы не услышали, какими делами она промышляет, когда находится наедине с собой.       Аня уже не такая бледная, но даже сквозь изящно наложенную косметику можно разглядеть на её лице усталость. Она была совершенно точно не заметна остальным, но для Александры являлась чуть ли не очевидной; Аня почти не моргала на видео и отшучивалась от серьёзных вопросов в привычной манере.       Александра боялась услышать, что Аня питает к ней набор негативных эмоций, и поэтому трижды останавливала запись перед началом вопросов и отматывала назад.       Мельком даже прочла скрипт к интервью, но не обнаружив там ничего из разряда «Я официальный хейтер Александры Трусовой номер один», всё-таки продолжила просмотр.       — Здравствуйте, Анна. Хотелось бы начать наш разговор с вопроса о вашем самочувствии, — начинает интервьюер, сидящий за кадром. Через призму видеозаписи обстановка не ощущается, но Александре кажется, что Ане некомфортно.       — Здравствуйте. Всё в полном порядке, просто пока не могу стоять на двух ногах, — улыбается Аня, и Александра старательно вглядывается в её глаза.       Из-за выставленного дополнительного освещения ничего не удаётся рассмотреть; блики ламп почти полностью перекрывают отражение Аниной души — болящей куда хуже ноги, и это Александра знала наверняка.       — Рады слышать, что вы на такой позитивной волне. Теперь следующий вопрос, связанный с вашими планами относительно спорта, — Аня ни на секунду не перестаёт улыбаться, и Александра удивляется её сдержанности.       Александра бы на её месте обложила интервьюера трёхэтажным матом за подобного рода вопроса без каких-либо разбирательств.       — Сначала нужно начать ходить, а там посмотрим. Скажу честно, что врачи отмечают как положительную, так и отрицательную динамику, так что делать прогнозы даже на ближайшую неделю очень сложно, а вы интересуетесь такими дальними перспективами, — произносит Аня совершенно спокойным тоном, пока интервьюер, должно быть, что-то записывает в свой блокнот.       — Спасибо за ответ, Аня. Дальше хотелось бы узнать о причине расхода с Александрой Трусовой и всё с этой темой связанное, — Аня делает незначительную паузу, которая для Александры кажется чересчур длительной.       У Александры внутри всё холодеет, и ей категорически хочется вернуться в день аварии, чтобы хоть что-нибудь изменить.       Александра знает и то, что окажись она снова в больничной палате, ничего бы не сказала иначе.       Александра понимает, что Аня может легко испортить её репутацию — у Анечки глаза честные-честные, и не поверить им невозможно, даже если ложь крайне откровенная.       Александра ставит на паузу, тянет носом воздух, неожиданно закончившийся в помещении, и перебирает пальцами ткань домашней футболки.       Александра не хочет знать, что Анечка думает о её отвратном поступке, и ещё больше — характеристику тех отношений, которые между ними сейчас.       И есть ли эти отношения вообще, или они имеют возможность на существование только в её собственной голове.       Александре Аня важна, как бы признавать этого не хотелось, и такое резкое поведение в больнице было не больше, чем защитной реакцией; сердце Александры, остывшее и холодное, как Анин труп в ежедневных снах, нескончаемо ноет, и от этого страшно.       Александре страшно испытывать что-то тёплое к другому человеку, когда за её спиной годы одиночества и не самый хороший опыт.       Александре страшно услышать от Ани что-то плохое в свою сторону, потому что как бы сильно она ни делала вид, что полностью контролирует эмоции, Александру заденет.       Но Александра сама превратила свою жизнь в нескончаемый круг страданий — сначала причиняет боль Ане, потом ощущает отдачу втрое сильнее.       — Я всегда мечтала кататься с Александрой Трусовой, и очень рада, что вышло представить нашу совместную работу на завершающем этапе Гран-при, — Александра удивляется тому, с каким выражением лица Аня отзывается о ней, и той интонации, всё ещё неизменной, с которой имя Александры звучит только из Аниных уст, — Разошлись мы спокойно, обсудили возможность воссоединения, но, опять же, не стали делать поспешных решений. Всё будет зависеть от моего выздоровления, — и у Александры, кажется, крышу уносит окончательно.       Для самой Ани это интервью было невероятно сложным, потому что и говорить, и вспоминать об Александре — неприятно.       Это ощущение патокой растекалось по венам, плавленным воском сжигало к чертям кончики пальцев.       Ане хотя бы на какое-то время хотелось стать настолько черствой, какой была Александра, каждый раз ухитряющаяся новым способом вогнать в Анину спину старый, проржавевший до основания нож.       Это тупое проявление боли расходилось от спины, забиралось под рёбра, сдавливало и убивало без сожаления.       Но Аня никогда не смогла бы поступить так с Сашей.       Просто от того, что она привыкла нападать открыто, а не экономить силы и выжать максимум в действе исподтишка.       Аня всё ещё придерживалась мнения, что личные отношения должны оставаться личными, и выставлять перед окружающими что-то плохое, доставая самые скользкие и грязные подробности, было не про неё.       Саша никогда в жизни не делала ничего сверхъестественно хорошего, и Саша не знает, откуда Аня на неё свалилась — вся такая раскуроченная, принципиальная гораздо больше кого-либо из Сашиного круга общения, до последнего придерживающаяся изначальных решений.       Аня всегда давала знать, что на неё рассчитывать можно, но Александра не верила до последнего.       Когда терпение Александры заканчивалось, а срывы становились всё более частыми, Аня часами безмолвно сидела с ней в машине или в раздевалке, своим молчаливым присутствием помогая сдержать очередной порыв гнева.       Александра никогда не проявляла своих истинных эмоций в обстановке, где был кто-то, кроме неё самой.       Александра считала Аню первым врагом, старающимся влезть в её голову, обнаружить все слабые места и после обезвредить, чтобы она не представляла опасности.       Саша легко бы свихнулась, если бы Аня на самом деле была такой.       Ане не нужно было многого делать, чтобы Сашу лишить остатков рассудка — кое-где посильнее нажать, и Саша вся осыпалась бы к её ногам, передержанная в длительном напряжении.

Аня неожиданно стала её одиночеством.

      Аня умела быть настолько тихой и незаметной, когда это было по-настоящему необходимо, что Александра и вправду переставала её замечать.       Прекращая держать лицо, Саша избавлялась от масок на какое-то время, но после, вновь экипируясь многослойной броней, отказывалась от своих слов, действий и даже от себя — настоящей.

Аня не давила. Никогда.

      Аня не выпытывала, в чем Сашины печали измеряются и сколько раз ей нужно сказать, чтобы она не переживала, прежде чем полегчает; Аня знала, что этот хреновый способ никогда не работает.       Аня не задавала глупых вопросов и не давала советов, потому что знала, что с этим справятся люди вокруг.       Аня тянула к Саше руки, лёгкими прикосновениями снимая часть боли — секрет в том, что Аня лучше любого знала, как важно проживать каждое ощущение, без попыток осудить себя за это или эмоцию унять, вгоняя её в ограничения.       Аня делила Сашину боль на двоих и пропускала насквозь, выпуская обратно в мир солнечным светом.       Аня никогда не знала её причин и не стремилась к этому, потому что ещё в раздевалке Саша взяла с неё немой обет: не совать свой нос, куда не следует.       Аня знала, что ей ничего за это не будет, и даже мирилась с данным, но болезненным фактом оставалась Сашина изменчивость.       Как будто Аня была знакома с двумя разными людьми одновременно, и при этом от любой вариации Александры оставалась только в минусе.       Саша никогда не оставляла между ними даже маленькое количество намека на то, что происходящее между ними является чем-то особенным; Саша с радостью пользовалась Аниной переполненной сочувствия социальной батарейкой, но при этом всегда молчала — лишь из одного принципа: чтобы слова потом не были вывернуты против неё. Саша, 20:38: «Меня Этери отправляет к тебе, проведать и все дела».       По сути, Александра не врёт, ведь такой диалог между ней и Тутберидзе состоялся накануне, только Этери сказала ей хотя бы позвонить, не до конца уверенная в том, что даже это Александра сделать способна.       Аня услышала уведомление сразу же, но поскольку на Сашины сообщения звуковой сигнал у неё отличался, даже дёргаться в сторону телефона она не стала. Лена, сидящая на диване, в удивлении изогнула бровь.       — Обычно ты сразу же отвечаешь, — отмечает Лена, делая глоток свежесваренного кофе.       — Обычно ты не лезешь, куда я тебя не прошу, — сухо говорит Аня, продвигаясь вглубь кухни.       — Воу, понятно. Это, наверное, твоя невероятная любимая, бросившая при первой же трудности, — Лена хамит в ответ, и Ане становится неприятно от собственного дурного тона.       — Прости. Я не хотела, честно. Меня порядком достало целыми днями тусоваться здесь, да и у тебя занятость на работе сильная, — начинает Аня, со вздохом падая на стул.       — Я могу взять отпуск, если тебе не хватает нашего общения, — предлагает Елена, но Аня лишь качает головой.       — Не стоит меня спасать в ущерб себе. Ты и так много делаешь, что я очень ценю, — Аня чуть улыбается и отпивает сок из стакана, стоящего на столе.       Какое-то время молчание между ними даже кажется напряженным, но Аня быстро отбрасывает куда подальше эту мысль и старательно убеждает себя в том, что это всё из-за непростого периода и несостыковок с Сашей.       Лена берёт в руки её телефон, и Аня смотрит с непониманием, настороженно готовится встать и сделать рывок в сторону подруги, но та лишь с усмешкой отодвигается, заранее разгадав Анин план.       — Пишет, что Тутберидзе сказала тебя навестить, — сообщает Лена, и Аня, переборов себя, делает беспричастный вид.       — И что мне теперь, броситься к ней навстречу? Бегу, сверкая костылями. Удивительно, как она ещё не придумала себе тысячу и одно дело, чтобы избежать подобных обязательств, — фыркает Аня, залпом осушая остатки сока, и ловит себя на мысли, что выпила бы чего-нибудь покрепче.       — Так и запишем, — ехидно говорит Лена, и Аня жалеет, что когда-то сказала ей пароль от своего телефона. Резко поднимаясь с места, она видит, что Лена тоже вскакивает, и потому сдаёт позиции. На костылях она передвигалась со скоростью черепахи, так что догнать Лену ни при каких условиях не было возможным, — Ну-ну, что же ты, я просто передаю ей твои слова, — Лена игриво улыбается, но Ане сейчас не до шуток.       — Я не хочу уподобляться её поведению, Лена. Если меня ранили, не значит, что я хочу бить в ответ. Её жизнь и без меня неплохо накажет. Нужно быть выше этого. И видеть её я тоже не хочу, по крайне мере, сейчас. Ты хоть представляешь себе, как будет выглядеть наш разговор? — Аня театрально прокашливается, делая интонацию ближе к Сашиной, — Привет, Аня, ну что, ты ещё не развалилась? Очень жаль. А у меня новая топовая партнёрша, если тебе интересно, но даже если и нет, тебе всё равно некуда деться, потому что быстро уйти ты не можешь, — возвращаясь к своей интонации, Аня косится на Лену, и та уже почти откровенно смеётся, — Привет, Саша. Нет, не развалилась, и мне, конечно, очень интересно как ты поживаешь без меня, и я очень рада слышать, что всё отлично, — Лена смеётся, что-то пишет, и Аня смотрит на неё так жалобно, что Лене вдруг становится совестно.       — Ладно тебе фантазировать, будет хорошо, если она доедет. Машины то у неё сейчас нет, — с лёгкой улыбкой произносит Лена, откладывая Анин телефон в сторону, — Чем хочешь заняться?       — Пересмотрим мультфильмы про Шрека? — используя глаза кота из упомянутого мультика, Аня самодовольно улыбается; Лена никогда не может ей отказать. Аня, 21:22: «Ок, только у меня новый адрес. Прикрепила геопозицию».       Лена слишком переживает за Анины чувства, и знает, что этот разговор ей необходим.       Аня, несмотря на обиду, засевшую где-то под ложечкой — там, где рёбра обрываются, образуя впадину — хотела услышать извинения. И хоть какие-то оправдания своего поведения, пусть даже очень нелепые.       Аня не умела остывать спонтанно и резко, и даже негативный оттенок, который превратил красивую цветовую гамму в непонятное месиво, добавив чёрных красок, не перекрывал полностью то светлое чувство, что нашло себе приют в Анином сердце — настолько оно было сильное.       Александра, получив сообщение, выдыхает почти умиротворенно. Александра не знает, что будет говорить и как Аня на это отреагирует, но сейчас это не кажется таким важным и первостепенным.       Александра не знает даже, когда поедет, но надеется, что до этого момента они обе остынут и смогут действительно поговорить; с учётом того, насколько давно Александра по-настоящему говорила, а не предъявляла претензии, единственное, что оставалось делать — именно надеяться.       У Ани вечер плавно перетекает в ночь и заканчивается сном только от того, что телевизор никто не выключал. Лена уехала чуть раньше, и ощущение тревожности появилось вместе с наступлением одиночества.       Саша впервые за последнюю неделю засыпает спокойно и, наконец, видит кошмар до конца — в последний раз.

«Это всё ты и твоё отсутствие», — гласила надпись на доске.