tu me manques.

      Аня не знает, что Александра приедет, и поэтому не рвет себе душу догадками после недельного молчания. У неё почти налаживается питание и вес больше не растёт, но и уходить отказывается.       Аня пытается выстроить режим, но день с ночью всё ещё отчаянно путаются, потому что при свете спать кажется более безопасным. На диване и на кровати всё сплошь завалено коллекционными игрушками медвежат — чтобы чувствовать рядом что-то мягкое и теплое.       Пару раз Аня ездит до больницы на такси, но это доставляет дискомфорт, и поэтому она отказывается от идеи такого быстрого восстановления своего прежнего образа жизни, предпочитая доплачивать за домашние консультации.       Прогресса почти нет, и доктор советует Ане больше бывать на свежем воздухе и стараться не жалеть ногу, если она не болит сильнее обычного; делать массажи специальными щетками, работать с лимфодренажными роликами, чтобы мышечная масса не уходила, и приказывает ни в коем случае не перегружать.       Для Ани выйти из дома — целый квест с препятствиями, благо, по лестницам скакать не приходится, потому что есть лифт.       Аня гуляет в парке под домом, постоянно витает в облаках и думает о том, что было бы неплохо познакомиться с кем-то из соседей; одиночество становится столь же невыносимо, как и чье-то присутствие, сопровожденное тяжёлыми вздохами и соболезнованиями.       Александра же не увиливала от встречи — по крайней мере, она себя в этом отчаянно убеждала.       Александра допоздна задерживается на тренировках, валится с ног от усталости, но продолжает истязать своё тело, испытывая его прочность зверскими нагрузками.       У Александры всё ещё нет чёткого представления о разговоре, который ждёт её с великим нетерпением за закрытыми шторами и подальше от всех остальных, и от этого на душе скребутся кошки.       Александра пару раз приезжает к нужному дому на такси, потому что с машиной и правами нет никакой определённости, но делает это настолько поздно, что не решается даже написать — только свет в окнах выглядывает в бесконечных попытках угадать расположение Аниной квартиры.       В глазах от превышенной яркости окружающая картинка становится заблюренной. Темнота обволакивает и кажется почти дружелюбной.       Но в один из таких визитов Александра выбивается из графика, оказываясь у нового места Аниного обитания раньше обычного на несколько часов.       Лучше бы таких совпадений не случалось, потому что видеть Елену, выходящую из подъезда, было как-то…

Неожиданно?

      Нет. Александра достраивала в своей голове всевозможные варианты того, как Аня справляется сама, и ни одного совершенного сценария не рисовалось — мельчайшие детали, формирующие цельную картину, не складывались окончательно.       Это как сбор плохо прорезанных паззлов: муторно, неоднозначно и сложно, потому что ощущение неверности никогда не покидало.       Лена очень хорошо вписывалась в рутинный пейзаж сломанной Анечки со своими добрыми советами и искренними чувствами; в отличие от Сашиных, полумертвых и еле распознаваемых, Ленины были чистыми и вовсе не требовательными, единственная их общая чёрта с Сашиными — полное отсутствие надежды на взаимность.

Неприятно?

      Определённо. У Александры, полной равнодушия, не было никаких симптомов наличия реакции, а вот Сашу определённо душило.       Саше не нравилось, как воодушевленно выглядела Лена, не нравилось её присутствие рядом с Аней, не нравилось думать о том, что происходило там, где должна быть она — за плотно запахнутыми занавесками, захлопнутыми дверями, стенами не с самой хорошей звукоизоляцией и подальше от людей.       Стоит Саше закрыть глаза, как яркие образы прорисовываются, располагаются мутными картинками сквозь тёмные пятна.       Ленины руки скользят по хрупким плечам, поднимаются к усталой шее и легонько надавливают, срывают с приоткрытых губ томный вздох.       Аня опустит голову ниже, отведёт в сторону длинные волосы, а Лена совсем невесомо пройдётся губами по выпирающим позвонкам.       Аня поддастся горячим ладоням, расслабится и полностью подчиниться; у Ани толком не возникнет желания воспротивиться — вслед за кончиками пальцев, разминающих её ноющие мышцы, из тела вытянется усталость.       И Лена, конечно, будет настойчивее, чем в первый раз, потому что затуманенный разум расставит свои приоритеты.       Не успев ни капельки подумать, Саша шагает навстречу, выдавая своё присутствие; Ленин взгляд почти кричит о том, что ей здесь не рады.       Саша спокойна к этой реакции, ведь до Лены с недавних пор ей нет никакого дела — ровно с тех самых, когда она стала Сашиной основной конкуренткой в борьбе за нечто большее, чем отлитый кусок металла.       — Только удосужилась притащиться? — интересуется Лена, придерживая рукой подъездную дверь.       Презрение, соскальзывающее с её гортани так естественно, обволакивает Сашу с ног до головы. Стоит признаться, отвратное ощущение.       — Откуда ты вообще знаешь, что я должна была приехать? — с той же примесью кислотного остатка в голосе произносит Саша, нисколько не теряясь от грубости чужой интонации.       Лена действительно успела отдалиться от неё настолько, что иначе, как знакомой, её назвать было невозможно. И Александра прекрасно понимала почему: если бы ей предстояло выбирать между собой и Аней, всё оказалось бы слишком очевидно.       — Не так важно. Лучше расскажи, какую цель преследуешь? Хочешь снова раззадорить Аню и добить? — Сашин визит и его причины вполне легко понять, но у Лены высшей инстанцией всё равно останется Аня и её чувства.       Лена слишком долго помогала Ане вернуть хотя бы часть утерянных эмоций, чтобы так легко ставить всё на кон перед неожиданно нарисовавшейся Александрой.       Лена хотела рассчитать любой возможный исход, но при этом знала, что поговорить с Александрой Ане необходимо — хотя бы чтобы убедиться в том, что люди не готовы меняться ни при каких обстоятельствах.       Ане на самом деле нужно было от Александры услышать искреннее раскаяние и много-много времени на то, чтобы окончательно определиться с тем, способна ли она простить.       Ане нужна была новая нога и совсем немного чуда, чтобы успеть реабилитироваться к олимпиаде.       — Тебе тоже не обязательно знать. Но я не думаю, что Аня меня вообще пустит, так что тебе вряд ли есть о чем переживать, — Лена до последнего давит на язык, чтобы не съязвить, чуть прикрывает глаза.       — Пока я не пожалела, скажу, что минут пятнадцать она не закрывает дверь на случай, если я что-то забыла. Четвёртый этаж, сто сорок восьмая квартира. Тут через дорогу есть цветочный, но тебе стоило бы поторопиться, — говорит Елена, не желая и дальше тратить время на этот бестолковый разговор.       Александру не беспокоит Ленин совет, потому что сейчас есть она и её шанс хотя бы немного приблизиться к Ане.       Боясь не успеть, Александра ловит за Леной дверь и проскальзывает внутрь подъезда, нервно стучит ногой, когда лифт отказывается ехать с семнадцатого этажа так быстро, как это от него требуется, и поэтому Саша стартует вверх по лестницам, перепрыгивая за раз по две ступеньки.       Александра не стоит в тревожном состоянии перед нужной дверью, потому что знает: времени на раздумья и терзания душевных струн нет. Резко распахивая её, Александра вздрагивает и чуть подаётся назад от того, как легко удалось это сделать.       Волна переживаний накатила на Александру ровно после осознания того, как Аня близко. Её неизменный легкий запах цветочных духов сейчас казался резким и неприятно бил по рецепторам.       — Лен? — слышится из глубины квартиры откуда-то справа, когда Александра снимает обувь. Ну не сможет же Аня выгнать её в одних носках?

Хотя, если честно, Александра бы так и сделала.

      Внутри квартиры светло и тепло, после уличного холода горячий воздух в помещении приятно ласкает остывшую кожу.       Александра осматривается, цепляется взглядом за стоящую в углу спортивную сумку; торчащий из неё конёк понуро опустил развязанные шнурки.       — Лена? Ты пришла забрать это наконец? — Саша всё ещё не решается что-либо сказать, делает шаг назад, к двери, и вспоминает, что сама сняла кроссовки.       Шуршание приближается, а ещё Саша слышит грохот и забавные ругательства; видимо, у Ани упал костыль.       Из-за дверного косяка выглядывает Аня. Пару секунд она молча смотрит на Сашу, пытаясь понять, не переклинило ли её случаем, или ещё что похуже.       Неужели профитроли были действительно просроченными? Странно, если одна штучка смогла вызвать такие галлюцинации, ведь дата, до которой они были пригодны в употребление, заканчивалась завтра, если верить этикетке.       Саша за эту пару секунд успевает понять, как сильно Аню изменил её уход. Единственное более-менее здоровое изменение — округлившиеся формы и вовсе не впалые щеки, как прежде.

В остальном же всё более грустно.

      Тусклый взгляд из-под полуопущенных ресниц полон отчаяния, лицо, не пытающееся скрыть скорбное выражение, выглядит крайне понурым и бледным.       На ладонях наверняка есть мозоли от вынужденного постоянного контакта с деревянными костылями.       Саше такая Аня кажется даже более естественной и живой; её угловатые, острые изгибы приобрели теперь какой-то особый шарм.       Саша делает шаг вперёд, но Аня скрывается обратно за дверной косяк.       Саше кажется, что Ане так даже лучше — без неё Аня смогла бы постепенно зализать нанесённые раны, расправить ссутулившиеся плечи и снова взлететь.       Но Саша не знает, что Аня почти зареклась выходить на лед, отказавшись от мечты; у Лены никогда не выходило двигать речь столь убедительно, чтобы она возымела хоть какой-то эффект, и поэтому сегодня Аня была ей не рада и почти швырнула в неё принесённые коньки.       — Зачем пришла? Поиздеваться? — слышится севший голос из комнаты, и Саша касается пальцами стены, словно сквозь неё может почувствовать Анино тело, — Мне казалось, что ты достаточно сделала для того, чтобы я и думать не могла о катке.       — Аня, я пришла не за этим. Нам нужно поговорить, — робко начинает Саша, пытаясь сделать шаг внутрь комнаты, чтобы быть рядом с Аней.       — Стой где стоишь, — грубо отрезает Аня, на удивление не ощущающая слезы, прорывающиеся наружу и противно ползущие вдоль грудной клетки, обволакивающие горло, — Мне нужно было поговорить в день после аварии. Сейчас это ни к чему.       — Я знаю, что ты врешь, — уверенность не овладевает Сашиным голосом, но она пытается если не выйти в лидерство, то хотя бы добиться равных позиций, как тогда, в машине.       — Тебе-то какое дело? Я думала, что на льду и без меня всё прекрасно получается, — Аня опускает голову и облокачивается на стену, крепче сжимая пальцами костыль.       — Получается, — Саша не видит необходимости врать, и Аня горько усмехается в своём убежище, разочарованно качая головой, — Но не хочется. Без тебя, Ань, уже не хочется.       — Да что ты говоришь? — на деле Ане приятно слышать такие слова, но душу они отчего-то не греют, — То есть, три недели хотелось, а теперь вдруг перестало?       — Аня, я боялась твоей реакции, и поэтому оттягивала разговор. Я знаю, что поступила, как ужасный человек, и я понимаю, через что ты сейчас проходишь… — Ты и есть. Ты и есть ужасный человек, Саша, и ничего, ни капельки ты не понимаешь. Ты думаешь, я не хочу золото на всех этапах? Если бы ты была внимательнее, хотя бы капельку, ты бы поняла, насколько мы похожи, — Аня тянет носом воздух с такой силой, что Саше кажется, будто после её вдоха в помещении он кончается, но она не решается снова начать разговор. Аня делает это за неё.       — У меня не столько болит нога, Саша, сколько голова, и я очень стараюсь реабилитироваться. Ты можешь спокойно пройти до магазина, а я должна приложить для этого кучу усилий, потому что сил в руках нет. Еле тащу своё тело на этих отвратительных костылях, пока ты катаешься и живёшь в своё удовольствие, — на Анином лице нет ни капли жалости к себе, и Саша замечает, что всё расказанное является лишь констатацией фактов.       — Прости. Я правда ничего не понимаю, не живу в той драме, которой ты себя окружила. Но я не могу ничего исправить, если ты не захочешь этого.       Аня выглядывает из-за стены вновь, смотрит в Сашины глаза с каким-то неестественным прищуром. Саша чувствует, как от холода её карих глаз по предплечьям расползаются мурашки.       — Что? — вполне логично спрашивает Саша.       — В глаза тебе посмотреть хочу. И чтобы ты по-человечески извинилась, — облокачиваясь на стену, Аня выжидающе скрещивает руки под грудью, перед этим облокачивая костыли недалеко от себя.       — Извини. Мне жаль, что так вышло, правда. Я, может, не самый хороший человек в твоей жизни, не похожа на Лену или ещё кого-то более хорошего, но ты правда очень значима для меня, — Аня не думала, что так просто удастся выбить из Саши столь яркое раскаяние.       Саша не ожидала от себя извинений, потому что крайний раз ей доводилось это делать очень давно, да и то из особой необходимости.       — Я имею ввиду, что мы могли бы снова вместе кататься, когда ты восстановишься, — уже более сухо добавляет Саша, всё ещё пытаясь делать небольшие сдвиги в сторону сглаживания острых углов.       — С чего ты вообще взяла, что мне это теперь нужно? — говорит Аня, видя в глазах Саши животрепещущий страх.       Аня улыбалась, хоть в Сашином чувстве не было совершенно ничего радостного.       У Саши полное понимание не пришло, но одно она осознала ясно — новую область собственной уязвимости.       Анины слова вспыхивали перед Сашиным лицом неожиданно и резко, лишали её каких-либо надежд на возвращение той размеренной жизни, что была до появления Ани.       — Не напрягайся, — усмехается Аня, заправляя прядь волос за ухо, — Мы обе знаем, что нужны друг другу для победы. И я понимаю, что без тебя шансы отобраться не так высоки. Так что всё будет так, как ты хотела, — с непривычной для Саши холодностью отвечает Аня.       — Что это значит? Ты вздумала ставить условия? Хочу напомнить, из нас двоих в более невыгодном положении ты, и отказываться от моей помощи глупо, — несмотря на испуг, Саша держит лицо и социальную дистанцию между Аней и своей измельчённой в мясорубке душой.       — Саша, не промывай мне мозги. Ты не хотела близости, я от тебя отстану. Мне есть с кем поговорить по душам, поверь. И о какой помощи идет речь? — интересуется Аня, вопросительно вскидывая бровь.       Саше отчего-то больно.       Саша знает, что у Ани найдётся поддержка, потому что на свою сторону она сможет склонить любого, кто будет знаком с Аней больше получаса.       Только у Саши такой способности нет, и ей придётся вновь возвращаться в пустую квартиру или раздевалку — Сашино одиночество вдруг стало чьим-то ещё.       Все мысли кажутся Саше чужими и нейтрально навязанными, они выдавливают из головы остальные заботы; ощущение недосказанности висит в воздухе, витает неподалёку и затягивает петлю на шее.       Саше хочется, чтобы всё скорее закончилось, и впервые — чтобы закончилось хорошо.       Аня не будет Аней без краткой сводки новостей и ежедневного гороскопа, несмотря на то, что Саша не поверит ни единому слову об особом положении звёзд, совершенно не влияющем на её стервозность.       Аня не будет Аней без смеха над тем, как на Сашиной заднице отпечаталась снежная пыль — в виде лица Глейхенгауза. Саша гордо отряхнется и промолчит, но соберёт со льда холодную массу и сунет Ане за шиворот, украдкой улыбнувшись от того, как она сморщит нос.       Аня не будет Аней, если её небрежная инфантильность сменится напускной серьёзностью, которая Саше так не нравится.       Саша не будет Сашей, если ей не придётся попрекать Аню за брелок в виде непонятного пушистого существа на ключах и ещё за что-нибудь, неожиданно бросившееся в глаза.       — О той, которую окажет тебе штаб, чтобы помочь с ногой, — врёт Саша, уже надумавшая тысячу отмазок на любой вопрос. Но Аня молчит, словно готовясь к очередной атаке.       Аня красивая.       Эта дурацкая мысль сочится в Сашину голову, размножает своё влияние неконтролируемо и беспощадно.       Аня действительно красива; вся растрепанная, в домашней пижаме с милым зайцем на кармане свободных штанов — этот её вид, домашний и буквально мягкий, совершенно не клеится у Саши с той ощетинившейся девушкой, что стоит напротив.       Аня смотрит на Сашу в ответ, и тоже боится, но страх в её глазах мешается с другими негативными эмоциями, и от того делается едва различимым.       Ане очень страшно понимать, что отношение к Саше почти не изменилось.       В Ане нет ненависти, которую она ожидала почувствовать подожженным бензином в груди, в Ане нет сил, с которыми она хотела выплеснуть весь гнев на Сашу, в Ане нет ничего противоречивого и борющегося.       Аня пустая и остывшая.       Аня своё отплакала и откричала, иссушила слезы словно на корню, оставив внутри лишь ощущение отрешенности.       Ане хочется, чтобы Саша скорее проявила свою сущчность, чтобы вновь расставила приоритеты в свою пользу и скрылась — потому что иначе у Ани не будет никаких шансов.       — Я не знаю, сколько буду восстанавливаться. Не знаю, как это делать. Но я скажу, если станет лучше, — Аня прерывает тишину и отводит глаза, не давая Саше возможность прощупать почву и двинуться дальше.       А Саша хотела.       Саша хотела научиться ценить те моменты слабости, которые делила с Аней на двоих в поисках облегчения.       Саша хотела научиться чувствовать заново, собирая канувшие в бездну эмоции, восстанавливая их из пепла.       Саша хотела научиться любить — потому что Аня этого заслуживала.       Сашина любовь была неправильной и странной, местами пошарпанной и заветренной, как губы в осенний холод.       Сашина любовь не имела чётких границ и определений, со временем приравнялась по значению к боли, и теперь была неуместной.       Аня уже не знала, чего хотела; в Аниной голове все смешалось с такой силой, словно кто-то охотно поработал блендером с её мозгами. Разобрать этот бред вряд ли было бы возможно.       — У нас всё будет, как раньше? — спрашивает Саша, не готовая уходить прямо сейчас.       Аня берёт костыли, опирается на них и делает шаг вперёд, чтобы оказаться ближе к двери.

Или к Саше.

      — Не будет, — честно говорит Аня, не желая строить иллюзий, — В большей степени всё зависит от тебя, мы обе это знаем. Может стать хуже, чем раньше, может и лучше, — произносит Аня, поднимая взгляд на Сашу.       — И что тебе от меня нужно? — Саша старается звучать спокойной, но всё равно звучит обвиняюще или чересчур требовательно.       — Я ничего от тебя не жду. И, тем более, не собираюсь просить. Я не хочу расстраиваться, Саша, — у Ани в глазах нет ни намека на грусть: только принятие ситуации, и Саше кажется, что рядом с ней невозможно ощущать что-то хорошее, — Я устала от неопределённости.       — Почему ты соврала на интервью? — интерес распаляет Сашу, напрочь лишая всех остальных чувств, — Я имею ввиду, раз ты такого мнения обо мне, почему было не сказать об этом прямо?       Аня грустно улыбается, смотрит в Сашины глаза и искренне хочет снова её пожалеть, как маленькую девочку.       — Потому что не все хотят сделать тебе что-то плохое, — Аня делает вдох, смотрит в сторону, словно собираясь с мыслями, и продолжает, — А ещё потому, что я могу сказать тебе в лицо всё, что думаю. Никогда не была крысой. То, что между нами, должно быть между нами.       Саша делает вид, будто не понимает о чем речь. Она в задумчивости сдувает рыжие волосы с лица, прикидывается дурой и беззаботно спрашивает:       — А что между нами?       И у Ани снова хищнический взгляд, пробивающий Сашу до дрожи в коленях.       — Что между нами? — переспрашивает Аня, и Саша легко качает головой, — То, что осталось в стенах машины.       Аня умеет сделать так, чтобы внутри всё обвалилось от перенасыщения эмоциями. Аня издевается даже лучше Саши, просто не любит прибегать к данному карательному методу.

      Саша молчит.

      Между ними около пяти шагов, и Саша делает все пять; для Ани нежданно то, что не в сторону двери.       Саша сжимает Анины плечи и смотрит в её глаза.       Это прикосновение ощущается очень остро вовсе не от его силы, и Ане хочется шагнуть назад, но вместо того, чтобы прервать эту пытку, Аня замирает.       Саша перемещает ладони на спину, очерчивает лопатки и ищет в Аниных глазах ответную реакцию на собственные действия, но не получает желаемого восторга.       Саша Аню притягивает в объятия, пальцами пересчитывает под её тонкой футболкой позвонки.       Аня голову опускает, покорно поддаётся, но не убирает рук от костылей. Аня испытывает смятение, получив необходимые раньше прикосновения.       Аня знает, что Саша уйдёт, и не хочет лишний раз давать себе надежду.       Сашины прикосновения неожиданно теплые, словно за пределами льда им наконец удалось отогреться.       Аня не смотрит на неё и в целом избегает возможности проявления какой-либо реакции внешне — потому что Саша в таком случае пойдёт до конца.       Сашины действия какие-то покровительные, но Аня не ощущает никакого давления; напротив, всё между ними происходит настолько естественно, будто ещё вчера они общались лучше всех на свете.       Ощущая мягкий поцелуй в макушку, Ане почти не хочется строить стены вокруг себя. Саша ещё намучается, разбирая по кирпичикам то, что уже было возведено.       Но, конечно, Саша снова исчезает так же, как и появилась. Дверь за ней даже не хлопает — закрывается так же устало, как и Анины глаза.       Саша оставила после себя естественный запах с примесью ледяных вкраплений, грязные следы на коврике и дыру, выеденную в Анином сердце чайной ложечкой.       Ане не хочется анализировать своё поведение, потому что это лишний повод для угрызений собственного достоинства, раз за разом ущемляемого Сашиной игрой в холодно-горячо.       А Саша по пути домой ищет хорошего психолога и записывается на приём после завтрашней тренировки.