tu me manques.

      Перед кабинетом врача становится тревожно.       Лекарственный запах бьёт по рецепторам, начисто лишая рассудок трезвости. Сильный концентрат хлорки, которым обычно дезинфицируют все поверхности и моют полы, старательно растерт по плитке в приёмной.       Аню тошнит от этого запаха и немного — от Александры раздражённо бубнящей себе что-то под нос, поправляющей постоянно съезжающие с массивных берцев бахилы.       — Серьёзно, ты ведь записана, так какого чёрта врача всё ещё нет на месте, — негодование, взявшееся из ниоткуда, вытесняет любую адекватность, стирает из памяти все советы психолога по поводу контроля агрессии.       Александра неугомонно крутится рядом с Аней, смиренно сложившей руки на коленях.       Сейчас Александра напоминает Ане своих собак; с утра они такие же злые и частично бешеные от голода. От пришедшего в голову сравнения лёгкая улыбка появляется на губах.       — Вообще-то, мы приехали на полчаса раньше, Саша, — с лёгким укором во взгляде говорит Аня, сверлящая глазами раскрасневшееся лицо нескончаемо недовольной Александры.       Александра сверлит её самым проницательным взглядом из всех возможных, но на Ане это в очередной раз не срабатывает. Приходится продолжить словесную перепалку.       Честно? Саше просто скучно. И так же нервно, как Ане.       — Ох, правда? И почему же? — вполне логичный вопрос следует за выведенным фактом.       Александра заведена; почти видимый пар исходит от её кожи, а сердце, загнанное в клетку, бьётся со сбоями, едва выдерживая нагрузку.       Аня, естественно, даже не моргает в ответ на очередной всплеск агрессии, и её хладнокровие невероятно. Кипящую Александру как будто обдает ледяной водой.       — Потому что ты вышла на полчаса раньше, и я пошла за тобой, — вполне спокойно отвечает Аня, сохраняя нерушимое спокойствие и чёткое осознание последствий, к которым могут привести сказанные ею слова.       — Мы обе прекрасно знаем, почему я вышла раньше. Ты бы ещё голая вышла сразу же, — отворачиваясь, чтобы не дать увидеть на своём лице смятение, Саша понижает голос и жмёт плечами.       Остальные не должны слышать, в каком виде предстала перед ней Аня, и какую реакцию Аня получила в ответ.       — Мне просто не хотелось, чтобы ты мёрзла. Не лето на улице, все-таки, — возражает Аня, пропуская мимо ушей упоминание о собственном дефиле в нижнем белье. На самом деле, что в этом сверхъестественного? Саша и до этого видела её в раздевалке.       — Фу, — морщится Саша, закатывая глаза, — Я сидела в машине под обогревателем, тебе не стоило за меня переживать, мисс Сентиментальность, — Аня вздыхает; так тяжело и протяжно, что Саша почти жалеет о сказанном, но всё ещё не берёт своих слов обратно.       — Не все люди думают только о себе, — произносит Аня достаточно многозначительно, переводит взгляд в Сашины глаза.       Холод в них уже не столь силён, айсберги расходятся ледовой стружкой по шву. Аня знает, что действует исключительно правильно.       Саша хочет съязвить, но не успевает придумать что-то достойное.       Анин врач волей случая оказывается готов принять их раньше, и когда он видит недавние рентгеновские снимки, трижды на носу поправляет очки, всматриваясь в чёрно-белые отпечатки. Озадаченность на его лице очевидна, и Аня чувствует, как вдоль позвоночника бегут мурашки.       — И так, что можно сказать… — пару раз проведя кончиками пальцев по больничной карте, Кирилл Александрович в очередной раз глубоко задумался.       — Если что-то плохое, говорите как есть. Ненавижу ощущение ожидания больше всего на свете, — Аня ерзает, тяжело вздыхает и пальцами сжимает клеенку, которой покрыта кушетка.       Доктор мягко улыбается, качает головой, и Аня радуется; сил у Ани почти не осталось, потому что её борьба с немощностью собственного тела затянулась — так же затягивается петля на шее повешенного.       Как бы умело Аня ни держала лицо, слышать что-либо негативное она была не готова. Александра сидела в углу, уставившись в телефон; честно, Аню задевало подобное безразличие.       Саша умела добивать, ничего особенного не делая. У Саши вообще имелся набор исключительно отрицательных навыков, заставляющих Аню тренировать выдержанность и несвойственную отстранённость.       Правда, экран мобильного был даже близко не включен — пряча взгляд, Саша пыталась утаить и свои переживания.       В Саше любви и трепета к Ане — головокружительно много, но спрятаны они глубоко-глубоко. Ане кажется, что вытащить их вряд ли удастся.       Александра же об их существовании вряд ли догадывается, а вот Саша робеет перед неожиданной сменой приоритетов; впервые за долгое время её не волнует вопрос победы.       Точнее, волнует, но уже не является первостепенным.       — Дело не в этом, Анечка. Просто я не могу сопоставить серьёзность вашей травмы и скорость её почти абсолютного заживления, — Аня улыбается почти без усталости.       Так, что щеки сводит болезненно, а в сердце отдаёт чем-то звонким.       Так, что всё вокруг плывёт перед глазами, теряет всякую значимость, устраивает шумное буйство красок и мелькающих пятен.       Саша тоже не может сдержать беглую улыбку. Все-таки, ей не настолько всё равно, насколько хотелось бы.       — Правда? То есть, совсем? — Аня чувствует, как соль разъедает её глаза. Часто моргает, стараясь отогнать непрошенную слезливость.       Аня хочет, чтобы Саша подошла и обняла её, сказав, что никуда не исчезнет. Аня хочет этого не хотеть.       — Можно даже вернуться к тренировкам, но пока не в полную силу. И я тщательно буду следить за динамикой окончательного сращения костей. Переусердствуешь — отстраню от тренировок очень надолго, — Аня спешит кивнуть, словно боится, что слова, сказанные доктором, могут залететь обратно в его рот.       Аня не знает, хочет ли так неожиданно снова встать на коньки, но ноги уже соскучились по привычным мозолям.       Аня замечает смятение на поприще её душевного равновесия; Аня не знает, действительно ли готова к возвращению.       Притихший угол вполне ожидаемо оживляется. Александра, слыша слова врача, почти подскакивает со стула.       Её движение выглядит резким и неестественно нелепым. Аня вздыхает — такой реакции не хватало пару минут назад.       Аня оглядывается через плечо, пока пришедший медбрат снимает с её ноги гипс, прикладывая усилие, а после заменяет его тугой повязкой и фиксатором.       Честно — Аня разницы вовсе не чувствует. Всё та же скованность и ограниченность, только теперь помещающаяся в обувь.       Выглядит, правда, нелепо: словно ногу кто-то отдавил, и она в размерах увеличилась.       У Ани же оттепель душевная только началась, и теперь норовит оборваться.       — Вы уверены, что это безопасно? — Аня хочет, чтобы врач указал на собственную ошибку.       Хочет услышать от него сочувствие и даже то самое страшное, от чего в начале отказывалась.       Аня хочет, чтобы доктор сказал Саше остаться, ведь в её отсутствие никакие лекарства не давали должный эффект, а от терапии и ужасающего количества таблеток лишь бросало в жар.       Аня привыкла к Сашиным косякам, выводящим из себя, но при этом здорово тренирующим стрессоустойчивость.       Саша умела строить глазки, чтобы не получить оставшимся костылём по лбу.       Аня привыкла к тому, что один носок у Саши находится в стирке, а другой где-то под диваном, потому что таков непостижимый фэн-шуй идеалиста.       Аня даже смирилась с тем, что её квартира постепенно стала зверинцем, ведь из-за невозможности Саши ежедневно просить кого-то зайти к ней, чтобы проверить состояние живности, пришлось переселить и их тоже.       Ане казалось, что Александре в радость будет избавиться от её общества и извечных заботливых жестов. От слегка подгоревших тостов на завтрак, от сложенных вещей на полке, от собранной наспех на тренировку сумки.       Александра, если честно, даже не подумала о переезде; если быть точнее, не подумала о необходимости быстро собирать свои вещи и бежать без оглядки. Александра вполне привыкла вести паразитический образ жизни.       Из кабинета они выходят под руку; Аня цепляется за Сашин локоть, из последних сил сдерживание желание упасть на пол и закатить истерику.       Аня чувствует свою беспомощность наиболее остро, и вряд ли имеет силы и желание умолять Сашу остаться.       Правда, Сашу умолять не нужно.       От Саши придётся избавляться, потому что теперь, когда у неё появилась надежда на победу, она от Ани отлипнет только после получения золотой медали.       Они сидят в машине какое-то время спустя, и Аня смотрит в окно. Дождь моросящими каплями орошает высохшие за пару солнечных дней дороги.       Саша хрустит пальцами, пока салон прогревается. Тишина, возникшая после, раздражает, и Аня привычно делает первый шаг.       — Ты теперь уедешь? — опуская взгляд, тихо спрашивает Аня.       Анино сердце бьётся с невероятной силой и скоростью, Аня чувствует, как оно задевает ребра, поддаваясь агонии.       — Кто тебя будет на тренировки выпинывать? Не задавай идиотских вопросов. И, к тому же, надо многое наверстать. Скоро следующий этап. После аварии я поменяла машину, но договор с твоей мамой всё ещё в силе. Возить и забирать тебя с тренировок гораздо удобнее, если мы будем жить вместе, — Аня вздыхает.       С какой-то стороны Аня рада тому, что Саша останется. С другой стороны, Саша останется только из-за спорта. И отчасти ради личной выгоды.       А если Аня вдруг не запрыгает? Если вернётся на каток и поймёт, что не может дышать полной грудью, когда ледяной воздух впивается в её лёгкие?       А если у Ани не получится? Если Аня не сможет справиться со стрессом, одолеть стоящий в голове блок, будет бояться всего, что её окружает?       А если Аня не сможет довериться? Если вдруг переключатели в голове щелкнут, отменяя возможность этого ощущения?       Но на следующее утро Аня неожиданно просыпается с пустой головой, почему-то в одной кровати с Сашей и просто идёт на каток.       Аня не боится прыгать, не испытывает отвращения от жалостливых взглядов и привычно игнорирует Сашины колкости в свой адрес.       Аня по-настоящему дома, и это ощущается глотком свежего воздуха в удушливой городской пыли.       Аня старательно работает, ощущая в ноге неприятное покалывание, Аня еле дышит, когда Саша поднимает её на поддержках, Аня готовится уехать с новой травмой или в чёрном мешке.       Но Саша необычно бережлива.       Саша не кидает Аню на лёд, не сжимает её рёбра, оставляя поверх бледной кожи кружевную россыпь из синяков.       Саша делает всё так, будто обращается с фарфором, и почти не злится, когда Аня в тысячный раз не может выехать с четверного.       Правда, у Саши появилась новая фишка: свои косяки она оправдывала тем, что Аня неожиданно поправилась за период больничного.       Да, грешок действительно был, но какое-то время назад Ане удалось вернуться в необходимый вес, близившийся к минимально допустимому при её росте.       Аня, не видя разницы на весах, не понимала, в чем дело.       Аня села на более строгую диету, и за последние четыре дня Саша видела её на кухне пять раз, два из которых Аня приходила попить воды.       Саша не придавала этому значения, потому что Аня могла есть где угодно и что угодно; Саша не думала, что Аню можно задеть лживыми словами о лишних килограммах.       Аня тихо плакала в подушку ночью, запиралась в ванной и часами обнималась с унитазом, не видя минуса на весах.       Саше, если честно, было совершенно не до этого, несмотря на то, что ей никогда нет ни до чего дела.       Саша отчаянно разбиралась с приставами, всё ещё старательно ищущими причину неисправности тормозов в машине — точнее, повод возникновения скандала.       Изначально поиски были безуспешны, ведь всю вину пытались спихнуть на Сашу, но после десяти осмотров в разных салонах на тормозных канатах была найдена едва заметная прорезь, из которой и вытекла вся жидкость, необходимая для остановки машины.       Ясно стало одно: Сашиной вины в произошедшем нет. Или почти нет.       И с тех пор у Саши началась невероятно весёлая жизнь: Саша одной ногой отрабатывала скольжение, а другой бегала по судам в поисках истины, запрашивала записи с камер всех возможных парковок.       Левое полушарие мозга отвечало за стремительную подготовку к грядущему старту, правое погрязло в ужасном болоте правосудия.       Тренировки не могут отойти на второй план, а приставы утверждают, что их дело не менее первостепенной важности.

Голова трещит по швам от переизбытка информации.

      Но через какое-то время под пристальными взглядами фанатов думать о чем-то, кроме выхода на лёд, сложно.       Визг людей эхом отзывается в висках, вызывает раздражение и усиливает и без того существующую мигрень.       После той аварии никто не ждал Аню в фигурном; их с Сашей пара была заявлена в списки в последний возможный момент.       Аня усиленно хлопает себя по ногам, растирает плечи, ощущая пробегающий по коже холодок.       Аня любит выходить последней — сразу можно знать, на какое место рассчитывать, ведь у остальных баллы уже известны. Жеребьёвке поэтому была искренне рада, чего не сказать о Саше.       Саша привыкла рывком побеждать, не оставляя даже мысли о возможности проигрыша.       Сейчас Саша перекидывается парой фраз с Этери, Аня же предпочитает посвятить оставшееся перед выходом время себе.       Тревожность отчего-то гораздо сильнее обычного. Может, связано с долгим перерывом, может, с отсутствием уверенности в стабильности элементов.       Прокат идёт гладко, и публика с восторгом принимает историю токсичных отношении. Аня чувствует, как тревога со временем отступает; Аня катает чисто и уверенно, чётко — до четверного флипа.       Аня делает степ-аут на нём и внутренне вся сжимается, чувствуя боль в ноге и ужасное головокружение. Должно быть, последствие сброса веса для Сашиного удобства. Гул прекращается, сменяется возгласом удивления.       Окончание получается смятое и словно лишнее, но технически идеальное. Аня пытается успокоить себя, пока Саша почти съедает её взглядом.       Саша в кисс энд край готова рвать и метать. Рвать, конечно, по большей части Аню.       Саша видит баллы и понимает, что за последние годы это второе серебро в её карьере. Разрыв с первым местом возник из-за сбавок за ошибку на Анином прыжке.       У Ани глаза наполнены слезами, но она тянет улыбку и показывает всем сердечко в камеру. Саша больно сжимает её ладонь, и Аня хочет сбежать в Сибирь, чтобы её там разорвал на кусочки медведь; так было бы гораздо человечнее, чем систематически растравливать её до медленной смерти.       — Это всё ты, твоя вина, — шипит на награждении Саша сквозь широкую улыбку, — Надо было усерднее работать, и тогда не пришлось бы теперь краснеть.       Аня поджимает губы, не желая устраивать публичных разборок. Они всё ещё прошли дальше, почему Саша не может понять, что за то время, что у Ани было, восстановиться даже так — дорогого стоило.       Аня слушает, слушает, слушает то дерьмо, которое снова валит на неё Александра, но в груди клином встаёт кол.       Аня не выдерживает и стремительно покидает лёд, когда камеры выключаются. Аня убегает без оглядки, не чувствуя ног, не чувствуя ничего, кроме уничтожающей пустоты.       Саша почти мгновенно срывается за ней, хотя раньше ей было бы наплевать.       Саша впервые чувствует, что сделала что-то не так.       Саша теряет время в коридоре, когда её задерживают с поздравлениями-сожалениями, и Аня успевает добежать до туалета и беспрепятственного запереться в кабинке.

Тремор пугает.

      

      Руки и ноги у Ани трясутся хуже, чем у пропащего пьяницы, стоять становится сложно. Слезы неконтролируемо текут по щекам, макияж последовательно покидает лицо.       До того, чтобы закричать, раздирая повышением децибел глотку, Ане не хватает буквально самую малость.       И этой малостью почти становится Сашин бездушный голос внутри уборной.       — Аня, я ведь знаю, что ты здесь. Выходи. Кончай этот детский сад, — Саша явно злится, но на кого больше — на себя или Аню — понять не может.       Аня плотно закрывает рукой рот, создавая видимость отсутствия собственного существования, устало прислоняется к стене и прилагает максимум усилий, чтобы не сползти вниз.       — Аня, не валяй дурака. Ты и так уже прокололась сегодня, — Саша по очереди открывает кабинки и находит закрытую. Дёргает ручку несколько раз, зло шипит, когда петли жалобно завывают, но не поддаются грубым манипуляциям.       Таким же образом Саша дёргает Анины ручки и ножки за невидимые ниточки; манипуляции в современном мире пользуются спросом, и оттого предложение на чёрном рынке растёт.       — Уходи, — дрожащий голос из-за запертой двери меняет Сашино расположение духа.       Аня стоит через стенку и вряд ли догадывается о том, что Сашиной сокровенной тайной становится желание приобрести чуточку умения уступать, не чувствуя себя униженной при этом.       — Ты плачешь? — Саша дёргает ручку с тройным усилием. Ощущение неверности действий впервые застаёт её врасплох.       — Тебе есть какое-то дело? — Аня отходит дальше от двери, насколько позволяет кабинка.       Аня чувствует саднящую горечь в груди, расползающуюся нефтяными разводами по чистой и живой водной глади озера её души. У этой горечи даже есть имя: С-а-ш-а.       «Саша» — игриво щебечущий шёпот листьев, добегающий до сердца заготовленным ощущением дрожи и слабости.       «Саша» — выстрел в упор в грудную клетку, предотвращающий наличие стабильности, смерть в чистейшем её виде.       — Выйди. Поговорим нормально, — Аня не знает, почему слушается.       Ане хочется, чтобы Саша была к ней чуточку добрее. Ане начинает казаться, что она действительно заслуживает всего, что происходит.       Аня неторопливо выходит из кабинки, даже не пытаясь при этом вытереть потекший макияж.       — Ну и? — Саша стоит молча, чро анализируя происходящее. От вида плачущей Ани сердце сжимается в ужасной судороге.       Саша машинально тянется ладонью, чтобы убрать следы от потекшей туши, Аня шагает назад, упираясь спиной в кабинку и уклоняясь тем самым от попытки вторжения на её территорию.       — Ты так расстроилась из-за серебра? — Саша знает, что говорит глупость несусветных масштабов.       Саша знает, насколько нелепы её слова, знает, что сделала Ане больно, но не знает абсолютно, как из этой ситуации выйти без потери Ани.       — Издеваешься? Две минуты назад ты называла меня всеми ужасными словами, которые только есть в русском языке, — Аня старается быть объективной судьей, но Саша — явно допинговый спортсмен, и общие правила для нее являются неуместными.       — Аня, я просто зла, — Сашины оправдания нелепы, как и сложившаяся ситуация. Этого могло бы не происходить, если бы не Сашино чувство собственного превосходства и Анин максималистский отклик.       — Если ты зла, не обязательно каждый раз вымещать это на мне, — снова возражение, и штыки, кажется, упираются в штыки. Получив серебро, Саша отступать до победы не намерена.       — Я не умею иначе. Не научилась ещё, — говорит Саша, скрещивая под грудью словно мешающиеся руки.       Аня стремительно закатывает глаза, цокая языком. Ссора с Сашей в кои-то веки привела Аню в чувства, а не сделала что-либо прямо противоположное.       — А я буквально несколько недель назад снова встала на коньки. Я тоже не умею справляться со всем, что ты взваливаешь на меня, — кружок жалости к себе явно пополняется новым членом, пока тот, что с далеко не мудреным названием «худшее оправдание» вручает Александре очередную награду.       — Тебе стоит быть взрослее. Не обращай внимания на это. Знаешь же, что мои слова воспринимать не нужно, — Саша сейчас — набор клишированных враз, заученных в далёкие нулевые. Кажется, в свои криминальные тринадцать Саша обнаружила, что издеваться гораздо проще проведения обычного урока.       — Саша, мне только исполнится восемнадцать! Чего ты хочешь от меня вообще? Ты так часто говоришь о том, какое я ничтожество, что становится трудно думать иначе, — Аня защищается из последних сил, но её энергия уже явно на исходе.       Аня старается быть терпеливой и доброжелательной, но никогда не получает подобного в ответ; из-за этого из раза в раз теряет способность довериться и смотрит в чужие души внимательнее, чем когда-либо.       — Ты чересчур восприимчивая, — Аня саркастически/истерически улыбается; потрёпанный внешний виж добавляет ей антуража умалишенной.       Ане очень хочется свернуть Сашину шею.       — Черт бы тебя побрал! Если это извинения, то они совершенно точно не приняты, — Аня старается выйти из уборной, но Саша перекрывает выход.       Отсалось лишь понять: насколько хорошо надо попросить этого прощения, совершенно Саше не сдавшегося.       Вопрошающая тишина способствует бесконечной игре в гляделки.