tu me manques.

      Александра приходит к психологу первый раз и вовсе не знает, как отвечать на самые простые вопросы.       Обстановка в кабинете кажется ей угнетающей, сидящая напротив женщина — чересчур умиротворенной, а кресло, на котором она сидит — слишком мягким.       Александра старательно ищет в каждом жесте психолога угрозу, не интересуется дальнейшей терапией и не может даже толком объяснить, для чего пришла сюда.       Все фразы Александры блеклые, словно вырванные из контекста и вряд ли помогающие.       Взгляды Инны Николаевны — это имя значилось на бейджике женщины приятной наружности — совершенно понимающие. Александра не видит в них раздражения или злости за собственное поведение, не замечает никакого осуждения.       У Ани, кажется, был похожий взгляд.       Аня тоже никогда не гневилась из-за медлительности Александры в откровениях, не обращала внимания на резкие слова, порой вытягиваемые с усилием и в целом была чересчур душкой для мира большого спорта.       Аня была у Александры со всем багажом физической и ментальной помощи, Аня восстанавливала до совершенного состояния измотанные нервы Александры и зачастую жертвовала собственным благом — Александра считала это обыденным до тех пор, пока не лишилась.       Что важнее — Аня была у Александры только до аварии, и этого краткого временного промежутка оказалось критически мало.       — Александра, Вы, кажется, задумались. Что пришло в голову? — ненавязчивый вопрос кочевал от сеанса к сеансу, пока Александра каждый раз старательно выдумывала новую отговорку в ответ на него.       А ещё Александра думала, что больше сюда не вернётся; скорее, прыгнет пятерной, но ни в коем случае не перешагнет порог кабинета с приятного оттенка, которому Александра не могла подобрать подходящее название, стенами.       Александра думала, думала, думала, но каждый раз приходила ровно за пять минут до начала молчаливых посиделок.       То ли воздух был волшебный, то ли чье-то присутствие облегчало горечь, растекающуюся по организму вместе с неестественно большими дозами кофеина.       — Я знаю, что Вы ни разу не сказали мне правду, — Александра не просит уточнить, отводит глаза в сторону и разглядывает цветочный горшок, — Если так будет на всех занятиях, то нам никогда не добиться успеха. Мне искренне хочется Вам помочь.       Александра вздыхает. Это она тоже слышала не первый раз.       Все искреннее вызывает в Александре сомнения и кажется совершенно бракованным — словно походило по рукам и было тысячи раз осквернено перед перепродажей на птичьем рынке.       Ощущение давления не покидает Александру, но исходит оно явно не от Инны.       Александра и сама неплохо справляется с тем, чтобы чувствовать себя так, словно каждую секунду находишься под гидравлическим прессом, но он никогда не уничтожает жизнь до конца — лишь доводит до пика, играя в выявление болевого порога.       — Я думаю о человеке, — всё ещё уклончиво говорит Александра, но уже не врёт.       Инна торжествующе улыбается. После почти недельного молчания у Александры появилось желание делиться чем-то, или просто кончилось терпение.       — Этот человек особенный для Вас? — Инна откладывает свой блокнот в сторону, и Александре становится гораздо спокойнее.       Исчезает ощущение какой-то официальности, когда Инна въедается в неё своими внимательными глазами и в естественном жесте кладёт подбородок на руку.       — Можно сказать и так, — Александра скидывает кроссовки и с ногами устраивается в кресле. Александра точно не знает, можно ли так, но ей неплохо удаётся избегать запрет в случае его существования.       — Может, мы вернёмся к первому вопросу? — Инна через какое-то время молчания пытается снова вывести Александру в нужное направление, — Я могу ничего не записывать, если Вас это тревожит, это не обязательно, — Александра с недоверием смотрит на Инну, чуть закусывает губу и шумно вздыхает.       — Ладно, я ведь все-таки пришла сюда, чтобы измениться, да? — Инна чуть улыбается, мягко качает головой. Александра остаётся в недоумении.       — Не обязательно. Я не знаю ситуации и поэтому не могу судить о необходимости изменений, но здесь и сейчас у нас есть единственный способ решить проблему — разговор, — Инна поправляет волосы, убирает от лица выпавшие из пучка пряди и медленно моргает; или Саше кажется.       — Тогда стоит начать, — и Александра, уставшая держать всё внутри, почти уверенная в полной конфиденциальности, вываливает из потаённых уголков своей души все нечистоты и сомнения, терзающие разум с такой беспощадностью, что временами становилось слишком жутко.       Александра рассказывает о детстве почти охотно, часто вставляет какие-то забавные моменты с тренировок, и Инна видит, что она умеет улыбаться — естественно и красиво, неосознанно, но притом крайне уместно.       Александра замедляется на трудностях в подростковом возрасте, недопониманиях с родителями и нескончаемых перепалках с братьями; Александра перестаёт улыбаться, переходит на более тихую тональность и уже не контролирует то, что говорит.       Александра доходит до шёпота к началу олимпийского периода, её затягивают воспоминания и слезы подкатывают к горлу.       Это было ужасно больно.       Осознание наступило только после того, как судьи отказались рассмотреть поданную апелляцию, и Саша увидела мир с изнанки; непередаваемой силы тиски сдавливали её рёбра, желая лишь того, чтобы они измельчились в крошку.       Чувство жгучей обиды подступило к горлу.       Саша теряла друзей из-за непрерывных тренировок, пропускала все семейные праздники, не успевала в учёбе и ночами вместо отдыха могла сидеть за книгами, зазубривая формулы или выучивая стихи, чтобы перекрыть неуды.       Саша без устали впахивала на льду, ежедневно выжимая из себя гораздо больше, чем было возможно. Саша работала в зале, выходила на тренировки с температурой и никогда не пропускала — даже в свой день рождения для неё возможность покататься была лучшим подарком.       Саша, в конце концов, угробила здоровье всеми этими нагрузками, и всё было ради того, чтобы сейчас оказаться второй.       Снова не лучшей, а лишь одной из тех девочек с пьедестала, о которых мир забывает после церемонии награждения.       Серебро, повешенное на шею, холодным опустошением расползалось в груди.       Эта пустота, поселившаяся в голове и сердце, вытеснила даже боль. Саша не могла выразить своего страдания, и от того слезы робко стекали по её лицу.       Глухая досада разъедала Сашу изнутри.       Но первая мысль, пришедшая в голову, была о том, что вся проделанная работа не должна пропасть впустую.       Быстро утерев ещё не упавшие с щёк слезы, Александра пообещала себе выигрыш любой ценой.       На удивление Инны после почти полного проживания тяжёлого жизненного эпизода в лице Александры ничего не изменилось. Только голос выдавал волнение и бурный эмоциональный всплеск; пару минут после Александра не могла выровнять тон.       Их сеанс закончился на том, что Инна дала Александре несколько советов. Александра должна была попробовать их выполнить, и только после назначить следующий сеанс.

В отношениях есть двое.

      Александра приезжает к Ане в три часа ночи совершенно пьяная и грозит выломать дверь, если останется за ней.       — Аня, ну как ты не понимаешь, — ее интонация развязная и медлительная, тошнотворная. Аня, стоящая за дверью, тяжело вздыхает.       Аня пальцами ведёт по металлическому замку, кладёт ладонь на ручку и устало прикрывает глаза. Железо холодит её кожу, но вовсе не отрезвляет рассудок, хоть в отличие от Александры она и не пила.       — Что я не понимаю? — интересуется Аня скорее из вежливости, чем из любопытства, и всё ещё не теряет надежды увильнуть от необходимости открывать дверь.       — А ты пусти меня, и я расскажу, — Аня не хочет бороться и отпускает так же, как ситуацию с ногой; Аня чертовски устала быть сильной в леденящем душу одиночестве.       Аня резко распахивает дверь, Александра вваливается в коридор и почти сбивает Аню с ног.       — Боже, — Аня отскакивает назад на одной ноге и вытягивает вперёд один из костылей, — От тебя так несет, что у меня вся мебель пропахнет. Ты ограбила завод алкогольной продукции? —Александра тянет Аню за костыль и крайне омерзительно смеётся, когда Аня теряет равновесие.       — Даже если и так, какая разница? — Александра подходит ближе, и костыль упирается ей в грудную клетку, — Стреляй, если ты меня не любишь, — театрально приложенная ко лбу ладонь уже выводит из себя. Аня качает головой, дёргает на себя костыль, перед этим беззлобно тыкнув им в Александру.       Аня видит в Сашиных глазах блеск, но не воодушевления или чего-то подобного. Так выглядит опьянение, и Ане на Сашу в этом состоянии злиться бессмысленно, потому что вряд ли она что-то сможет запомнить.       — Издеваешься что ли? Ты для этого приперлась в такое время? Лучше бы ты с таким артистизмом прокаты выдавала, — Аня пытается звучать грозно, но лёгкая улыбка скользит на её губы, когда Саша достаёт из кармана куртки крохотного плюшевого медведя.       — Ну, зачем же так грубо, — Саша протягивает игрушку Ане, невзначай касается пальцами её холодной руки и с явной грустью замечает то, что Аня быстро отстраняется, — Я ведь даже с подарком. Ты, кажется, двинута на этих зверушках, — Аня сжимает пальцами медведя, словно это кукла вуду, настроенная на причинение вреда Саше.       — Ты, должно быть, хотела сказать, что я их коллекционирую. Это так, да. Спасибо. И всё же, что такое важное ты хотела мне рассказать? Если забыла, можешь вернуться туда, откуда пришла, — Саша поджимает губы, делает сосредоточенное лицо и бесцеремонно тащится в гостинную, падая на диван.       — Ты понимаешь, мне тут один умный человек сказал много умных вещей, — начинает Саша, пока Аня тащится следом в сторону кресла.       — Вот это да, — почти без издевательского притворства восклицает Аня, падая на мягкие подушки.       — Не стебись, я серьёзно, — на секунду Ане даже кажется, что Саша протрезвела и вполне готова действительно поговорить, — Ну, мы вот разные люди, ты знала?       И Аня понимает, что только кажется.       На Сашины слова Аня лишь легонько кивает, уже даже не пытается выяснить, что сподвигло её на столь поздний визит. Аня знает, что сегодня Сашу придётся выслушать.       И Аня правда слушает.       Слушает о том, что им ни в коем случае нельзя сближаться слишком сильно, чтобы их непонятный вид отношений не перерос в игру дочки-матери, полное симбиотическое слияние и подчинение.       Аня удивляется, как здорово выходит говорить у Саши, несмотря на то, что на мысли о слиянии и слове «симбиотическое» возникли небольшие трудности.       Слушает о том, что при их ярко выраженных отличиях идиллию стоит искать не в совмещении, а напротив — в отдельном существовании и дополнении друг друга.       Аня находит в Сашиных словах большое количество правдивых утверждений, и чуть позже — Сашу над унитазом.       Собирая её рыжие волосы в кулак, Аня тяжело вздыхает, понимая лишь то, что в таком состоянии Сашу никуда выпустить нельзя.       Несмотря на желание оставить вырубившуюся Сашу спать на коврике в ванной, Аня будит ее и указывает на диван в зале.       Лунные лучи ломаются о почти правильные черты лица, и Аня не знает, почему вместо сна остаётся в кресле на охране Сашиного покоя.

Восстановить доверие.

      — Твою мать, Трусова, где мой второй костыль? — Аня в панике оглядывается, пытается встать с кресла, где уснула накануне, но не имеет ни малейшего представления о навязчивой идее в Сашиной гудящей с похмелья голове.       — Ты понимаешь, он тебе не нужен, ведь есть я, — старается осторожно выглянуть из-за угла Саша, — Ты должна доверять мне, а если не сможешь без меня обходится, то придётся это сделать, — с улыбкой произносит Саша, стоя в дверном косяке.       Саша держит безопасную дистанцию, потому что всё ещё не сомневается в Аниных способностях, и, если честно, просто не помнит, куда среди ночи дела Анин костыль, но теперь придётся как-то выкручиваться.       — Как же это мило, — Аня саркастично закатывает глаза, крепче сжимает оставшийся костыль в руке, прежде перехватив его поудобнее, — Ты такая душка, не думаю, что мне будет сложно довериться тебе полностью, — с этими словами Аня швыряет костыль в Сашу с ловкостью легкоатлета, метающего теннисный мяч.       Саша, не ожидая, что он долетит, не успевает вовремя увернуться. И все-таки, Аня отмечает: в передвижении за счёт рук есть определённые плюсы — например, увеличение силы.       Бурчание и жалобный, едва слышный вздох выбивают в Ане капельку сожаления.       — Сильно прилетело, гений ментальных тренингов? В морозилке есть лёд, если нужно, — приподнимаясь на руках с помощью кресла и всё же вставая на ноги, но распределяя вес так, чтобы он не был на травмированной, Аня смотрит в Сашины глаза.       Саша потирает правое плечо, при этом создавая образ оскорбленной и в край униженной настолько естественно, что Аня даже верит на какой-то миг.       — Хватит дуться, лучше собери себя и костыль, помоги, — Аня без труда держит баланс, но впустую тратить время совершенно не хочется, — Саша, я серьёзно. Губозакаточную машинку подарю, давай быстрее, — и Саша с тем же уничтоженным видом протягивает Ане костыль.

Ревизия отношений.

      — Ты понимаешь, что с момента аварии многое изменилось, Саша? Почему ты делаешь вид, что всё так же, как и было раньше?! Меня это бесит, — Аня сильнее цепляется за рукав Сашиной куртки, морщится от колючего ветра и плотнее кутается в капюшон пуховика.       — Куда мы едем? — уже в такси спрашивает Аня, успев пожалеть о степени своего доверия, — И когда ты вернешь мне костыль?       — Всё узнаешь позже, — отвечает Саша, пока машина, укачивая уставшую после почти бессонной ночи Аню, везёт их в неведомые дали.       Когда думать уже поздно, Аня сидит на лавке в Хрустальном и окидывает взглядом лёд, который Саша каким-то чудом выбила у Тутберидзе только для них двоих.       Приятные воспоминания распространяются по телу вместе с лёгким холодом; он привычен, и Аня почти не ежится, ощущая запах свежести.       Каток всегда был для неё ярким проблеском в ежедневной серости, несмотря на то, что рутинной работы на нём меньше не становилось.       — Я теперь жалею, что вчера пустила тебя в дом, — всё-таки говорит Аня, пока её тело просится в сторону катка всеми своими частями, — И что ты мне предлагаешь? Окончательно доломать ногу? У меня на неё даже конёк не влезет, — почти ровно произносит Аня, не выдавая отчаянного желания вновь почувствовать ту скорость, что так любила раньше.       — А здоровая тебе на что? — беспардонно напоминая Ане на наличие второй конечности, Александра протягивает ей конёк.       — И не подумаю. Ты специально всё устроила так, чтобы мы оказались одни, и сломанная нога не будет для меня самой серьёзной травмой, — продолжает перегибать Аня, пока Саша опускается перед ней.       — Не думала, что придётся стоять перед тобой на коленях, — отбрасывая в сторону снятый кроссовок, Саша шнурует Анин конек, стараясь не перетянуть его.       — А я смотрю, у тебя изнурительная боязнь подчинения? Была бы необходимость, ты бы не только на коленях стояла, поверь, — говорит с долей сопротивления Аня, пока Саша, слишком легко закидывая её на плечо, волочит в сторону льда.       — Можно было бы осторожнее, я ещё не мешок с картошкой, — ворчливо отмечает Аня, чувствуя, как не слушаются её ноги. Точнее, одна нога, стоящая на льду.       Саша молча тянет Аню на себя.       Саша специально не надела коньки, чтобы на самом деле стать опорой для Ани, у которой колено гуляло из стороны в сторону и не соглашалось выполнять даже простые движения.       Ане было ужасно грустно.       Лед, бывший доселе для неё вторым домом, стал единственным и главным врагом.       Ощущение уверенности в собственной безопасности исчезло так же быстро, как и чужая поддержка.       Сашины руки не были столь надёжны, как хотелось бы — или Сашина вера в Аню была чересчур велика, так что вскоре весь Анин костюм был покрыт снежной пылью.       — Могла бы вообще не держать, — фыркает Аня, поднимаясь на ноги с помощью бортика.       — У тебя же хорошо получалось скольжение! — возражает Саша, делая шаг ближе. Аня в защитном жесте выставляет ладонь вперед, не подпуская к себе.       — Для кого хорошо? Для ребёнка, который пришёл на третью тренировку? — Аня пятится к выходу с катка и еле сдерживает самые отвратительные эмоции, переполняющие её нутро.       Ане хочется развернуться и бежать — как можно быстрее и дольше, чтобы никто не смог её остановить и когда-нибудь найти.       — Куда ты собралась? — Саша хочет подъехать на максимальной возможной скорости, но вспоминает, что не на коньках, и поэтому остаётся только осторожно подбираться.       — А что, не видно? На выход, я накаталась, — Аня задыхается. Места вокруг недостаточно, чтобы сделать шаг, хотя раньше в ограниченности этого пространства можно было рассказывать невероятные истории.       Саша делает рывок до того, как успевает подумать.       Аня то ли не успевает увернуться, то ли не хочет уходить; просто ей нужно подарить чуточку веры и понимания.       Саша цепляется за Анины плечи, валит её за собой на лёд и долго-долго смотрит в опустошенные, чуть влажные глаза, ожидая увидеть слезы.       Но Аня не плачет, и Саша снова восхищается её выдержкой.       — Мы не уйдём, пока время аренды не закончится, — говорит Саша, и плевать ей на то, что дело было не в деньгах.

Умение договариваться.

      — Саша! — на всю квартиру раздаётся оглушительно громкий крик Ани, вынуждающий Сашу, лениво растянувшуюся на диване, раскрыть глаза.       — Чего тебе? — манера их разговоров постепенно стала перерастать во что-то более приемлемое, пусть и грубо звучащее; к испепеляющей колкости обе давно привыкли.       — Если ты осталась висеть на моей шее в моей же квартире, то могла бы убирать хаос, который оставляешь после себя везде! Мне не в кайф собирать по полу тарелки с остатками еды, — Ане, конечно, нужен повод, чтобы выпустить пар, но Саша уже почти научилась справляться с подобными выбросами.       — Если хочешь есть со мной, так и скажи, — лениво потягиваясь, Саша демонстрирует свой обновлённый вид, — Никто не заставлял тебя голодать, когда я заказывала еду. Ты же знаешь, жадность — не моя стезя.       У Ани от ярости краснеют кончики ушей; Саше кажется, что Аня вот-вот закипит, но Саша просто улыбается.       — На тебе моя одежда? Откуда ты вообще достала эту пижаму? — Аня стоит со сковородкой в руках, и поэтому Саше кажется отчасти опасной.       — Ты не знаешь, где хранится одежда? В шкафу, оттуда и взяла, — Аня замахивается, и пока Саша совершает побег, предварительно предвидев подобный исход, Аня кидает её.       К сожалению, в этот раз промахивается.       Самодовольное выражение Сашиного лица в мгновение ока появляется из-за стены в дверном проёме.       — Лохушка, — почти смеётся Саша, не пытаясь сдержать ехидство, сквозившее прямиком из её преимущественно тёмной души.       Аня резво хватается за костыль, и Саша вздрагивает, частично пряча голову обратно, в безопасное место.       — Я просто сковородкой первый раз пробую, а с костылями у меня хороший опыт. Так что давай, наводи порядок, — и Саша, потирая плечо, на котором остался синяк, решила в качестве исключения сделать что-то хорошее.       И, безусловно, Саша ни в коем случае не боялась получить под ребро костылём.

Компромиссы в работе над проблемами.

      — Аня, почему ты ходишь по дому в белье? — Саша с усилием поднимает взгляд на Анино лицо, освещённое злорадной улыбкой. Саша огорченно понимает, что настало время мести.       И в этот раз действительно жестокой.       — А в чем должна? Ты перетаскала все мои вещи, я жду, пока кончится стирка, — Саша прислушивается, но не улавливает и намёка на привычное жужжание стиральной машинки.       — Не ври. Если у тебя так мало вещей, то сегодня после врача мы поедем в магазин, — Аня ковыляет к зеркалу, опираясь на костыль, чтобы поправить лёгкий макияж.       Анино ликование возрастало с каждой секундой. У Саши почти не было слабостей, и так чётко осознать одну из них было подарком судьбы.       За окном собирались тучи. Небо выглядело угрожающе тяжёлым, словно готовилось обрушиться на головы горожан.       Аня смотрела на буйство природы с определённым отрешением. Холод не вызывал в ней былого удовольствия.       — Аня, ты можешь уйти к себе? — Саша уже вряд ли может контролировать свой взгляд, нагло бегающий по чужому телу. Безусловно, до уровня домогательств было далеко, но при этом столь яркая картинка чересчур хорошо отпечаталась в голове.       — А что, что-то не так? — загадочная улыбка скользит по Аниным губам, — Тебе не нравится? Я могу снять, — заводя руки за спину, Аня цепляет ногтями застёжку бюстгальтера, и Саша знает, что это чистой воды блеф.       Но Аня действует слишком уверенно, и Саша стремительно отворачивается, жмурясь так, словно что-то успела увидеть.       — Я, пожалуй, до визита к врачу побуду на улице. Что-то мне подышать захотелось, знаешь, душновато, — Саша вылетает в коридор, уже оттуда добавляя, что как Аня оденется, может позвонить, если понадобится помощь.       Аня с гордостью накидывает на себя толстовку, а после продолжает сборы документов и результатов анализов для поездки в больницу — первый раз со дня Сашиного появления под Аниной дверью в не самом здравом уме.       Саша шатается под окнами, рьяно негодуя; когда ещё её могло вывести из себя женское тело?       Аня даже голой не была. Даже немного. Даже не без лифчика.       Саша отчего-то вспомнила тот вечер в раздевалке, и поняла, как сильно изменилась её реакция на Аню.       В начале их совместного катания ничего подобного не было; переживания Саши заключались только в одном — остроумнее съязвить или подколоть.       Теперь же Аня равнялась волнению.       Но на сегодняшний вечер это был не единственный повод поволноваться: от судебных приставов пришло письмо по поводу машины.