Договор

      Слабые отрывки мыслей стали появляться в голове у Семенюка, но особо не цеплялись в голове. Глаза не хотелось открывать. Чьи-то руки рылись в волосах, но о том, кто с ним рядом, думать не хотелось. Лёгкая прохлада была приятна и вообще не бодрила, а наоборот успокаивала и клонила в дрёму. Что-то тарабанило по пластиковому подоконнику. «Дождь»,— единственное слово, что чётко проносится в голове. Рука пропала с головы и Вова грустно промычал и повернул голову туда, где предположительно находилась нужная ему личность, что-то в надежде, что тот, кто сидит рядом с ним передумает и всё таки погладит парня ещё немного. В душе что-то наматывало круги и шкребло стенки. Что-то было не так. Противное чувство не покидало, и тут уже непонятно из-за того, что в квартире, где он живёт один кто-то есть или из-за чего-то другого, а лишь усиливалось с каждой упавшей на подоконник каплей.       Так стоп. Дождь, подоконник, прохлада. Блять! Вова резко открыл глаза и принял сидячее положение. Окно было насквозь открыто, а вода уже стекала с залитого подоконника на пол, где успела образоваться небольшая лужа. Семенюк вскочил и подбежал к раме, наглухо закрывая её. Носки промокли и неприятно прилипали к стопам, руки упёрлись в лужу на подоконнике, разбрызгивая жидкость на стекло. Владимир попытался вспомнить что-то до того, как заснул, но момента с открытием окна там точно не было. Он вообще не помнит, когда лёг спать. В голове были лишь отрывки странного сна. Надо ж было такому присниться, хах. А в горле начало сильно сушить. “Надо бы на кухню пойти попить”,— проносится в голове у Семенюка, но как только поворачивает голову, натыкается взглядом на лист бумаги, измазанный в красной краске. Зрачки сузились и начали бегать по комнате. На диване сидел “Хесус”, а парень успел вжаться в подоконник, напрочь забыв, что на нём куча воды.       Вот и всё. Конец! Сзади окно, спереди не пойми что. Бежать некуда. Страшно хочется пить. В уголках глаз начали скапливаться слёзы отчаяния и литься по щекам вниз. Он не хотел умирать. — Ты не успокоился ещё? — Губанову уже начала поднадоедать вся эта ситуация. Вова, что не может успокоиться, и он, что не может успокоить его. А ведь ему казалось, что если Семенюк попадёт в такую ситуацию, то договориться с ним будет не сложно.       Лёша сидел и думал о том, стоит ли ему сейчас трогать младшего или терпеливо ждать, пока тот придёт в себя. Но за последний час ничего особо не поменялось и даже намеков на спокойствие со стороны младшего не было. И Губанов медленно встаёт с насиженного места. Хуже ведь уже не будет, верно?       Только вот у Вовы от таких решений подкашиваются ноги и он готов хоть щас падать заново в обморок. Видя это, Хесус обратно опускается на диван, вздыхая. — Вов, — довольно устало говорит Алексей. Он уже начинал хотеть спать. Или хотя бы просто пойти домой. Ну не вызывался он работать нянькой для взрослых мальчиков. — хватит истерить. — Хватит истерить? — тихо бурчит Семенюк себе под нос растерянно, опуская голову, — Хватит истерить, да?! — парень уже срывается на крик, сжимая руки в кулаки, но на нечто, что сейчас оккупировало его диван, перевести взгляд не решается — боится, — Нечто непонятное сидит у меня в комнате, а ты предлагаешь мне успокоиться?! Знаешь что? — Владимир к этому моменту уже говорил достаточно громко и уверено, — Если хочешь, чтобы я успокоился, тогда тебе стоит убраться из моей квартиры! — при этом Вова всё это время активно жестикулировал, сначала тыкая в свою грудь ладонью, а после указывая указательным пальцем нечести на выход. И лишь тогда он смотрит прямо в голубые глаза полные недоумения и интереса. Осознание накатывает волной и Братишкин снова вжимается в подоконник. Дрожь заново пробивает тело, заставляя парня усомниться в том, сможет ли он устоять на ногах. — Ох, блять…— Губанов устало трёт переносицу, прикрыв глаза. Понимание того, что он мог быть сейчас дома и спокойно стримить, а не находится в промёрзшей сырой комнате рядом с неконтролируемым молодым человеком, делало больно и душе, и не спавшему с утра( если два часа дня можно таковым считать) телу. Сколько там время кстати? За десять уже точно перевалило. А может даже уже и за двенадцать. Хотя наверное это и есть плата за мнимое бессмертие — Если бы я только мог… — грустно вырывается из его уст измученного мужчины,— Если бы только ты перестал паниковать! — уже грозно произносит Алексей, почти выкрикивает даже, — или ты своей головой не понимаешь, что я здесь не для того, чтобы детей пугать? — Губанов подходит ближе.Владимир залезает на подоконник и уже прижимается к стеклу окна.— Или по твоему мне вовсе заняться нечем?!       Семенюк открыл окно. Капли дождя снова забили по пластиковому подоконнику, увеличивая лужу. Холодный воздух резко хлынул в комнату. Вова устремил свой взгляд на мокрый, сырой асфальт. Неужели его судьба – быть красным пятном из крови и плоти у подъезда своего дома? Слёзы снова подступили. Он не хотел умирать. Не хотел! Кровь в жилах застыла, в груди будто пытался устроиться поудобнее кот, так и пиная стенки грудной клетки. Умереть быстро и безболезненно или струсить и мучаться неизвестно сколько. Этот выбор не давал парню покоя. Вова не как не мог решиться просто откинутся назад. В голове всплыл образ, как руки этого нечта превращаются в лапы с когтями и раздирают парня на части живьём. Он сглотнул.       Вдруг тонкие костлявые руки схватили Братишкина за запястья и потянули назад, в комнату. Вова больно ударяется об пол спиной. Пользуясь замешательством, Лёша закрывает окно, а после облокачивается об подоконник, дёргая хвостом. Как Семенюк его не заметил раньше? — У тебя есть мята? — аккуратно спрашивает Алексей, рассматривая боковую стену. — Что? — ели слышно спрашивает Семенюк, осматривая фигуру сверху более внимательно, хотя как только взор наткнулся на красные рога, что выходили изо лба и через пару сантиметров устремлялись прямо вверх, сразу отвёл взгляд, хотя к выходу уже не кидается. Понимает, что бесполезно. Да и демон его особо не трогает. Может правда не смерти его хочет? — Мята, — повторяет Губанов неуверенно, боится напугать, наверное. Даже от парня к дверям назад отходит, надеясь, что тот снова не полезет в окно, — ну знаешь, в чай кладут.       Младший помотал головой. Не помнит он, чтобы она у него где-то лежала. Лёша грустно выдыхает, а Владимир уже приподнялся и сидит на полу, рассматривая свои чёрные носки. Взгляд всё ещё боится переводить. — А чай? — Спрашивает Губанов уже оперевшись на противоположную от окна стену. Владимир выглядел подавленным и потерянным. Глаза пустые. Жалко его. Лёша слегка гладит большим пальцем костяшки своей руки. Не боялся бы его сейчас Семенюк, может быть гладил бы он Братишкина, хотя тот и сам неплохо справляется с задачей — Есть,— тихо бурчит в коленки Вова, которые он успел подтянуть к себе и прижаться к ним так сильно, как только можно. Так он чувствует себя в безопасности, хоть и не полностью. Ведь полностью приняв оборонительную позу, отбиваться будет трудно. — Будешь?— Хесус рассматривает скрутившегося на полу Братишкина, что по чуть-чуть начинает раскачиваться вперёд и назад, что, наверное, знак не самый хороший. — Воды, — у Вовы в голове каша манная на воде, причём с комочками, так что в голове его предложения просто не собирались в одно целое. Лишь слова более или менее имели свою форму, но и на том спасибо. Думать хотелось меньше всего.       Лёша кивнул, видимо самому себе — младший всё ещё боялся смотреть на него, а после тихими шагами удалился из комнаты, предоставляя парня самого себе.