Мертвые светляки

              В парке заметно опустело. Аттракционы обслуживали людей последние полчаса, прежде чем уйти на покой до следующих выходных. — Может, прокатимся еще раз? — Беверли теребит воротник. — Ну, вдвоем. — Не смею отказать, моя сладенькая леди! — Да ну тебя! Они передают билеты, лезут в кабинку. Джеймс мелет всякую ерунду под робкий перелив колокольчиков, которые определенно прячутся за его ушами. Он по-щенячьи рад оказаться наедине с Бевви: она солнечная и заботливая, она наполняет теплом своих друзей. Джеймс гордится. Сам так не умеет, но каждый раз самозабвенно кутается в ее доброту и сердечность. Кутается и обещает себе, что это точно в последний раз, ведь его истинная природа опасна. Его естество токсично. Оно создано отравлять, разрушать и пожирать. Не просто людей, поселения, страны — миры. Целые, мать его, миры. Но Оно лениво поедало Дерри и почти никогда не покушалось на другие куски этой никчемной планеты. Оно не алчное — хватит и одной фермы. В этом цикле уж точно. А сколько еще протянет малышка Беверли? Смелая малышка Беверли. Вкусная малышка Беверли. Тик-так! Мы собираемся драть ее сегодня, ага? Как следует драть. Сперва ото-драть, а потом разо-драть! Мхах! Продано! Да-да, продано этому джентльмену с острыми кроличьими зубами! Вот счастливчик! Он будет летать на сытый желудок! Бу-дет ле-тать! — Прекрати. — А? — Джеймс дергается, косит взгляд. — Ты смотрел в одну точку и ухмылялся. Это стремно. И штаны вот запачкал. Слюной. Ты голодный, да? — Беверли поджимает губы. — Только не ври мне. — Прости. Я… Он мажет по губам тылом ладони, тщетно отряхивается: пятна на джинсé расплываются жирными кляксами. Какую эмоцию выбрать? Какая гримаса уместна? Джеймс чешет затылок, кривит брови в сочувствии. — Я и правда голоден. Все, чем я питаюсь сейчас, это как конфеты или трава для вас. Пустые калории. Попытка обмануть… желудок. Но насыщения нет. Есть ложная эйфория. А потом — БУМ! — голод накатывает с двойной силой. Сон помогает… притупить желание. — Он будто на исповеди, горло сводит от горькой правды. Она хлещет из него, как дерьмо из прорванной трубы. — Желание наесться до отвала, а потом вымаливать твое прощение. Но это тоже самообман. И… я пока ищу способ решить это. Беверли молчит: наблюдает за огнями города, темным небом и луной, почти достигшей своей цельности. Переваривает. Ей уже не страшно. Она знает, что Оно такое. Знает, как сложно ему каждый раз выбирать ее, — простую девчонку — а не себя. Сложно перекраивать свою суть. Голодать. Улыбаться и заботиться, когда брюхо изнутри заросло паутиной. Беверли чувствует его тоску, ведь они связаны. — Спасибо за правду, — говорит она, излучая непривычное смирение. Абсолютно бестолковое и пустое на вкус смирение. — Ты должен найти безопасное место для сна. И стать другим. Наши тела не годятся для такой долгой спячки. Ну, знаешь, пролежни там всякие и прочие приколы. Оно тихонько клокочет. Хихикает. Воображает, как этот мешок плоти и костей гниет на дне колодца. Оболочка, погребенная в руинах. Жалкая и никому не нужная, как горстка сухого хитина. Оно не стыдно, ведь сама Природа смеется над человеком. Она рожает его для страданий, а после пожирает, чтобы наплодить новых детей. Мать года. Мать столетия. Мать вечности. С херовым чувством юмора. И чем Оно хуже? Но солнечная девочка по имени Беверли Марш ловко меняет полярность мыслей. — Мне страшно, — признается Джеймс под тоскливый плач металла: механизм на крыше давно пора смазать. — Нет, не страшно — грустно. Грустно не существовать там, где живут. Где случаются дни рождения, свадьбы, похороны… все эти простые вещи. Все мимо меня. Встречи с друзьями, выпуск из школы, нелюбимая работа… и ты. Ты тоже мимо меня. Все происходит, а меня просто нет. — Я буду приходить к тебе каждый день, пока не уеду отсюда. Приходить и читать что-нибудь, чтобы тебе снились хорошие сны. — Мне не снятся сны. Там холодно и темно. Нет ничего. Я не существую здесь. И одновременно существую. Небытие во тьме, где нет ничего и одновременно есть все. И только я — свет. Три крошечных шарика. Но даже моего прожорливого света недостаточно, чтобы согреться. Оно старательно подбирает слова, но как объяснить зашоренному людскому сознанию, что такое истинная тьма? Оно в силах показать, позволить Беверли побыть в его шкуре… только это билет в один конец. В дивную страну Безумия. — Тогда… не уходи? Здесь тоже бывает темно и холодно, но еще бывает светло, тепло и весело! — Беверли распахивает руки, мол, весь мир открыт для тебя. Мир такой, какой он есть, полный и грусти, и радости. Весь спектр эмоций. Она складывает ладони в молитвенном жесте, едва касаясь губами кончиков пальцев, и карикатурно хлопает ресницами. — Останься здесь? Со мной. — Будь моя воля, я бы обменял вечность на одну смертную жизнь с тобой. — Ой не болтай! — Без шуток. Меня тошнит от ваших тел. Они слабые и ограниченные. Они застывшие, не способные меняться. И у них есть срок годности. — Джеймс морщится, будто рассказывает о копошащихся в навозе червях. — Но я готов поставить на кон свою силу, чтобы состариться с тобой и… чтобы ты перестала бояться, что однажды я сожру тебя по кускам. — Ты как будто в любви признаешься… — А? Что? Нет! Глупости! Беверли смеется, в этих звуках — замаскированная под веселье горечь. Оно ужасно одиноко. Оно обречено на голод и пустоту. Оно противоестественно и враждебно для человечества. Это как заядлому сладкоежке оказаться в мире, где бродят живые сладости, и абсолютно нет другой подходящей еды. — Хочу, чтобы ты знал. — Беверли смотрит на него, ее глаза сияют как путеводные светлячки в сплошной тьме. — Я тебя никогда не забуду. Что бы ни случилось. — И я тебя не забуду, Беверли. — Джеймс не врет. В его памяти проносится череда размытых детских лиц. Мертвых лиц. Это бесполезные обертки — смять и выбросить. Но лицо Беверли выжжено на изнанке его трансцендентных век вплоть до мельчайших деталей. — И все же меня клонит… жутко клонит тебя поцеловать. Можно? Вместо ответа она тянется к нему и целует без былой жадности. Так целуют что-то хрупкое, ценное и дорогое сердцу, а вовсе не плотоядную хтонь. Короткие ногти цепляют персиковую щетину, лезут глубже, к шее и волосам, что заметно отросли с их первой встречи. Пальцы путаются в них, копошатся, едва-едва подталкивая шляпу. — Не спрашивай, — шепчет Беверли в его приоткрытый рот, шумно сглатывает, выдыхает: — просто делай. Можно кусать. Можно до синяков. Нельзя до мяса. Нельзя откусывать. Она отстраняется и грозит пальцем. Смущена. Видно, что соскучилась, но из-за дистанции между ними вернулась некоторая робость в действиях, словно произошел откат на месяц назад. — Понял, — кивает Джеймс и облизывается. Собирает послевкусие ее юности, доверия и неуместного принятия. Вкусно. — Клевый был день. Парки даже лучше цирка. — Мне не нравится цирк. Ну, который с животными. Сразу думаю, сколько зверушка перенесла боли перед тем, как встать на задние лапы… но клоуны там ничего. — Эй, протестую! Я буду ревновать. Я твой клоун. Конкуренции не потерплю, так и знай. Наверху хорошо: никто не вопит и не смеется, разве что колесо тихонько лязгает при движении. Время близится к закрытию — пора домой. Джеймс избавляется от ремней безопасности и помогает Беверли вылезти из кабинки. Наблюдает, как она сладко потягивается и бредет к опустевшему «стойлу» для байков. Вскоре парк аттракционов остается позади, замирает за их спинами как гигантский конструкт в спячке. Поднявшийся ветер моделирует подходящий момент — Джеймс кутает Беверли в свою джинсовку. Она благодарно улыбается, тянет ворот к носу, продолжая катить байк, и говорит: — Ты вкусно пахнешь. — Это ты на меня так влияешь. Обычно я страшно воняю плесенью, гнилью и сгоревшим попкорном. Беверли хихикает — Джеймс фиксирует это в памяти. Такие простые вещи очень важны, ведь именно из них складывается людская жизнь. Ему хочется накопить как можно больше подобных моментов с ней. — Надеюсь, ребята благополучно добрались домой. — Не сомневайся. Мисс Руманчек не допустит иного. Уверен, она хранит в багажнике дробовик на случай апокалипсиса. — Клевая мама! Питеру очень повезло. Тянет легчайшей тоской, поэтому Джеймс щелкает рычажком для переключения темы: — Знаешь, Джо… необычная. Пока не пойму почему, но необычная явно в прикольном смысле. Рад, что вы познакомились. Похоже, ей нужна такая подруга как ты. Беверли согласно кивает. Приятно вот так неторопливо идти и дышать воздухом: это прочищает голову, избавляет от суетных мыслей. С Джеймсом еще и безопасно. Не будь его рядом, она бы уже быстро-быстро крутила педали в сторону ненавистного дома. Улицы практически пусты. В жилых окнах по обе стороны горит редкий свет — бóльшая часть магазинов закрыта. Подходящее время для обмена тайнами. — Джо говорит, что видит людей насквозь, — делится Беверли. — Знает, кто хороший, а кто не очень. Причем видит в прямом смысле, а не просто разбирается в людях. — Пауза. Говорить или нет? Хотя с кем ей еще обсуждать странности, если не с Оно? — Мне кажется, она знает… ну, про вас с Питером. Или подозревает. Она не говорила ничего плохого, но вела себя так, будто знает какой-то… секретик, понимаешь? — Может, она просто немного двинутая? Шучу-шучу! — Джеймс аккуратно перехватывает управление ее байком, чтобы Беверли не катила его в горку. — Такие люди не редкость, и это естественно. Но общество часто их не понимает. Стадо вообще мало что понимает, а некоторые особи просто дерьмовые. У них такая долбанутая… настройка в башке. Изначально. Как у Салли, например. Или у моего любимого Генри. — Генри вырос в ужасной семье… — Ты тоже, но это не мешает тебе выбирать хорошее. Ты не опрокидываешь на других мусорные баки, не мучаешь щенков, не вырезаешь свое имя на толстячках… Выбор — это важно. Звучит логично. Беверли склоняется к его правде, потому что другой версии у нее нет. Наверное, Джоанна — сверхчувствительная или что-то около того. Некоторые выходят из комы и говорят на иностранных языках, которых и знать не знали до трагедии. Так почему бы не начать видеть разные ауры и не научиться их читать? — А у тебя есть родители? Внезапный вопрос прилетает баскетбольным мячом Джеймсу прямо в лоб. Он тормозит на секунду — и вновь продолжает катить байк. — Не в привычном понимании. Вернее, есть создатель. Типа распоротого брюха-пространства, из которого лезет всякая дрянь вроде меня. И это брюхо неживое… ну, в привычном понимании. Давай назовем это Хаос. Но! — Джеймс готовится сказать пошлую гадость. Лучше быть острым на язык, нагловатым и вульгарным тинейджером, чем необъяснимым существом. Или нет? — Но если я усну на четверть века, ты потом сможешь стать моей мамочкой. — Фу! — тянет Беверли и смеется. Безобразие, а не перспектива. — Будешь моим сладким мальчиком, а я буду щипать твои сахарные щечки! Нет, гадость. Не хочу стареть! Хочу в Неверлэнд, чтобы всегда оставаться молодой! Даже немного завидую тебе. — Мне? В чем это? — Ты можешь быть кем захочешь. Даже птицей! — Ага. Стремной, плешивой и зубастой. Вот это мощь! — Любой птицей. Даже зябликом. Решено! Я отправляюсь на поиски вампира, чтобы он меня обратил. Тогда я буду преследовать тебя вечно. Тебе страшно? — Беверли играет бровями и секундой позже выдыхает облачко грусти. — Они существуют вообще, как ты думаешь? Я читала, что раньше были психи, которые хотели кусаться, драть кожу и пить кровь. У них кровоточили десны. И в их крови был вирус или бактерия, короче, какая-то заразная дрянь. Вот эти психи кусали других людей и заражали их через кровь, типа, бешенством. И зараженные тоже начинали кусаться. — Оборотни есть. Вампиры, наверное, тоже. Я нарочно не проверял. Не искал: в этом не было нужды. — Джеймс жмет плечами и наблюдает, как Беверли садится на багажник и достает сигарету. За разговорами время летит незаметно — позади уже дремлет его новый-старый дом. — Однажды я выбрался из Дерри. Из Штатов. Знаешь, здесь часто становилось душновато. — О, прекрасно понимаю! — Так вот. В одной из стран я видел, как крестьяне вбивают булыжник в рот молодого дворянина. — А почему не чеснок в горло? Или кол в сердце? — Не знаю. Я тогда интересовался… — сочными детишками — другим. А не местной культурой. Джеймсу следует ее отвлечь, чтобы она не завалила его новыми неудобными вопросами. Он пинает камушек на дороге, обходит Беверли. Улыбается. После очередного круга появляется из-за плеча ее копией. Не точной, но очень похожей. Подделку выдают глаза, ложные веснушки, отсутствие нижнего белья и пустота внутри, как у фарфоровой куколки. — Ну нахрен! Беверли быстро отступает — руль уходит в сторону, но она ловит его одной рукой и выправляет. По костям все еще гуляет дрожь. Одно дело видеть себя в отражении, где зеркальный близнец безошибочно повторяет за тобой, и другое — наблюдать полный рассинхрон в действиях. Жутковато. — Только не заставляй меня приходить на контрольные вместо тебя, — говорит лже-Беверли. Слышать свой голос — двойная жуть. Мурашки облепили позвоночник колкими льдинками. Во-первых, Беверли отвыкла от его фокусов. Колокольчики не считаются: это привычно для слуха. Когда наступало лето, она носила на лодыжке цепочку с пятью шариками — они при ходьбе тоже звякали. Во-вторых, Беверли доверяла ему. Если Джеймс ее сожрет, она по сути ничего не потеряет: как и любая очарованная девочка-тинейджер она уже слабо представляет свою жизнь без этого существа. Словом, куда ни поверни — везде тупик. — Ба, какая я красотка! Беверли широко улыбается, тычется локтем в сидушку, а скулой — в ладонь. Она шутливо свистит, подражая мужчинам в кабаках, чтобы привлечь внимание прелестной крали. Смех — лучшее лекарство от страха. Да много от чего. — Верно. Ты очень красивая. — Лже-Беверли цепляет руки за спиной, покачивается на носках, а после тырит сигарету. — Ты для меня всегда останешься такой. — Ты вообще сказал, что тебе не нравится курить, — бормочет Беверли и тянется к чужому (своему) лицу. Ласково ведет тылом ладони по щеке. — А сам постоянно дымишь вместе с Питером и крадешь мои затяжки. — Подловила. Сперва это был просто имидж, но теперь я понимаю, что за перекуром люди часто ведут интересные разговоры. — Клон прикрывает ее глаза, чувствует трепет ресниц. Пора возвращаться в уже обжитый костюмчик. — Я меняюсь, пока ты не захотела себя поцеловать или… не влюбилась в себя больше, чем в меня! — Чего? — Беверли смахивает его ладонь и смеется. — Кто сказал, что я в тебя влюблена? Вот ничего подобного, не придумывай. И сижку отдай.

×××

Беверли листает «Дракулу». — А я вот недавно читала «Скорбь Сатаны». — Она бережно убирает книгу на журнальный столик и нарочито обреченно цитирует по памяти: — Идеальная любовь умерла! И хуже, чем умерла: она вышла из моды… тебе приготовить что-нибудь? После хорошего вечера у нее много энергии. Она рада быть там, где нет ни ублюдков-отцов, ни призраков матерей-самоубийц. Есть только Джеймс. Ее чудаковатый вечно голодный монстр. — В холодильнике осталась пицца. Она подсохшая, но вполне съедобная. Оно нравится пицца. Нравится представлять, что человека избирательно порубили на части, выложили на шмат теста, сдобрили кровью и желтым тягучим ликвором, запекли в духовке… И Оно покупало это безобразие за небольшие деньги. Деньги, заработанные честным трудом. Хозяин мясной лавки искал себе помощника с крепкими руками и желудком. Джеймс согласился. Теперь он работал по четыре часа три раза в неделю, получал скромную зарплату, но ее вполне хватало на пиццу, оплату счетов и прочие мелочушки. Мистер Рамзи частенько выделял ему мясную премию, ссылаясь на его бледность и худобу. Джеймс не жаловался. Напротив, он гордился. Гордился, что живет как обычный человек и редко пользуется трюками. Это, как оказалось, утомительно и местами скучно. Не каждое чудище осилит. — Я покупаю пиццу на углу, — продолжает Оно. — Там потрясающие корочки. — Обожаю корочку! Джеймс включает телевизор, подражая людским привычкам. Они боятся тишины и собственных мыслей (так он думает), поэтому стремятся заполнить эфир музыкой и левыми голосами. Им нужен фоновый шум, чтобы не слышать себя. Вечерние новости радуют очередной вспышкой СПИДа в Нью-Йорке и отходами, выброшенными на берег Лонг-Айленда. Мир катится к чертям, но тихонько: Джеймс убавил громкость до минимума. Пока Беверли хрустит холодной корочкой, оторванной от куска пиццы, он подбирается к ней и обнимает со спины. — А что такое «идеальная любовь»? — шепчет в рыжую макушку, жмурится. Ему нравится, когда Беверли излучает это. Джеймс называет это «нежностью в застенчивой помадке». Еле уловимая, легчайшая как хрупкие крылья бабочки-химеры. Калорийность нулевая, зато послевкусие — гипнотическая сказка. — Героиня говорила о л-любви, которую воспевают поэты. — Беверли с задержкой кладет ладони поверх его теплых рук. — Говорила это с горечью. Она с детства готовилась быть проданной подороже, потому что ей настойчиво вбивали в голову: типа, все ничтожно, кроме денег. — Сама концепция «идеальной любви» звучит стремно. Здесь же столько нюансов! — Поэтому она и живет в стихах, книгах, письмах… В реальности все иначе. — А какую реальность хочешь ты? — Мне… — Беверли поворачивается к нему и тычется подбородком в грудь. Смотрит снизу вверх, обнимает за поясницу. — Мне хочется быть собой. Создать пространство, где есть уважение, искренность и стремление к новому. Хочу разговаривать со своим человеком обо всем на свете. Серьезно, обо всем! А когда грустно или все бесит, хочу обнимать его и понимать: как же здорово, что мы нашли друг друга! — Она малость краснеет, когда ласкает его позвонки нервными пальцами. Улыбается, переходит на громкий шепот, будто кто-то подслушает их разговор. — Это клевая реальность, даже если иногда бесим друг друга. Ну, и куда без схожего чувства юмора? — Да, клевая реальность. У тебя все так и будет. Джеймс впитывает сакральные знания. Их не найдешь ни в старомодных книжках, ни в древних пергаментах, ни в современных учебниках. Нигде и никогда не расскажут, как заполучить живое сердце Беверли Марш. Раньше Оно не заморачивалось: потрошило грудные клетки, ковырялось в мясе, пожирало еще теплые сердца, собирало башенки из костей и хрящиков... Но времена изменились. А мы — нет. Заткнись. — Когда ты меня так обнимаешь, когда так на меня смотришь, мне… — бормочет Джеймс и затихает. Ему хочется дать ей эту заслуженную «клевую реальность», но как? — Не знаю. Кажется, это похоже на сегодняшние американские горки. — Неужели? Также страшно весело? Беверли дурачится: юркает головой под его свитер, касается губами теплой кожи, пальцы тоже лезут под одежду. Здесь тепло и уютно как под одеялом. Она искренне не понимает, о какой отраве Джеймс периодически говорит. Она впервые за неделю чувствует себя на своем месте. Дома. Если яд — плата за эйфорию и чувство безопасности, Беверли готова, ведь за все нужно платить. Чтобы поддерживать баланс, всегда отдаешь что-то взамен. — Да, ты права. — Выдох. — Страшно весело. Она прыскает и кусает его возле соска, а затем выбирается — и вдруг становится предельно серьезной. — А я бы стала нравится тебе меньше, если бы… ну, сделала что-то… плохое? — Что, например? — Что-нибудь. — Запрыгнув на столешницу кухонной тумбы, Беверли разводит руками. — Ну что-нибудь! Когда сильно злюсь, я не помню что делала. Она поднимает эту тему, чтобы не чувствовать себя самозванкой: Джеймс думает о ней куда лучше, чем есть на самом деле. Может, Беверли не погибает от его яда, напротив, становится той, кем и должна быть? — Уж не мне-то судить тебя, Бевви. Инстинкты, аффект, терминальные эмоции. Когда вы видите что-то милое, разве вам не хочется это… убить? — Джеймс устраивается между ее разведенными коленями, жмется ближе, обнимает. — Сжать, присвоить, поглотить. Зафиксировать в себе. — О! Когда я вижу котенка, хочу затискать его… и съесть, да. Такой хорошенький, так бы и съела. Вот как мы говорим. Ну и жуть! Но тебя я бы тоже съела! — И я тебя. Давно хочу тебя… съесть. — Джеймс шутливо кусает ее за шею. Заставляет себя разжать челюсти, сглатывает излишки слюны. Воображает, как Беверли связывает его, сует в рот яблоко, перчит и ставит на огонь огромный котел. Забавная сценка для комикса. — Так что нет. Это никак не повлияет на мою симпатию к тебе. Разве что умножит ее в несколько раз. — Спасибо. — Беверли благодарно клюет его в щеку. — Ну что? Завтра мне придется скакать вокруг тебя и греметь кастрюлями, чтобы ты проснулся? Или мне разбудить тебя более приятным способом? — Питеру пришлось шлепнуть меня по роже. Попробуй тоже. Только не волнуйся, если не получится с первого раза. — Это же нехороший знак, да? Может, это так адаптация протекает? — гадает Беверли, старается подключить логику. — Когда люди переезжают, например, в другой климат, они иногда болеют. — Все будет хорошо. Я точно вернусь, потому что здесь меня крепко-накрепко держит одна вредная девчонка… Градус болтовни ползет вверх. Беверли сбрасывает грусть с плеч, как старую колючую шаль. — Вот срань, завтра в школу, — капризничает она. — Время так быстро летит, когда выходные… подвезешь меня до кровати? Или я сегодня сплю на коврике? — Запрыгивай, обезьянка! До школы еще целая ночь. Джеймс поворачивается к ней спиной — она со смехом взлетает на высоту его роста. — Ну ты и здоровяк! Это даже лучше «горок»! — Эй, наверху! Смотри в оба, мой маленький капитан, и держись крепко… но не души меня, пожалуйста. Оно везет ее на горбу (а ведь с едой играть нельзя!), шустро взбирается по ступеням. Беверли плюхается на кровать и отводит взгляд, чтобы не пялиться на Джеймса, когда он стягивает свитер вместе с футболкой. — Я чистить зубы. Давай тоже достану тебе щетку? Зеленую или синюю? — Только не надейся, что я буду часто оставаться у тебя на ночь, — ерничает Беверли, хотя озвученная затея бесконечно хороша. Она идет следом за ним прямиком в ванную. — Зеленую. — Зеленую, значит… так, есть. — Он передает ей запечатанную щетку, упаковка которой исписана обещаниями безупречной чистоты и белизны. — Держи. Беверли присоединяется к чистке зубов. Во рту много пены. Губы, измазанные пастой, легонько щиплет. На подбородке — белая пузыристая полоска. Словом, очередная комичная сцена для их личного комикса. — Мы сейчас так близки, не находишь? — бормочет Беверли с щеткой во рту. — Это так глупо выглядит. — Брось. Мы всегда выглядим круто. — Джеймс скалится беззубым ртом — секундный морок, чтобы развеселить (или испугать?) ее. Кажется, люди определяют красоту симметрией лица. — У тебя милые уши. Очень… симметричные. — Ах, спасибо, дамский угодник! Мотнув головой, Джеймс хмуро сплевывает: опять ляпнул неловкую и неуместную дичь. Он достает бритвенный станок, чтобы перестать походить на пирата (в честь которого назван) или на бездомного хиппи (которых жрал в конце шестидесятых). Справедливости ради: с хиппи довольно весело проводить время, поэтому они чаще остальных оставались в живых. Дело вовсе не в наркотиках, нет. — Гляди, на какие жертвы я иду, чтобы целоваться с тобой, — Джеймс трясет станком. — Зато прохожие не будут думать, что я похитил тебя и держу в заложниках. — Твои заросли мне не мешают, но без них ты выглядишь моложе. Хочешь, буду сегодня твоим брадобреем? Как Суинни Тодд из городской легенды. Знаешь, он перерезал жертве горло и сбрасывал ее в потайной люк. Я умею это делать. — Беверли деловито поправляет волосы перед зеркалом. — Брить, а не резать горло. Доверяешь мне? — Прошу! — Джеймс передает инструмент и садится на стул, спиной к раковине. — В прошлый раз я весь изрезался. За работу, мистер Тодд. Часть его сущности сжимается в ежистый клубок, а другая — непозволительно расслабляется, покорно подставляя горло под лезвия. Отличный момент «убить гребанного клоуна». Тем временем Беверли смачивает небольшое полотенце горячей водой и тщательно отжимает, чтобы покрыть все зоны, которых коснется ее острый инструмент. — Ах, эти прекрасные минуты, когда ты молчишь, — беззлобно язвит она. — Какая дивная тишина. Джеймс не обижается. Он патологический молчун (если сравнивать с Ричи) и невыносимый болтун (если со Стэном). Беверли распределяет пену, делая его похожим на молодого Санта-Клауса. Бережно и плавно орудует бритвой, сосредоточенно сжав губы. Трудностей не возникает: руки помнят, как это делать. В отличие от отца, Джеймса приятно брить — Беверли старается изо всех сил. В ее голове нет ни единой мысли о расправе. — Кстати, у тебя получилось починить байк? — Здрасьте! — прыскает Беверли. — А что, по-твоему, ты сегодня затаскивал? Иллюзию? — Вдруг ты одолжила чей-то? Толстячок, например, с радостью с тобой поделится всем чем захочешь. — Нет, это мой. Я починила. Точнее, мне Билл помог. — Она морщится: вспоминает о том суррогате поцелуя на прощание. Что Билл имел в виду? У них с Лузерами не принято целоваться. — Прикинь, там камера прям лопнула! Билл сказал, что у других ребят тоже. — Не зря я почуял Лузера! — Все, помолчи. Не вертись! — Беверли оценивает результат своих стараний и остается довольна. Промыв инструмент, она возвращает его в шкафчик. Приваливается лопатками к стене, прячет ладони в карманах. — Готово! Я мастер! Но я же и главный критик. Посмотри? Оно смотрит в зеркало. Трогает челюсть — не чувствует ни раздражения, ни царапин. Смывает остатки пены, промакивает лицо сухим полотенцем. Льет немного лосьона в ложбинку ладони и завершает ритуал. — Отличная работа, я обязательно загляну к вам снова, мистер Тодд. — Джеймс цепляет Беверли за бедра и рывком тянет к себе. Клюет в щеку, щипает губами шею. — Спасибо, рыжик. — На здоровье, мне в радость! — Она светится изнутри: в ее жизни явный дефицит похвалы. Трется носом о гладкий подбородок и сладко выдыхает: — Какой кайф! И уходит в комнату, попутно снимая свитер. На ней остается светлая футболка, малость помятая за день. Беверли садится на стул, чтобы неторопливо стянуть джинсы, — Джеймс следует за ней. — Давай помогу, — шепчет и садится перед ней на колени. — Мне тоже в радость. Он стягивает штанины и осторожно целует шрамы на ее коленках. Целомудренный жест обрастает приятным напряжением, когда Джеймс смотрит на нее снизу вверх. Он хитро улыбается и встает, чтобы раздеться самому, выключить свет и лечь в чистую постель. Потрясающее чувство. Такого явно не испытать в грязном вонючем колодце. Вскоре матрас легонько проминается под весом Беверли. Наверное, это хотят чувствовать все, кто засыпал один слишком долго. Джеймс осознает, как ему повезло оказаться здесь. С ней. Беверли сидит на краю — он видит, как тусклый фонарный свет чертит ее силуэт в полутьме. Она совершенство. Джеймс голодно сглатывает. Господи (или что там у людей за божество), у него не остается сил сдерживаться: Беверли дразнит его лишь одним своим существованием. Вот она, его слабость, заключенная в хлипкую человеческую оболочку. Его главная уязвимость в этом цикле. Оно хватает ее сзади, импульсивно прижимает к себе. Неразборчиво и жадно крадет запах, тычется носом в загривок. — Я скучал по тебе, Беверли, — признает поражение. — Правда? И сколько раз перед сном? — Это натуральная провокация под паршивой маской невинности. Беверли сгибает руку и зарывается пальцами в его волосы. — Если честно, я хотела заняться тобой еще на «Колесе», но… подумала, что ты слишком стар для таких проделок. Это зеленый свет. — Какая наглость! А ну иди сюда, малявка.

×××

Их поцелуи — одержимость и хаос. Шепот, возня, вздохи рвут тишину на части. На их телах не остается ни лоскутка одежды, зато полным-полно мягких ожогов от нетерпеливых ласк. Желание, страсть и юность сливаются в единый коктейль. Они поджигают его и бросают на простыню. Пусть все горит в их самобытном костре. — Может, сперва выкрутим лампочки, а? — шепчет раскрасневшаяся Беверли. — Они не пострадают. Джеймс замирает над ней заклинившей куклой с зажатой «резинкой» в кулаке. Внимательно смотрит в глаза, облизывается. Губы саднят от укусов: Беверли сегодня дикая и требовательная, как голодная до внимания греческая богиня. Ее тело — сочащийся сгусток желания. Джеймс каменеет от трепета, пробует на вкус этот сложный клубок эмоций, делится ответным обожанием. И мысленно обещает себе впредь выкладываться по-полной, ведь однажды он попросту не проснется. Оно заставит ее запомнить себя. Осталось найти годный источник пищи, потому что его личные резервы уже практически пусты. — Что-то не так? — спрашивает Беверли. Тонкие прожилки страха рассекают пространство, но она не закрывается плотной пеленой жгучего света — сейчас, когда Беверли так податлива и расслаблена, Джеймс в силах проникнуть в ее глубинную суть. Полюбоваться ее «мертвыми огоньками», выскоблить все тайны из черепа и обмазаться страхами, как тупой паук — паутиной. — Все так. Я хочу стать особенным для тебя. Сейчас и потом. Каждый раз. Оно хочет отложить яйца в ее нутро, но не для того, чтобы со временем сожрать собственных детей и разбухший инкубатор, нет. Оно желает взрастить новую жизнь вместе с Беверли. Какая мерзость! Нельзя марать его непостижимый абсолют примитивным генетическим дерьмом. Глупый неконтролируемый порыв. Что это за дрянь? Оно растерянно трясет башкой. — Ты уже особенный для меня, — шепчет Беверли. Прекрати! Заткнись! Джеймс глушит визг в голове и наглухо задергивает шторы. Отсекает весь мир. — Я покажу тебе кое-что. Так ты влияешь на мое существование. Так ты влияешь на меня. — Джеймс поворачивается с бутоном пурпурного пламени на ладони, но это пламя не похоже на привычный огонь: оно иррациональное, живое. Оно пульсирует и тянется во все стороны. — И все, что ты увидишь, будет лишь крохотной частью того, что вижу и ощущаю я, когда ты рядом со мной. В моей тьме. — Какое оно красивое! — Представь, что это осколки моих сердец, сшитые воедино. Они на деле более стремные и страшненькие, но я не хочу, чтобы тебя стошнило. — Джеймс заползает на постель. Его радужки горят золотом, а провалы зрачков пристально следят за реакцией. Он протягивает «сердце» Беверли, словно редчайший выпуск «Конана-варвара». — Съешь это. В прямом смысле. Проглоти, — и шоу начнется. Сгусток принимает размеры крупного светлячка и медленно плывет к ее губам. Пурпурный огонек рисует опрокинутую восьмерку, ждет приглашения. Он проникает в Беверли через рот, ползет ниже, подсвечивая ее бледную кожу изнутри. Разбухает на уровне сердца, крошится и попадает в кровоток — даже ее ногти на мгновение светятся сиреневым цветом. — В порядке? — Да, только голова немного кружится… — Все это иллюзия, — говорит Джеймс. — Безопасная и добрая. Так что просто кайфуй. Тьма вокруг обретает оттенок, похожий на свечение ультрафиолетовых ламп с примесью тусклого пурпура. Теперь Беверли не нужен свет, чтобы видеть. На ее глазах будто высокотехнологичные контактные линзы, которые меняют привычное восприятие реальности. — Тебе нравится? — тихо спрашивает Оно. — Это обалденно! Все такое… космическое. — Благодаря тебе. А еще вот, смотри. Оно вываливает крупный язык, кончик которого свисает ниже подбородка. Мякоть вымочена в гранатовом соке, но слюна светится как лесные гнилушки. Только не зеленым, а белым с легчайшим сдвигом в голубую часть спектра. Когда Оно прячет язык, озерцо слюны остается на ладони. Оно пачкает пальцы и рисует на груди угловатые символы, похожие на магические знаки. Беверли абсолютно не разбирается, но интуитивно понимает: в этом графическом хаосе есть строгая система. — Это имя, которое я себе выбрал еще задолго до всех людских ярлыков. Точнее, это… что-то между состоянием и статусом. Это меня характеризует как… феномен. — Статус вроде как принц, президент или около того? — Нет. В моем мире иерархия не обозначается красивыми словами. Статус — это, типа, мои возможности. Мое «имя» это как инструкция к моей сути. В том числе как меня уничтожить. Навсегда. — Нет-нет, сотри это! Беверли превращает сакральную информацию на его груди в меловое месиво. Смотрит на испачканные ладони — и мгновение спустя назначает тело Джеймса своим холстом. Добавляет ему седины, повторяет линии крупных вен на руках, оставляет отпечатки на плечах и незамысловатые узоры на животе и бедрах, серебрит волосы в паху. Словом, балуется. И у Оно из-за ее баловства сводит яйца. Джеймс наваливается на Беверли подобно существу, выползшему прямиком из шаманских видений под пару стопок айяуаски. Они переплетают пальцы, сталкиваются нос к носу. Целуются. Джеймс трется членом о ее бедро, но не торопится слиться с ней воедино. Он прикусывает хрящики на беззащитном горле, лижет ложбину ключиц, оставляя после себя дорожки из кокаиновой акварели. Щипает губами ее маленькие острые соски. Слизывает солоноватый пот, притаившийся между обтянутыми кожей ребрами. — Ты такая вкусная, Бевви. Такая потрясающая, — довольно мурлычет Оно, выпрямляясь. Пожирает взглядом ее расслабленное пятнистое тело. — Я хочу вылизать тебя всю. До скрипа. И мне будет мало-мало-мало… До слуха доносится глухой бой барабанов — это их сердца пытаются пробиться друг к другу. Беверли до безобразия мокрая. Джеймс, как одурманенная пчела, собирает ее сок и обсасывает пальцы. Он ныряет между разведенных ног и оставляет череду засосов на внутренней стороне бедер. Сложно оставаться в рамках джентльменской пошлости, когда его «темный близнец» желает выебать Беверли с жадностью и равнодушием немецкого солдата, поймавшего в лесу миленькую еврейку. Выебать и сожрать без соли и специй. Беверли как человеческая самка до одури эстетичная. Джеймс цепляет губами ее маленький член, сокрытый под слоями нежнейшей кожи. Причмокивает и посасывает, попутно слушая реакции ее тела. Она поджимает пальцы ног, напрягает бедра, слабо ерзает и сжимает простыню в кулаки. Дышит рвано, сбито. Джеймс как радар выискивает ее слабые места. Чувствительные места. Пальцы без устали и спешки исследуют ее снаружи и внутри. Вот здесь нет реакции, а здесь — есть отклик. Импульс. Джеймс хватает его и идет по новому следу. Оказывается, хватает всего двух пальцев, чтобы довести самку до оргазма. Это искусство. Это кропотливая игра на сложном инструменте, но Оно нравится происходящее. Пока Беверли отходит от спонтанного оргазма, Джеймс удовлетворяет свою прихоть. Лезет языком между складок. Он разбухает внутри, становится плотным и мясистым, заполняет ее всю, как ненасытное щупальце в эротических комиксах про инопланетян. — Тебе же мало, ага? Беверли молчит. Она словно зависает в ином измерении, где есть только растянутое до бесконечности и приятное «сейчас». Оно не требуется внятный ответ. Оно чует этот… своеобразный зуд между ее ног. Ее плоть капризно требует удовлетворения. И не только ее, ведь нынешнюю материальную форму Оно тоже следует уважить. — Давай на живот, — мягко командует Джеймс. Он переворачивает Беверли, как захмелевшую био-куклу. Убеждается, что она готова принять его целиком. Пристраивается и плавно входит до упора. Толкается раз-другой и довольно мычит в плечо, покрытое веснушками. — Ты в порядке? — Да, детка, продолжай. Мне очень клево, — невнятно бормочет Беверли и прогибается в пояснице. — Мы что под наркотой? Все такое… другое! — Не знаю… но ты точно подо мной. Они глупо хихикают, пока Джеймс не выбивает из нее очередной приглушенный стон. Он кусает за ушной хрящик и лезет рукой под ее живот, чтобы добраться до клитора. Добраться и тормошить его через «капюшончик», пока Беверли не начнет стонать в подушку. Ей хватает нескольких минут для повторной разрядки. Она крепче сжимает его изнутри. — Моя умница, — хвалит Джеймс. Он упирается локтями в матрас, обнимает Беверли, тычется носом в ее соленую шею. Дышит как ездовая псина после забега, пока вбивает ее в кровать отбойным молотком. Внизу влажно хлюпает, шлепки резонируют тихим эхом в комнате. Это чистейший кайф. — Черт, я забыл «резинку»… — Да похер, не смей… прекращать. Только не сейчас, понял? Не сейчас… — Но… — Заткнись. От трения собственный член кажется раскаленной арматурой. Джеймс снова переворачивает Беверли на спину, чтобы видеть ее лицо и потемневшие глаза. Она обхватывает его ногами и толкается навстречу, пока крупная головка раз за разом врезается в ее мякоть. Бережно терзает ее под неестественным углом. Зря перевернул: что-то произойдет. Что-то стремное и жуткое для неподготовленного сознания. — Не смотри на меня, не смотри, я… Джеймс закрывает ей глаза обеими ладонями. Пальцы чернеют и загибаются толстыми когтями. Рот искажается длинной узкой трещиной. Челюсти расходятся, обнажая ряды острейших зубов. Радужки мерцают не золотом, а болезненно-желтой краской. В глотке булькает нутро плавильной печи, уходя зубастой спиралью в бесконечную пропасть. Там клокочет обласканный зверь. Его густое семя точками заполняет Беверли. Оно клюет ее в шею и отстраняется, когда лицевая расщелина становится размазанным красным гримом. Джеймс садится возле ее сведенных дрожащих ног и виновато разводит когтистыми лапами: — Зато лампочки целы.

×××

Четыре утра. Беверли слабо помнит их люминисцентную ночь. Куски пазла не желают сойтись в цельную картину. Это похоже на невероятный и удивительно осязаемый сон, после которого помнишь не кадры, а ощущения. Кажется, после секса Джеймс отнес ее в ванну и искупал: волосы до сих пор влажные. Зато простыня сухая и чистая. Беверли малость лихорадит. Мыслеобразы возникают в голове, чтобы в следующую секунду ускользнуть от ее пытливого сознания. Она будто отравилась, но чем-то лечебным и приятным. Между ног пульсирует тепло. Веки слишком тяжелые, чтобы пытаться осмотреться. Где Джеймс? Беверли слепо трогает пространство вокруг себя и находит его рядом, голым и мирно спящим. Она жмется к его теплой спине и обнимает, прежде чем провалиться в сон.

×××

Утро начинается бесяче-рано от настойчивого звонка в дверь. Желание прогулять школу растет плотным ядерным грибом. Покрасневшие глаза щипет от недостатка сна. Блядство, кто придумал вставать по утрам? Чертов звон повторяется. — Да кто там? — ворчит Джеймс, заставляя себя сесть на кровати. Он щурится, широко зевает. — Разве я еще не всех родственничков сожрал? Если это Руманчек, клянусь, лучше ему принести кофе или что-то вроде того. — Давай сегодня останемся дома? — канючит Беверли. — Надо в школу. Мне — нагонять, а тебе — вдохновлять меня. Джеймс надевает потрепанный халат на голое тело, завязывает пояс. Надевает трусы для приличия, чтобы ничего не вывалилось в самый неподходящий момент. Долго смотрит на очаровательно помятую Беверли, пока его не отвлекает повторная трель. — Мои футболки — твои футболки, — он показывает на комод, — все, что найдешь. Особенно носки. Пол холодный. Джеймс щекочет голую пятку Беверли и скрывается за дверью. Ему лень топать по ступеням, поэтому он перемахивает через перила и бесшумно приземляется на пол нижнего этажа. Оно надеется спровадить всех, кто за дверью, если гость не является близким другом или президентом США. Последнего уж точно не помешает поглотить так, чтобы не осталось ни единой косточки. Здесь спасительный полумрак из-за плотно задернутых штор. На пороге топчется Питер. Ворот его куртки поднят до ушей, волосы прикрыты тканевым капюшоном. На улице пасмурно, ветрено и моросит дождь. — Заходи бегом, — бубнит Джеймс. Он жмурится и освобождает проход, чтобы пропустить друга, который решил поработать будильником на полставки. Трет воспаленные глаза. — Чтобы потом сопли не жевать. — Рад видеть вас, мисье дрякуля́. Так сказать, бодрствующим. — Питер залетает внутрь и вытаскивает из-за пазухи три баночки «Рэд булла». — Я как чуял, что Бев осталась у тебя. — Это чего? Кофе? — Джеймс с любопытством осматривает покрытую конденсатом жестянку. — Газировка? — Энергетик. Газировка, которая бодрит. В теории. — Да ну! Пшик. Пара секунд — и все содержимое банки кочует в пустой желудок Джеймса. Он облизывается и жалуется, что хваленый энергетик — плацебо для дурачков, но на вкус ничего. Беверли спускается через пару минут и застывает на нижней ступеньке. — Надо же! В какую срань ты пришел, Питер. Привет. — Она зевает и сонно улыбается. Занимает место за столом, благодарно кивает и крадет баночку «Рэд булла». — Сколько там на часах? — Около половины седьмого. Мы успеваем, — говорит Питер, облизывает венчик и передает его Джеймсу как олимпийский факел. Тесто готово — он заливает его в отсеки вафельницы. — Кстати, мама разрешила взять пикап. И весьма кстати: сегодня по новостям передают штормовое предупреждение.