Самые красные зори

Чёрное солнце село за горизонт, осветив в самом последнем порыве окровавленные тропы. Эти тропы давно позабыли тяжесть проходящих обозов и звуки человеческих ног, но их следы помнят до сих пор. Помятая под сапогом горечавка и пепел, осевший на лепестках розмарина. Она берегла своих детей и стояла перед ними живым щитом до самого последнего кирпичика, а сейчас её покой бережёт только тусклая пыль — рдяная парча на сухих глазницах мора. Настоящая Каэнри`ах давно простила бы их и за это. Настоящая Каэнри`ах пролила слёз на целое цветочное море. Одна из легенд, которую Дайнслейф помнил ещё с глубокого детства, как и все дети Чёрного солнца, гласила, что морская пена омывала нежные лепестки розы морей так долго, что они приняли её цвет. Какой-то очень важный человек из прошлого — может быть, его мать, её Дайнслейф уже почти не помнил — говорил, что розмарин уникален тем, что способен впитывать в себя оттенки своего окружения и менять окрас. В счастливом, глупом детстве Дайнслейф, бывало, гадал, как это прекрасное и благородное растение оказалось в подземном царстве — в Каэнри`ах никогда не было моря и почва здесь не отличалась плодородием, но почему-то узкие листики-иголки всё равно выбрали сухую землю его родины. Пройдут года и нежно-сиреневые жемчужинки окрасятся красным, когда он поймёт. Сейчас никто об этом не знает, но наследие Каэнри`ах — не только о железе, сеющем смерть, как ромашки на поле боя, не только о боли и удушливом смраде многовековой гибели. Каэнри`ах — о сухой, тяжёлой земле, которую благородные умы его родины смогли превратить в цветники и в мягкие, необъятные ковры ржи в долинах. О мерцающем под пыльной завесой семечке интейвата, оседающем в тепло почвы вместе с колючими дождями. О любви матери к своему сыну — такой же бесконечной, как пепельное море, и такой же слепой. Любовь, которую никто не узнает. Его родина содрала что-то изнутри и впаяла, пришила своим детям — сердце к сердцу — сметающую всё на своём пути, разрушительную любовь-катастрофу, любовь-стихийное бедствие — самую крепкую, на которую была способна. Ребёнок вернулся домой с бритвой в голой руке, скользкой от крови и скверны, потому что не смог ответить ей тем же. Рекам пришлось пробить камни, а горам — поравняться с землёй, прежде чем мать выучила его ненавидеть. Столько боли потребовалось на них обрушить, чтобы они перестали звать её в темноте, перестали петлять по её следам и забыли её лицо. Каэнри`ах была рукой, приласкавшей бездомную кошку на подворотне, Каэнри`ах была утомленным долгим днем торговцем, спешащим домой, чтобы подарить дочери новую игрушку, и чувства его щемящие, самые светлые, только придавали сил. Она была мягко щекочущим ладонь колоском пшеницы. И тоскливой улыбкой юноши, которому впервые разбили сердце. И залатанной совместным соседским трудом крышой, когда в доме учителя из далёкой деревни случился пожар. Чуть позже Каэнри`ах бледным ситцем вуали сцеловывала горькие слезы с лица королевы, навсегда потерявшей сына в чужом мире. А до этого остывала ровным срезом от серпа, самым уродливым шрамом на теле планеты. Под светом луны он походил на шелковую заплатку. Дайнслейф знает эту боль в лицо — он видел смерть, он трогал смерть. Тогда ему было безумно жаль, что всё так обернулось. И ещё он злился и всей душой желал самой жестокой мести тем, кто обрёк его народ на эти мучения. Ему снились сны, где Селестия истекает кровью, вдетая в свои шипы. Ему снились сны, где великую грешницу, виновницу гибели империи, терзают её же гончие. Горе напополам с ненавистью всегда ощущается одинаково — вскипает на сердце, клокочет, и пока насквозь не прожжёт, не остановится. И возмездие — такое сладкое, такое оправданное чувство — уже кажется волшебным исцеляющим бальзамом. Стоит приложить к ране и излечишься. Не излечишься. Сломаешь себя, переломишь, как спичку, обдерёшь волдыри на руках, никогда больше не возьмёшь в руки зеркало — не излечишься. Не знает мир ни одной истории, где месть кого-то исцелила. Спустя множество новолуний Дайнслейф понял смысл своего проклятья: какой бы дорогой он не пошёл после того, как у него отняли всё, что имело значение, в конце его неизменно ожидало бы горе. Где-то в обглоданном огнём поле тлеет их растоптанная национальная гордость — интейват, чудесное соцветие, которое способно жить только на землях его родины. Попадёт в Тейват — окаменеет, а по возвращении рассыплется в труху. Она любила заплетать его в свои волосы. Главное бедствие его жизни началось не с облака пыли и праха, застывшего над скелетами городов и сёл, оплакивающего великую Каэнри`ах из прошлого и разбудившего чудовище из настоящего. Оно медленно шло за ним с тех пор, когда Дайнслейф набрёл на след упавшей звезды. С ним случились её бабочки-смешки, её пропитанные насквозь звёздным сиянием локоны, смешно вьющиеся от ветра, её отвага, способная раскрошить камень и ещё эти невозможные глаза. До того, как в них поселился космических холод от горечи утраты и разочарования, они смотрели на мир только с любопытством и щемящей тоской по чему-то очень важному. Когда Люмин уходила, она не оборачивалась в затухающей надежде, и ярость её была почти осязаемой — карминные витые ленты вокруг молочной длани. Она ушла, не допуская мысли о прощении, забрала с собой все клятвы и сны, не оставила после себя ни соли праведных слез, ни горького яда — ни остатка себя не оставила. Смела все звёздные крошки с неба, чтобы ему нечего было пригубить. И похоронить бы её уже. Оставить её дотлевать внутри в одиночестве, надеть ей на голову розмариновый венок и дать ей и себе право на покой, потому что её не стало раньше, чем его тоски. И смысла в ней нет больше, и ласки, и жизни, а всему, что лишилось жизни, дорога в одну сторону — не в его, не к нему, не от него. Дома у него цветы взращивались особыми усилиями — и очень ценился их язык. Интейват говорил о гордости, горечавка пела о красивой, надорванной грусти, розовый цвет гвоздики — о первой любви. А розмарин молчал о смерти, о тоске невосполнимой, о любви, с головой утопленной в горечи. Розмарин молчал о «помню тебя» и о «спасибо за то, что ты был». «Моя боль так же неиссякаема, какой была моя любовь к тебе». Такое не произносится вслух, но сцеживается в каждом брошенном слове, режется сквозь улыбку и намертво прикипает к сердцу. Хотел бы он уметь поворачивать время вспять. Их с Люмин пути едва соприкоснувшись, разошлись навсегда, и только Дайнслейф знал: в конце обоим суждено остаться разбитыми отражениями друг друга. Дайнслейф родился в Каэнри`ах, рос в Каэнри`ах и, наверное, погиб вместе с ней, но пока жива его память, пока её не изгладили кисти проклятого огня, он будет чтить её истории и любить её цветы. Идея возмездия сладка и желанна, но идти войной на невинных людей извне за идею — это наследие не Каэнри`ах, которую он знал и любил так, как остальному миру не хватило сил, а Селестии. И ему проще отсечь себе руку, чем прикоснуться к этой дряни. Земле, которую оросило красным столетия назад, не отмыться, не очиститься, даже если пройдут века. Такой ей и оставаться — красоту свою потеряла насовсем — кровь умеет уродовать всё, к чему прикасается, а у него дома даже вереск ей напился. Жизнь не считалась с мёртвыми, покидала их и шла вперёд, не оборачиваясь, и Сумеречному мечу оставалось только запоминать её уроки. Когда состоялась неизбежная встреча с её братом, она выжгла почти всё — осталось только сожаление. Звёздный путник не сгорел изнутри только потому, что его поддерживало желание воссоединиться со своей маленькой звёздочкой. Дайнслейф тогда не смог заставить себя сказать, но. Их мир уже успел лицезреть столько рассветов, перемешанных между собой в диком соцветии пламени, и однажды потушил целое солнце — под такими зорями люди не дожидаются друг друга. Во все времена лесные пожары оставляли за собой только отметины чёрной изгари, обуглившиеся кроны, мёртвую почву и оглушающую пустоту. Дайнслейф хотел спросить, не потому ли Путешественник так цепко ловит в воздухе её затухающие следы, что идёт на запах. Он опасался, что следы приведут только к похороненному под холодной золой кострищу, на месте которого когда-то билось доброе и любящее сердце. В конце концов, никто не остаётся прежним к концу путешествия. Сила Итэра не восполнена до конца и направлена на свет, но уже вынуждает себя бояться, потому что где-то там существует такая же сила, которая сейчас сотрясает Тейват изнутри. Блаженная, вольная река жизни стала первой любовью для их мира; Дайнслейф лишь надеется, что ещё одно распоротое солнце не станет последней. Вопросов у путника множество, не все из них Сумеречный меч сможет отбить свинцовым холодом лезвия, не на все из них Путешественник захочет узнать ответ. Свои ответы Дайнслейф давно не ищет, хотя ему есть, что спросить. Например, почему он не помнит лица своей матери, но пыльный запах розмарина всё никак не может вывести из лёгких. Но не все загадки мироздания решаемы, даже если какой-нибудь ребёнок чудовищной женщины, отправившей их общий дом в прямиком в бездну, считает иначе. Дайнслейф слишком хорошо помнит, к какой пропасти может подвести окутанная мерцающей завесой тайны Кхемия, поэтому за ребёнком следит пристально. Может быть, когда-то он был создан из меловой пыли, но крошка чёрного золота под светом луны отсвечивает порохом. Может, отсыревшим и не способным ничего поджечь. А может, неосторожная искра однажды оросит хворост — и пылающие языки пламени ошпарят небо над ними. Дорогая, трепетно любимая Каэнри`ах, покойная Каэнри`ах, взови к своему негасимому величию, не дай розмарину прорасти в Мондштадте, убереги город от его цветников. Не дай Тейвату увидеть, как жестоко и мучительно умеют гореть города. Это ведь ты умерла, так и не дотянувшись до звёзд, и это твоих детей растила смерть, а не их. Не смерть их родила, не она их воспитала и не ей их теперь забирать. Багряное марево — мёртвый костёр чужих надежд, сквозь вековые шрамы лижущий пальцы, исполосованные покрывала полей, прах детской игрушки, втоптанный в высохшую почву — это тоже твоё наследие. Этой земле уже нечего ломать, испугать её тоже нечем. Даже в светлые времена, когда страх был чувством, знакомым только по очертаниям, она научилась от него отрекаться. И оставалась свободной до самого конца, пока не осыпалась Тейвату под ноги крошевом непролитых слёз. И даже это Дайнслейф научился любить. Это сейчас до неё ни дотянуться, ни удержать, ни согреть. Великая ложь плачет жемчужными искрами над озёрной гладью. Её томное мерцание осыпает плечи звёздной пылью. И отказаться от неё нельзя, и запереть на замок не получится. Он знает, что в каком-то из отрезков прошлого его все ещё ждут дома и всегда будут ждать, знает, что они хотели бы ему сказать: кисточки ржи налились теплом земли и стали совсем мягкими на ощупь; на деннице жнецы соберутся на туманной ниве и начнётся жатва Не беспокойся за них, исполняй свой долг, и пусть меч не дрогнет в твоей руке. Каэнри`ах не пала, пока по Тейвату ходишь ты, пока ты вспоминаешь её мельницы и колесницы, и её большую любовь, которая в один момент почему-то повернула не туда и стала скверной. А если станет совсем тяжело, ты можешь попробовать это забыть — можешь не пробовать, всё равно ведь забудешь когда-то — время и проклятье возьмут своё, не спрашивая. Но ничем страшным это не обернётся, если ты будешь помнить её заветы: Забудь напевы своей матери и лицо своей сестры. Забудь язык цветов, и мельницы забудь, и свой дом, и родные тропы. И её голос забудь, её доброе сердце, потому что оно уже не доброе, потому что оно уже не сердце, и то, как в её руках догорали звездопады тоже забудь. Но уродливое лицо смерти вспоминай каждый день, зашей её бесовскую улыбку в свою кожу, не лечи её рваные укусы. Когда она находит тебя раз за разом в кромешной темноте и при свете полуденного солнца, когда она смотрит твоими глазами через отражение зеркальной глади чужих вод, не отводи взгляд. Когда её дыхание заставляет кожу пойти мурашками, а старые рубцы заколоть вновь, когда она рассматривает тебя из темноты, смотри в её птичьи глаза, смотри на её безобразное лицо. Она мурлычет тебе под бок новой рваной раной, а ты не трогай, не лечи, не прогоняй, не тянись, не держи. И не прикрывай её рукой.