Самые красные зори

Он смотрит на чёрное опрокинутое небо над макушкой далёкой горы, на безукоризненно белое лицо смерти. Дороги не путаются и тропинки будто сами стелются под ноги, когда он начинает видеть на горизонте очертания собора. Это была долгая и тоскливая ночь, но она прошла. А рано утром Альбедо уже подходит к воротам Мондштадта. Город потрясающе красивый, до мурашек тёплый и очень сильно отличается от видов, к которым Альбедо привык. В Мондштадте настолько много жизни, что, кажется, смерти в этом маленьком пузыре благоденствия вовсе не существует, и звезды здесь открываются людям только с добрыми знамениями. В целом, нет ничего удивительного в том, что ему понравился Мондштадт. Где ещё он услышит столько сказок? Витражи раскалывают солнце на самоцветы, в комнате, выделенной алхимику для исследований, пахнет благородным деревом и согревшейся пылью, Альбедо чувствует себя хорошо, а леска на его шее немного ослабляет захват. Четырёхконечная звезда на горле — либо след нежного поцелуя, вечного напоминания о том, что у него есть дом, либо клеймо, означающее, что дома у него никогда не было. Эту загадку он ещё не решил. Тейват крепко ассоциируется в голове с безоговорочной любовью. К родной земле, друг к другу, к своим богам и даже к тем, кто сидит выше, и у большинства людей, которых он встречал, это чувство проступает за рамки — косые акварельные разводы — даже когда не надо и, кажется, они готовы поделиться им с каждым встречным. Случайный путник, устроивший ночной привал на тропе между Ли Юэ и Мондштадтом взволнованно смотрит на Селестию, пока Селестия так же взволнованно смотрит на него в ответ. Он цепляется взглядом за колонну на пике Драконьего хребта пока ловит кристальных бабочек, а когда отводит его, внутри переворачивается что-то незнакомыми стальными иглами. Перешагивает аккуратно кочку, следя за тем, чтобы хруст веток под ногами не спугнул порхающую неподалёку бабочку. И от скуки начинает пересказывать себе известные мондштадские сказки. В памяти всплывает трагичная легенда о прекрасной паре — двух девушках, которые любили друг друга настолько сильно, что даже древние боги восхитились силой их чувств и подарили каждой по зачарованному веретену. Когда возлюбленные крутили его, нежная связь между ними упрочнялась и тянулась кипенной нитью. Вскоре им пришлось разбежаться по воле судьбы по разным концам света, но каждую ночь они вглядывались в темноту и продолжали ткать свою любовь на расстоянии. Тейват любит Селестию, Селестия любит Тейват, так ему говорили люди. Бабочки цепляются ножками за внутренние стенки стерильной банки. То, что Селестия любит Тейват, безусловно, правда, настолько любит, что пустила по шипу от своего веретена вниз, наотмашь. Одно к салу Виндагнира, другое — в пучину Разлома. Вот насколько горяча была её любовь. Когда первая капля дождя падает ему на кончик носа, Альбедо вздыхает и начинает собираться обратно в город. Под деревом осталась лежать непромокаемая сумка для хранения важных записей, а портить записи Альбедо не хочется. Марая свои драгоценные труды любым умышленным либо не умышленным способом, ученик марает честь своего учителя. Альбедо знает это правило чуть лучше, чем очень хорошо, поэтому сумка у него всегда при себе. То место, где он родился, по имени называть не принято. Эта страна — змеиный клубок из путанных троп, и даже дети её, помнящие эти завитые пути, больше не могут отыскать выход, а иначе Альбедо бы здесь не было. Наверное, полагает он позже, нарезая тонкими ломтиками морковь на ужин, народ Каэнри`ах решил сначала изобрести колесо и приручить огонь, а уже потом — научиться любить, но оступился где-то между пунктами плана. Ничего страшного, не все эксперименты бывают удачными, отрицательный результат это тоже результат. Пути вьются, переплетаются между собой — пунцовые аспиды, ядовитые, выглаженные смертью. Пути вьются потому, что каждый из них стремится к своему концу, не зная, что конец для всех будет один, и он наступит ещё до захода солнца. Наверное, есть среди проклятых потомков и те, кто был знаком с любовью Каэнри`ах; те, кому она успела перепасть. Если бы Альбедо был одним из них, может, тоже бегал бы по Тейвату и косил бы выводков её осквернённой тени. Он наступает на мертвенно бледный снег, и под ногами чувствует эхо зловещего тепла его далёкого дома. Теперь оно точно пропитало землю насквозь. В тот день, когда он впервые ступил на земли нации ветра и среди бесконечной зелени поймал взглядом её незнакомый, колючий и ослепительно белый силуэт, в ту далёкую секунду, когда он замер на одной из безымянных ветвистых тропинок, ведущих к каменным стенам Мондштадта, его сердце поймало чей-то чужой ритм. Как если бы уже тогда оно знало, куда идти. Альбедо смотрел на ледяную цитадель с косыми срезами льда, намертво впившегося в камень, и его голову пронзала единственная мысль: это не гора — то, что он видит перед собой. Это курган. И это стоит здесь так устойчиво и нетленно, потому что что-то лежит под ним сломанной шарнирной куклой, замеревшей навечно, как будто в вечном ожидании чего-то, что Альбедо, кажется, упустил. Альбедо хотел бы поговорить с кем-нибудь об этом, позволить хотя бы капле яда в этой бездонной чаше перевалиться через край. Но внезапное и не удивительное, вообще-то, но впервые в жизни колющее осознание вдруг надламывает равнодушное сердце. Ему не с кем поговорить. Ему некому рассказать. Драконий хребет с его резными ледяными глыбами, с искривлёнными холодными тропами — место хорошее, подходящее. Люди лишний раз стараются сюда не забираться, материалы для исследований здесь в изобилии, пейзажи такие же красивые, какой, наверное, была бы жизнь перед последним своим издыханием. Альбедо нравится это место, но есть что-то ещё. Никогда не забывай, под чьими костями ты устроил себе приют. Альбедо не забыл бы, даже если бы захотел. Горло царапают искажённые от долгой болезни сухие стебли Ирминсуль. Это чудовище давно мертво, а его сердце ещё пульсирует. Неровными, смазанными сгустками призрачной крови этот пульс проложил ему путь. Он знает о себе ровно столько, сколько ему нужно. Ровно столько, сколько нужно, чтобы начинать бояться. И Альбедо, прилежный ученик, ответственный и дотошный, с большим трудом заставляет себя не игнорировать тревожный холодок, тянущий свои грубые ладони откуда-то из изнанки. Альбедо не хочется, чтобы Мондштадт пострадал. Этот город облюбовал его и приютил в своих объятиях ни за что и просто так, потому что он рад любой заплутавшей душе. Здесь, в этом тихом солнечном приюте, после пьянящей первой весны он обретёт семью, но мальчик, слепленный из молочного осадка чужого мёртвого величия, этого ещё не знает. Тезис, который нуждается в доработке: ему известно о себе самом намного меньше, чем было известно Рейндоттир, но в своей потенциальной опасности он не сомневается. Вскоре после того, как Альбедо занимает должность главного алхимика, жизнь готовит ему новую встречу, возможно, одну из самых важных встреч в его жизни. Своего принца он не видел ни разу в жизни, но узнает безошибочно издалека и с первого раза, с первой брошенной в его сторону медовой улыбки, которая, думает Альбедо, наверняка вспорола не одно сердце. Узор чужого зрачка — кривое зеркало, отражающее его шрам на шее, но если его юноша считает изъяном, сказать то же самое о Кайе язык не поворачивается. Он словно видит, как ветви Ирминсуль вплетаются в голубые линии на чужих запястьях, а за чёрной повязкой, он уверен, скрыто чистое золото, но не то, что олицетворяет его наставницу. Золото Кайи первозданное, благородное и невыразимо глубокое — отголосок лучших дней существования его родины. У капитана при первой встрече на крошечную, но уловимую долю секунды теряются ямочки и взгляд становится нежнее, глаже как будто. Та самая посмертная нежность, обещающая надрезать плоть ласково, бережно, как вишнёвый пирог. Для главного алхимика Ордо Фавониус это большая честь. Объяснить это логически сложно, но дышать почему-то становится чуть легче с каждой такой встречей. Ведь этот человек принадлежит той же великой силе, которой принадлежит он сам. И у этого человека тоже есть неподъемный долг, и он также старается нести его на своих плечах вопреки всему. Альбедо остаётся только надеяться, что этот груз не сломал Кайю, что в его жизни есть что-то светлое, что-то, что стоило борьбы и пролитой крови. Но того, что он знает о своём принце недостаточно, чтобы сказать, так это или нет. Позже Альбедо думает, что, возможно, это не так, и ему впервые в жизни становится так горько за кого-то другого. Он очень не хочет, чтобы однажды чёрная тень пала на город ветров из-за того, что он оказался слишком слаб. Поэтому тратит столько усилий для того, чтобы найти место, достаточно далёкое и безопасное — делает это ради всех. Альбедо моет руки специальным раствором под раковиной, потому что забывает надеть защитные перчатки, хотя готовился к проведению этого эксперимента с самого утра. Капля едкой смеси попала ему на руку, потому что он забыл о перчатках, проигнорировал простейшие правила работы за алхимическим столом, как какой-то дилетант, как пропустивший все самые важные уроки из-за своей безответственности и нежелания учиться ребёнок — Жизнь, влитая в него калёным золотом, оставившая на нем клеймо, на которое он не соглашался. Ответственность, о которой он не просил. — как какое-то глупое, первобытное, примитивное и годное только для того, чтобы оставить после себя мутный развод на земле существо, как самое настоящее ничтожество. У Альбедо долг и призрак канувшей в бездну империи за спиной. И руки, трясущиеся над спиртовкой. Когда и кому выпиленный одной лишь железной волей женщины, поставившей на кон всё, что у неё было и будет, кусок голой извести успел задолжать — вопрос не сегодняшнего дня и не вчерашнего. Но такие вопросы Альбедо не задаёт, потому что это марает честь его наставницы. Его беспочвенные сомнения — это то, что портит её благородный труд. Нить, томно упирающаяся в его горло, конечно, золотая. Иной она быть попросту не могла. У всех явлений, которые происходят на свете, есть свои задачи. Задачей его новой жизни является научить мальчика с порожним сердцем что-то чувствовать. Когда Альбедо встречает первую весну на Драконьем хребте, он знакомится с чувством страха. У него не получается выделить нужный осадок в эксперименте, чтобы прийти к определённому результату, и всё это так нелепо и бессмысленно, но в его двери стучится боль. Может, ей стоило смять своего сына, одного из своих многочисленных сыновей, как старую клячку и начать заново, может, другой Альбедо справлялся бы лучше и приносил бы больше пользы. Мастер, я никогда не позволю себе растоптать ваше имя. Я стараюсь ради вашей, ради нашей цели каждый день, и я продолжу стараться так же усердно. Я буду стирать каждую свою ошибку ровно столько же, сколько буду их совершать, смахивая белесые крошки от ластика, даже если начнут крошиться белесым мои пальцы. Все её творения были совершенны, зловещи, ужасны и жестоки, но совершенны, и если настанет день, когда Альбедо не справится, если он осквернит её труд, если он только посмеет окропить чёрным всё то золото, что она создала, то жизнь, трепетно вложенная в него когда-то, будет казаться ему сворованной. Тогда уже станет ясно, что ей стоило не жалеть его, а скормить в своё время дракону. Прохладные весенние ветра, должно быть, существуют для того, чтобы связывать осквернённые души, по крайней мере так ему начинает казаться, когда он впервые в жизни соглашается надломить свою боль и позволить другому перекатить её между тонких пальцев, как монетку. Кайя почему-то не соглашается с тем, что преждевременная смерть в голодной пасти Дурина — это не излишество, а вполне закономерный конец неудачного эксперимента. Альбедо чувствует потребность защищать все методы работы своей наставницы и впервые встречается с тем, кто их критикует, но он не испытывает злости или обиды. Только восхищение, такое горькое, дымное и никому, кроме него не нужное. Какое же у него доброе сердце, думает юноша, как бы я хотел иметь такое же. Драконий хребет пахнет отсутствием жизни и белизной, даже когда в Спрингвейле начинают цвести яблони. В самый первый в жизни Альбедо сезон их цветения, под мягким дождём бархатных лепестков его маленький мирок наконец-то даёт трещину, глухо и до щелчка. Потому что в тёплом и разрушительном мае он знакомится с Алисой и её любовью, юркой, мягкой, как тёплая фея, греющей свою дочь в любую стужу, способной растопить самый холодный лёд и выдержать самую жестокую метель. Треснувшая колба остаётся аккуратно лежать на алхимическом столе. К её стеклянному брюшку прилип мокрый лепесток. Где-то через месяц после их знакомства и его молчаливого созерцания стены рушатся с грохотом, подобным громовому раскату от осознания того, что все, вроде бы, могло быть по другому. У Кли деревья на рисунках похожи на морковь, у Кли маленькие любопытные ручки, и тянутся они так решительно к очень важным вещам, которые ей нельзя трогать, и ещё у Кли, вроде как, нет никакого долга. Она появилась, чтобы стать самым непослушным и счастливым ребёнком в Мондштадте. Альбедо к ним совсем по-глупому привязывается, сам того не замечая. Когда он, вызвавшись помочь Алисе разобрать с её рабочего стола накопившийся за долгое время завал из важных очерков и заметок, находит тонкий пергамент, исписанный её мелким аккуратным почерком, он прикипает к нему взглядом. В момент, когда ленивый июльский день плавно перетекает в сиреневый прохладный вечер, Альбедо начинает терять себя. Лёгкие линии букв и символов не покрывают лист равномерно, как будто женщина, которая их выводила, очень не хотела испортить бледно-голубой отпечаток маленькой ладошки. Альбедо плачет, кажется, впервые с момента своего создания. Он в ужасе настолько, насколько может быть в ужасе свалявшаяся в человека кучка белой меловой пыли. Он так старается, старался каждый день, чтобы жизнь вот так, играючи, бросила ему в лицо наотмашь откровение: не может быть совершенным существо, не получившее любви в первозданном, в самом правильном её виде, любви, которую должны, обязаны получить все живые существа, появившиеся на свет. Но разве Альбедо мог это знать. А потом рекой ледяной, дикой со всей чудовищной силы бьёт по сердцу — по месту, по глыбе извести, где находилось бы настоящее, любящее сердце, будь он чуть более живым — глухое понимание. Его исследование наконец дало результат. Не было у него никого по-настоящему: Рейндоттир в погоне за совершенством, кажется, ослепила саму себя. Алиса ушла с Кли в Мондштадт ещё утром. В город недавно приехал торговец с Инадзумы и малышке очень хотелось посмотреть, привёз ли он какие-нибудь новые игрушки. Когда вечером Альбедо очищал путь к своему лагерю от снега, навалившего за день, его глаза сами нашли в сумерках мерцающие очертания рёберной клети, и в груди коротнуло уже знакомо. Его безупречный ум нашёл разгадку той головоломки, которую он для себя открыл, впервые увидев Драконий хребет. Дракон ушёл за грань и давно позабыл её имя, а горе оставалось только жить с призраком в пустых и пологих щелях скал. И Альбедо открылась тайна. Тайна о том, что не только он испытывал на себе эти терзания — царапающий мягкую плоть изнутри чертополох. О том, что его невысказанное горе могло обрести верных слушателей, которые помогли бы его смягчить, если бы все сложилось немного иначе. О том, чего и от кого ждал дракон до самой последней своей секунды, пока лежал костьми навыверт, пока иней тонкой паутинкой садился на его несомкнутые глазницы, пока он замерзал там, нанизанный на холодную скалу, в невосполнимом одиночестве. Дракон очень ждал её любви, несмотря ни на что, до самого конца, молчаливо и преданно, и умер ещё до того, как первые лучи золотистого солнца осветили его могилу. Теперь на Драконьем хребте даже тёплые феи поют о тоске. Снег колется о скалы, и шип огромного веретена мягко баюкает ледяную колыбель. Садится закатное солнце — предвестница колючего холода и глубокой тишины, треск огня за спиной становится ощутимо слабее. Ладони ловят затухающее тепло, а светлые ресницы поднимаются уже с трудом. Хочется закончить дела на сегодня и наконец-то лечь спать. Последние искры костра летят в стороны, а чья-то тихая горечь медленно распыляется в воздухе. Может быть, они решили разделить её между собой, разочаровавшись в бесконечном и убивающем ожидании. Может быть, их незримое присутствие сможет убаюкать сердце юноши, который всего лишь до смерти хотел стать ей ровней. Они молчат не потому что злы, а потому что потеряли способность говорить, или Альбедо просто хочется верить, что на свете существовало хоть что-то, что с самого начала было на его стороне. Чтобы жить вместе с ним, внутри него, через него, чтобы разгадывать секрет чистой, ничего не требующей взамен любви, чтобы ощутить её след на кончиках пальцев, и чтобы, открыв эту тайну, навсегда запечатать её в своём сердце. С парализующей резью в груди и глазах, с обнажённой ладонью, протянутой слепо вперёд, со следами ожогов на пальцах и цветами пожаров под кожей, он стоит на стылой земле, и всего секунду жжёт раскаленным золотом лёгкие, а дрожь от сердца, кажется, переходит к рукам. Пар нехотя рассеивается в прохладе его лагеря. Робко заходит за горизонт румяное солнце, обещая завтра появиться снова. Его томным свечением молчаливо любуется множество глаз. Кончается ещё один день, и, уставшие до онемения, но с тонкой, режущей глухую боль улыбкой на губах, они позволяют веретену обмотать себя червонной нитью и прикипеть куда-то под кожу. Альбедо, его двойник, и двойники его двойников. И, конечно, мёртвый дракон.