Явь

Часть 2 Стремясь отделаться от волков-псов, я сильно отклонилась от маршрута, и теперь нам пришлось вернуться на два квартала назад, чтобы добраться до старой библиотеки. Мы поднимаемся по пустой лестнице и затем, пройдя сквозь дверной проем, ранее бывший парадным входом, поворачиваем налево. Пустая рама боковой двери открывает нам путь к цементным ступенькам, ведущим в подвал. Здесь пахнет плесенью и совершенно темно, но у Малдера в руке – фонарь, который бросает круг света нам под ноги. Фонари – большая редкость, батарейки к ним – в еще большем дефиците, но Малдер – все также запаслив и находчив, как и в то время, когда мы работали вместе. Когда дело касается Малдера, мне к сюрпризам не привыкать. Все это время мы не проронили ни слова, и я прерываю молчание единственным вопросом: «Ты достал это?» «Да» – отвечает он, одной рукой сжимая фонарь, другой – мою ладонь – «Я достал это. Но ... никаких гарантий». «Я знаю» – отвечаю я, и это – единственный ответ, который я могу дать. Мы пробираемся сквозь обвалившуюся штукатурку, разбитый паркет и наконец оказываемся по колено в горе из каменной кладки. Здесь мы останавливаемся, я беру фонарь, а он начинает перебирать кучи строительного мусора в поисках тайника. Он облегченно вздыхает, обнаружив, что все спрятанное – на месте, хотя я знаю, что с тех пор, как он в последний раз был здесь, прошло не так много времени. Он вытаскивает рюкзак, знававший лучшие дни и затем - еще один – поменьше, вроде того, с каким я ходила в школу. То, что я сначала приняла за кучу тряпья, оказывается целой охапкой одежды, а под ней – целый ассортимент консервных банок, большинство из которых уже давно – без этикеток. Там есть еще что-то, что я не могу разглядеть в слабом свете фонаря, но очевидно, что ресурсы, которые Малдер тщательно собирал, порядком истощились. После сделки осталось гораздо меньше, чем я ожидала. «Вот – держи» - говорит он, вручая мне одежду: пару потрепанных рубашек и джинсы, которые странным образом хорошо сохранились. Больше слов и не нужно, и пока он шарит в куче тряпок, я кладу фонарь на пол, снимаю предательскую униформу из Компаунда и начинаю одеваться. Конечно, среди того, что Малдер нарыл для меня, нет белья, поэтому я оставляю белые трусики на себе. Я выуживаю обтягивающий короткий топ из коричневого трикотажа и продеваю в него голову. Это – первая вещь, которая подходит в качестве бюстгальтера, с тех пор, как все это случилось, и я позволяю себе на несколько секунд окунуться в приятные воспоминания о коллекции белья в моей квартире в Вашингтоне. Комплекты трусиков и бюстов, отделанных кружевом и атласом – душистый ворох в верхнем ящике моего комода. То было тогда, а сейчас – вот это. Надев топ, я беру в руки футболку. Она – черная, и если не обращать внимания на маленькую дырку у шеи, в почти идеальном состоянии. Я натягиваю джинсы, которые сидят на мне не так хорошо, как можно было судить по их виду. Я сгибаюсь в пояснице, и они облегают меня более или менее сносно. Малдер перестал копошиться в своем тайнике и вылез оттуда, в каждой руке - по консервной банке. Некоторое время он молча смотрит на меня и затем спрашивает: "Ты уверена, что хочешь этого?" Я знаю, о чем он спрашивает и почему. И я знаю, чем это все может закончиться для нас обоих. Но сейчас, как бы это ни было эгоистично с моей стороны, я просто не вижу иного выхода. Я протягиваю ему руку с почерневшими синяками на локтевом изгибе. "Это - не жизнь" - говорю я ему, и он кивает. Он берет обе банки в одну руку, а второй дотрагивается до меня и осторожно очерчивает контур синяка указательным пальцем. "Да" - говорит он - "это - не жизнь". И слыша то, как он это говорит, я понимаю, что это относится и к нему самому. Я отхожу от него и надеваю клетчатую рубаху, по виду - фланелевую, а на самом деле - хлопок, порванную у застежки, но это не мешает мне застегнуться. С тряпками покончено, и я наклоняюсь, чтобы напялить тапочки, в которых пришла сюда, но он останавливает меня, указывая на что-то фонариком. Там, в круге света - кроссовки, кажущиеся совершенно новыми. Иллюзия исчезает, как только я наклоняюсь за ними, но все равно, они - в очень хорошем состоянии. Я втискиваю в них ноги, и они - только чуть-чуть велики. Конечно, будут мозоли, но все же они - гораздо крепче, чем те, что у меня на ногах, и я, не колеблясь, затягиваю шнурки. "Спасибо. Они - замечательные" – говорю я ему, и получаю в награду еще одну полуулыбку. «Хорошо» – отвечает он – «они достались мне недешево». Мы оба, как по команде, фыркаем, и вот уже Малдер – передо мной, в руках – банки. Он уже успел их открыть чем-то, скорее всего армейским складным ножом, который выручал его уже не раз в этой новой жизни. В одной банке оказались ломтики ананаса, в другой – мандарина. Осознавая весь ужас предстоящего пути, я немедленно возражаю: «Мне не нужны обе. Я не настолько голодная». Малдер пожимает плечами и оглядывается на свой тайник: «Все равно я не смогу унести все это». Я знаю, что он прав, но все-таки чувствую себя виноватой: «Тогда поешь со мной вместе». Он кивает, и мы садимся на грязный пол, поджав ноги, берем каждый по банке и по очереди достаем пальцами ломтики фруктов. Мы уже дошли до половины, когда я беру двумя пальцами кусочек ананаса и подношу его к его рту. Он хватает губами фруктовый ломтик, а в месте с ним – мои пальцы и целует их. Так начав, мы заканчиваем обе банки, скармливая друг другу с рук сочные кусочки. Я думаю о том, сколько трапез мы разделили за много лет, как много салатов, бюргеров, поздних ужинов, и о том, что эта – самая драгоценная. Опустошив банки, мы небрежно отбрасываем их: нет необходимости их прятать, ведь мы сюда больше не придем. Мы не вернемся к этому тайнику в подвале библиотеки, где мы впервые вновь нашли друг друга. И больше не имеет значения, обнаружат ли это секретное место другие люди или волки-псы: мы уходим, чтобы не возвращаться. Наклонившись вперед, Малдер берет меня за правую руку и бережно поворачивает ее запястьем вверх, чтобы взглянуть на браслет, так ярко светящийся в сумерках. 21:39:14. «Нам пора идти» – замечает настолько естественно, насколько оказывается способен. Я слегка наклоняю голову, загоняя нервозность глубже в желудок, тем самым навлекая на себя опасность потерять все, что только что съела. Малдер поднимается, я тоже. Я свечу ему фонариком, пока он еще раз проверяет содержимое двух рюкзаков, которые он наполнил. В большом – одиннадцать банок без этикеток, три экстра батарейки для фонарика, два старых одеяла, две коробки патронов, рваная наволочка, в которую он завернул немного вяленого мяса, три коробки спичек, почти полных, еще две рубахи, опять хлопок, полпакета риса, шесть пластиковых бутылок с водой, все разные. В маленьком – еще одно одеяло, еще пять разных банок, три футболки разных цветов, еще две бутылки с водой, моток скотча, и длинный охотничий нож, которого я до этого никогда не видела. Проведя инвентаризацию, Малдер удовлетворенно кивает головой, и я в который раз поражаюсь его запасливости и находчивости. Изобретательности, благодаря которой он скопил эту небольшую гору сокровищ, которые нам так отчаянно будут необходимы. Изворотливости, которая дала ему возможность оставаться в живых все это время. «Готовы как никогда» – провозглашает он и закрывает оба рюкзака. Я беру тот, что меньше, даже не пытаясь спорить, потому что знаю, что этой битвы мне не выиграть никогда. Взвалив на плечи наш драгоценный груз, мы выбираемся из сырого подвала на свежий воздух. Выйдя на свет, Малдер выключает фонарь, и я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы он положил его ко мне в рюкзак. Мы выдвигаемся на улицу, но останавливаемся на секунду, и Малдер проверяет в задних карманах своих облезлых джинсов, на месте ли карта, смятый лист бумаги, который стоил ему четырех банок консервов и блока сигарет. Нащупав ее, он наклоняется и целомудренно целует меня в лоб. И после этого мы начинаем путь. Мы встречаем еще несколько человек, бредущих по улицам горестного города, и теперь он не кажется совсем опустевшим, скорее - почти нормальным. Некоторые люди мне знакомы - они прижились в этом городе насовсем или временно. Мы проходим по улице, где мы оставили мертвого пса, но его уже нет. Интересно, кто забрал его, и меня пробирает дрожь при мысли, зачем его забрали. И только когда мы добрались до самой окраины города, я поняла, что так и не узнала его название. Я знаю, что он находится в месте, которое раньше называлось средний запад. Восточное побережье того, что раньше называлось Соединенные Штаты, было уничтожено бомбардировками и пожарами. Позже мы узнали о Компаундах, которые уже давно были построены в глубине континента, чтобы в настоящее время служить пришельцам. И только когда они начали хватать нас пачками, в количестве, которое бы поместилось в одну ходку грузовика, разделяя грузы по группе крови, мы начали осознавать весь ужас их стратегии. Только тогда мы поняли, что Их планы по колонизации были выполнимы только при условии невольного содействия с нашей стороны, и что те, кто не мог быть отнесен к разряду необходимых, будет изгнан, чтобы выживать самостоятельно в мире, которого больше не существует. Малдер был одним из тех, кто был предоставлен сам себе. Одним из тех, кто как-то сумел выжить, не смотря на бомбардировки, лихорадку, бунты и мародерство. Одним из тех, кому удалось скрываться достаточно долго, чтобы выждать и вновь выйти на свет божий с обратного хода, беззащитным и одиноким. Бездомным, но свободным. Единственное, в чем не было недостатка в Компаунде, так это в возможности предаться размышлениям, не отвлекаясь ни на что. Чтобы подумать о том, что было и что происходит сейчас. Подумать о том, как некоторым людям удалось избежать смерти, в то время, как остальным нет, о том, как несправедлива судьба. Иногда мне почти хочется смеяться, когда я думаю о том, как недооценивали люди важность собственной группы крови. Вы могли войти в любой бар и попросить собравшихся назвать их группу крови - хорошо, если находились такие, кто бы знал ответ на этот вопрос. Несмотря на всю панику по поводу СПИДа, большинство не нашли времени, чтобы зафиксировать для себя информацию по крови, все думали только о том, не заражена ли она. Между тем, именно эта информация стала той лакмусовой бумажкой, по которой определялось - жить тебе или умереть. Потому что в конце концов, мы им оказались нужны. Несмотря на разруху, которую они учинили и на лихорадку, которая убила так много людей. Просто они не нашли способа, чтобы по-настоящему обжить планету без нас. Даже со всеми их экспериментами, которые проводились в тандеме с предателями из высших кругов власти, они не нашли способа слиться с нами и в то же время оставаться самими собой. Они и не стали, они не слились с нами, вот так. Все попытки гибридизации были оставлены, и вместо этого они начали тесты, чтобы обнаружить нечто, что им было необходимо, чтобы выжить на этой планете. Нечто, чего не было у них, но было у нас, и мы жили с этим сотни тысяч лет. Ответ был найден в составе нашей крови. Кровь человека играет роль интегратора в нашей способности захватывать из атмосферы и перерабатывать кислород, необходимый для функционирования организма. И они обнаружили, что эта истина непреложна и для них. Одна загвоздка - у них не было крови, по крайней мере, не было крови в нашем понимании. И из-за запаздывания с результатами исследований, которые отвлекали ресурсы от их первоочередных на то время задач, они нашли иной путь для получения и абсорбции недостающего элемента, чтобы поддержать их жизнедеятельность. Абсорбция, как оказалось, не представляла для них проблем, особенно если кровь – определенного типа. А вот с получением все оказалось гораздо сложнее. Если говорить о биологии человека, группа O, которую иногда называют «универсальным донором», может быть перелита человеку с любой группой крови, и будет абсорбирована без опасности свертывания. За этой группой следуют группы A и B. Последняя группа – AB – самая редкая, только шесть процентов детей рождаются с этой группой. Людям с группой AB может быть перелита кровь любой другой группы, но сами они могут быть донорами только для своей группы. По иронии судьбы, если говорить о переливании крови от человека к пришельцу, AB –единственная группа, которую пришельцы могут воспринять без риска свертывания или отторжения, что ведет к смертельному исходу. Так и начался кошмар. Сначала появились Компаунды, потом было разрушено все, что создавалось нашими руками, и наконец все окунулось в рутину. Мой мозг закипает от всех этих мыслей, пока мы идем, идем и идем. Добравшись до противоположной окраины города, мы выходим на шоссе, идем четыре мили и подходим к границе штата. Здесь начинается крутой подъем, и лямки рюкзака больно вонзаются в мои плечи. Достигнув вершины мы выходим на эстакаду, которая пересекает еще одну автостраду. С этой точки панорама разрушений просто чудовищна, а такого еще не видела. Сквозь клубы пыли я вижу горы машин, некоторые – разбиты, некоторые – просто брошены, сотни машин разбросаны по шоссе во всех направлениях. Большая их часть была раздета ради любых деталей, которые могли быть полезны, конечно все – без капли горючего. Людей не видно, но я знаю, что если подойти поближе, во многих машинах мы найдем тела. По нашей стороне шоссе тоже стоят машины, и мы стараемся держаться от них подальше. Малдер рассказывал мне о людях, которые прячутся в машинах, чтобы нападать на прохожих, и я вижу, как он крепче вцепился в ружье. У него есть все основания быть подозрительным. Левую сторону его лица от виска до щеки рассекает шрам прямо поверх щетины, которую давно бы следовало сбрить. На него напала банда тинэйджеров с самодельным оружием. Глубокая резаная рана на лице - результат тычка лопатой, и ему повезло, что удар по голове оказался нe смертельным. Когда он очнулся, почти день спустя, все его запасы, которые ему удалось до этого собрать, исчезли, в том числе и одежда. Испекшийся на солнце, голодный и высохший от жажды, он поднялся на ноги и споткнулся о свой швейцарский армейский нож, который валялся в пыли, всеми забытый. Это было все, что у него осталось, и с этим он начал все сначала. Продолжил искать. Искать меня. Так как оружие - у Малдера, он идет передо мной, что дает мне возможность рассмотреть его получше незаметно для него. Он так изменился по сравнению с тем, что я помню, и это - самое яркое свидетельство того, сколько он вынес. Например, всегда словоохотливый Малдер стал говорить значительно меньше, простыми предложениями из коротких, сжатых слов. Последние тридцать девять месяцев он большей частью провел в одиночестве, и теперь этот барьер почти невозможно преодолеть. Даже после того, как он нашел меня, и мы впервые воспользовались преимуществами подвала под библиотекой, чтобы вновь узнать друг друга, он говорил очень мало, и в основном действиями выражал свои чувства ко мне. Семнадцать раз мы встречались у ворот Компаунда и шли в город, чтобы в эти короткие промежутки времени, дарованные мне, хоть как-то наверстать упущенное за годы разлуки. Я рассказала ему о грузовиках, в которых, как в стойле меня и остальных пленников возили по стране. Я рассказала ему о Компаунде, и как все это работает, о наказаниях за непослушание. Я рассказала ему о череде дней, переходящих один в другой, пока они не превратились в сплошной бесcмысленный, ничтожный поток. Я рассказала ему о ночах и о гнетущем ощущении, что ночь - бесконечна. Он рассказал о себе гораздо меньше, я думаю, что он все еще пытается защитить меня от ужаса того, что с ним произошло. У меня сложилась более или менее полная картина из отрывков наших с ним разговоров и моих собственных наблюдений. Нас разлучили, когда Они начали эвакуацию в городе. Все было кончено после первой же бомбы. После анализа крови оказалось, что он для них - бесполезен, и его, как и многих других, вывезли и бросили на произвол судьбы в зоне, которая считалась безопасной, как оказалось - ненадолго. Конечно, и он не избежал лихорадки, она свалила его, и прошло больше полугода прежде, чем он смог встать на ноги. Но к тому времени многие из тех, кто выхаживал его, сами пали жертвами болезни. Что было с ним после этого я не знаю, не знаю, как он жил. Беспорядки и мародерство продолжались, но с меньшим размахом, да и брать уже было нечего. Вот тогда Малдер и услышал в первый раз о Компаундах. Их всего семь, все они разбросаны по Среднему Западу. Когда он узнал о том, что там происходит, он решил обойти их все, если придется, чтобы найти меня. В высшей степени сумасшедшая идея, но сумасшедшие идеи – это то, что делало Малдера Малдером. И его упрямая настойчивость была вознаграждена, когда он нашел меня в четвертом Компаунде. Мы прошли уже четыре мили и никого не встретили на пути, что мне кажется удивительным. Ни людей, никого из Них. И я не знаю, кто из них был бы страшнее. Правда, мы видели еще несколько собак-волков, но только издали. Но если не считать этого, вокруг – гнетущая тишина, нарушаемая только звуком от наших шагов по цементу. Наконец, мы останавливаемся, и я с облегчением вздыхаю, сняв рюкзак с плеч. В этот момент я ловлю собственное отражение в разбитом боковом стекле одной из машин на обочине. Я достаю бутылку с водой, передаю ему и, как зачарованная, иду к машине. Я не помню, когда в последний раз смотрела на себя в зеркало, и проходит минута прежде, чем я узнаю женщину по ту сторону стекла. Лицо женщины – бледное, ее волосы – длинные, земляничного оттенка, который усиливается чужим светом, падающим с неба. Мой хвост разошелся, и волосы длинными, растрепанными прядями падают на плечи. Я подхожу поближе к зеркалу, и поддавшись внезапному импульсу, подбираю волосы и заплетаю их в косу. Как невеста, я заглядываю в глаза женщины в зеркале, которая возвращает мой взгляд. Ее глаза – большие, синие, с черными кругами – свидетельство того, что ей пришлось перенести. Того, что я перенесла. Я отворачиваюсь от разбитого стекла и возвращаюсь к Малдеру, кивком показывая ему, что готова идти дальше. Согласно плану мы идем на север, еще на север, и потом отклоняемся на запад. Нет смысла возвращаться на восток, к тому месту, которое мы когда-то считали своим домом. А города, которые Они построили для себя – гораздо южнее, по крайней мере, так считает Малдер. Ну конечно, теплый, сухой климат бывшей пустыни для них – более комфортен. Итак, мы идем на север, чтобы уйти от них так далеко, как сможем, за один отпущенный нам день. Подернутое дымкой солнце остановилось в зените, и мы также устроили привал, чтобы перекусить. Я сбрасываю рюкзак и изо всех сил надеюсь, что Малдер не заметил, как у меня дрожат руки. Мы расположились в полуразрушенном здании, которое раньше было пунктом таможенного досмотра: его еще целые стены и местами пробитая крыша - временное прибежище от ветра и солнца. Я уже чувствую, как мои щеки горят от загара. Малдер садится рядом и вытягивает свои длинные ноги перед собой с едва слышным вздохом облегчения. Его кроссовки - сильно поношенные, гораздо больше поношенные, чем мои. Интересно, сколько ему пришлось в них прошагать? Он раскрывает свой рюкзак: "Как у тебя дела?" "Хорошо" - отвечаю я, и я отвечаю за каждое слово, даже не смотря на то, что устала и ужасно хочу есть, не говоря о жажде. Я беру бутылку, которую он мне протянул, и опустошаю ее на треть - "А теперь еще лучше". Наш ланч - немного вяленого мяса и еще две банки, одна из которых - снова ананасы, а другая - стручки горошка, тоже вкусно. Мы допиваем воду, но бутылку Малдер не выбрасывает, а запихивает в рюкзак, чтобы при случае наполнить ее водой. Затем мы просто сидим неподвижно, привалившись спинами к цементной стене. У Малдера есть часы, которые он где-то нарыл, но мы сверяем время по моему браслету. 16:15:56. Пора. Полдень еще более ленив, чем утро. Мы почти не разговариваем, лишняя энергия нам еще пригодится. К этому времени мое тело начинает сдаваться. В отличие от Малдера, у меня в последнее время не было никакой физической нагрузки, и дрожь в ногах напоминает мне об этом с каждым шагом. Мы останавливаемся только один раз, чтобы напиться. И хотя вода кажется удивительно вкусной, когда она прохладно стекает по моему горлу, я жалею, что мы остановились, потому что боль в ногах становится еще более заметной. Малдер вытаскивает из кармана карту и начинает водить пальцем по измятому листу бумаги. Он смотрит на солнце, затем на часы: "Еще час" - говорит он - "и нам надо будет сойти с шоссе". Он напряженно вглядывается вдаль. "Что?" - я уже знаю, что что-то не так. "Ничего" - он пожимает плечами, складывает карту и засовывает ее в карман джинсов - "Просто я думал, что мы к этому времени ушли гораздо дальше". Я знаю, что в его словах нет ни капли упрека, но все равно, я чувствую, что причина задержки - во мне. Я подстегиваю себя, пытаясь изо всех сил не отстать, держаться вровень с его шагом и вижу, что он тоже устал: круги под глазами, плечи, ссутулившиеся под тяжестью рюкзака. Мы бредем больше двух часов, и к тому времени, когда мы наконец приближаемся к съезду с шоссе, о котором говорил Малдер, солнце уже - на линии горизонта, и день идет на убыль. Мы дошли до того, что раньше было густо населенной городской окраиной. Стараясь держаться главной улицы, мы проходим мимо каркасов универмагов и супермаркетов. Все разграблено до неузнаваемости, и меня в который раз поражают масштабы разрушений. Дорога приводит нас к спальным районам города-призрака, здесь границы домовладения все еще отчетливо видны даже среди развороченной каменной кладки. Город - зловеще пуст, интересно, есть ли здесь люди. Может быть они прячутся. А может быть, мы и правда одни. Я иду рядом с Малдером, и вдруг мой глаз цепляется за что-то: блеск металла сквозь разросшийся кустарник. "Стой" - говорю я, беру его за руку и указываю на притаившийся предмет. Он тоже видит это, поднимает ружье на изготовку, и мы осторожно приближаемся к кустам. Я сажусь на корточки и раздвигаю колючие ветки. Это чайник, маленький чайник из нержавейки. На его дне все еще хорошо видно фабричное клеймо. Я протягиваю его Малдеру, чтобы он оценил находку, и не могу побороть глупую улыбку от почти детской гордости. "Отличный ход, Шерлок" - заявляет Малдер - "осталось совсем чуть-чуть: найти плиту в нагрузку". Мой рот вообще растягивается до ушей. В этот день для счастья мне надо немного: просто слышать его таким. Солнце уже почти скрылось, когда мы проходим мимо бывшей начальной школы. Последние лучи заката танцуют на металлических рамах - останках детской площадки: лесенки, горки, баскетбольные кольца. Мне отсюда не видны классики, мелом начерченные на асфальте, но я знаю, что они - там. Белые мелованные линии, которые больше никому не нужны. Я не знаю наверняка, что ищет Малдер. Я предполагаю - что-нибудь относительно безопасное, где можно остановиться. Хотя, его критерии безопасности теперь значительно отдалились от моих. Чтобы как-то занять себя, я всматриваюсь в тени, которые окружают нас: нет ли там какого-нибудь движения, вслушиваюсь в пустоту, обволакивающую нас: нет ли так каких-нибудь звуков. Вокруг жутко тихо. Ни пения сверчков, ни гула электрических проводов. Мы - призраки, бредущие сквозь город - призрак. Мы заворачиваем за угол, здесь дворы значительно больше. Наверное - фешенебельный район. Люди здесь могли себе позволить большие дома и большие зеленые лужайки. Сейчас - слишком темно, чтобы все это разглядеть, тень нас поглотила окончательно. Малдер уже достал фонарь из моего рюкзака, но круг света, который он отбрасывает слишком мал, чтобы на него рассчитывать. Я никогда не думала, что может быть так темно. В этой черноте экран на моем браслете сияет ярче, чем когда-либо: 11:09:33. Одиннадцать часов, думаю я. И тут до меня доходит. Теперь нет пути назад. Даже, если бы я передумала; даже если бы мы повернули с этой точки и пошли в обратном направлении. Мы бы все равно не успели. Мы прошли точку возврата. И вдруг мои ноги отказываются идти дальше. Я оборачиваюсь и пытаюсь заглянуть за пределы дуги полусвета, доступной глазу. Улица, на которой мы стоим, заканчивается тупиком; самый дальний от нас дом кажется мне самым подходящим: «Нам надо туда» – говорю я ему и рукой указываю на дом – «дом – в самом конце улицы, и он – на небольшом возвышении. К тому же» – напоминаю я ему – «дальше в этой темени идти невозможно». Малдер взвешивает каждое мое слово и в конце концов соглашается: «Пойдем» – говорит он и направляет луч света от фонаря нам под ноги. Но когда мы подходим к дому, я уже сожалею о нашем решении. «Здесь водятся приведения» - первое, что приходило в голову при взгляде на полу развалины. Но делать нечего, и мы осторожно обходим дом, чтобы найти подходящее место для нашего маленького лагеря. Мы выбираем нечто, похожее на гостиную: три стены – целые, четвертая – цела наполовину, что может обеспечить нам некоторое подобие защиты от ветра и непрошеных гостей. Мы решили потратить еще пару минут, чтобы найти подвал – тщетно. Если здесь и был подвал, его давно завалило. «Плевать» – говорит Малдер, словно читая мои мысли – «зато здесь можно развести костер» – он смотрит на небо – «кажется, это будет нелишним». Я соглашаюсь. Я уже чувствую, как холод пробирается под мою рубашку. Жалко, что нельзя было оставить синюю ветровку из Компаунда: цвет ее был слишком очевиден. Мы не могли так рисковать. Кстати о риске: меня удивляет, что Малдер так спокойно говорит о костре: «Тебя не пугает, что кто-нибудь увидит пламя?» Он пожимает плечами: «Наоборот, я надеюсь, что его увидят те, кому положено. Звери, например». Мы оставляем наши рюкзаки у стенки и идем собирать то, чем можно разжечь костер. Вокруг полно подходящего материала, в основном – остатки мебели. Мы сваливаем наши "поленья" в углу, который кажется наиболее защищенным от ветра, и начинаем складывать костер. Малдеру приходится израсходовать четыре спички, чтобы разжечь его. Зато теперь у нас - свой маленький, ровный огонь. Он согревает наше ограниченное пространство, создает подобие уюта и рассеивает своим светом ночные страхи. Только когда мы уселись поудобнее, и Малдер полез за очередной банкой, я вспомнила о найденном мною чайнике. Откуда взялись силы - я вытаскиваю его из рюкзака: "В нем мы можем сварить рис" - говорю я ему, гордая оттого, что и мне удалось внести свой вклад в общее дело. Он согласно кивает, я ополаскиваю чайник и вытираю его насухо футболкой. Я наполняю его оставшейся в бутылке водой, и мы вместе расчищаем под него место на костре. В ожидании, пока вода закипит, Малдер не сидит сложа руки - он открывает банки. Сегодня мы израсходовали много воды, слишком много. Малдер говорит, что завтра мы должны выйти к реке - там мы пополним запасы. Я же не уверена, что завтра вообще настанет. Есть ли смысл ждать до завтра. Наш ужин - еще немного вяленой говядины, банка горошка, банка персиков и две чашки риса. Рис - комковатый, липкий - такой подают в суши-баре. Но это - к лучшему, ведь у нас нет ни вилок, ни ложек. Все равно, еда - потрясающе вкусная, особенно после Компаунда. Все-таки, что-то в этом есть, в этой трапезе на воле после заката. Все предыдущие ночи, которые я проводила с Малдером, были словно упакованы в тесноте подвала под библиотекой. Сегодня над нами – только небо, и мне совершенно все равно, скрыты звезды облаками или нет. Мы – на свободе, мы - вместе, мы – живы. На все остальное сейчас – плевать. Я так расхрабрилась, что не прочь поговорить о будущем: «Дай посмотреть» - требую я, и Малдер вытаскивает из кармана джинсов тоненькую серебряную трубочку. Она – не больше, чем разогнутая скрепка для бумаги, на конце – маленькое утолщение. Это – именно то, на что Малдер обменял почти все, что ему удалось собрать, все свои запасы. Это – именно то, из-за чего мы и начали сегодня этот путь. Я сжимаю в руке крошечный кусочек серебра. Он почти невесом, и он значит для меня все: «Он – такой маленький» - говорю я – «ты думаешь, это сработает?» Малдер пожимает плечами, но я знаю, что это – лишь для отвода глаз: «Мы не узнаем, пока не попробуем». И это – чистая правда. Мы поставили на карту все ради призрачного обещания, обещания, что этот кусочек металла способен разомкнуть браслет. С браслетом я – узник. После шестого или седьмого нашего тайного свидания Малдер случайно встретил человека, который сказал ему, что знает, где добыть устройство, которое покончит с нашими мучениями. Ходили слухи, что это устройство, если использовать его очень точно, может разомкнуть контакты ровно в тот момент, когда истекает время, отпущенное узнику для выхода на волю. Попытка использовать его в любое другое время вызовет обычный эффект – взрыв, который поразит не только узника, но и всех, кто находится рядом. Но ровно в тот момент, когда счетчик сбрасывается на ноль, твердит молва, браслет может быть вскрыт, прежде, чем детонатор сработает на команду, посланную программой. Все это кажется мифом, волшебной сказкой. Это просто не могло быть правдой, но человек, говоривший с Малдером, божился, что видел, как это сработало. Для Малдера этого было достаточно. Следующие несколько недель он посвятил тому, чтобы добыть достаточно богатства, которое бы ему пригодилось для обмена. Все эти недели я видела его лишь изредка и не выходила со двора Компаунда. Наконец его запасы пополнились настолько, чтобы можно было провести сделку. И наконец мы решились рискнуть всем ради последней надежды, ради невесомой мечты. Сейчас, сжимая это устройство-проволочку в руке, я чувствую, как моя бравада уступает перед волной страха. Я даже рада, что мы – так далеко от Компаунда. Мы сделали это для того, чтобы быть на безопасном расстоянии на случай, если деактивированный браслет будет слать сигналы, по которым нас смогут отследить. Но дело не в этом, просто маленькая частица меня даже сейчас готова повернуть назад и совсем не готова встать лицом к лицу с почти неминуемой смертью. Я больше не могу держать в руке эту железку и возвращаю ее Малдеру. Не сказав ни слова, он прячет ее в карман.