Когда мы встретим рассвет

Ее ресницы слегка дернулись, прежде чем солнечный свет окончательно пробился сквозь пелену сонного сознания. Она выспалась - впервые за несколько долгих недель. И это было лучшим подарком от того, чьи руки крепко держали ее за талию, пока размеренное прохладное дыхание легко щекотало оголенное плечо. Гермиона лежала так еще несколько теплых секунд - в моменте ей показалось, что это и есть реальность. Свет, тепло, руки и спокойствие. Но мгновение действительно было лишь мгновением. Гермиона хмыкнула про себя, подумав, что точно отдала бы за такой несколько лет своей оставшейся жизни, особенно учитывая то, насколько реальным ей казалось, что эти годы будут прожиты во тьме и страхе, если вообще с ней случатся. Она неловко провела пальцами по руке, покоящейся на ее талии. С легкой улыбкой заметила, как по ней пробежали мурашки, а тонкие светлые волоски встали дыбом. Ей до сих пор казалось удивительным, что у Рона, с его огненно-рыжей шевелюрой на голове, такие светлые волосы по всему телу. Часы на тумбочке показывали 5:24 и Гермиона приняла решение окончательно проснуться и встать, хотя понятие времени давно не имело значения - вызовы и рейды случались в любое время суток и сон казался чем-то, чем люди просто занимались в любое свободное время. Эдакое хобби для тех, у кого оно вообще есть. Однако была другая насущная проблема - в доме на Площади Гриммо, где она ночевала последние 5 дней, скопилось удивительное количество девушек на одну работающую ванную. Она не была первой необходимостью, но все же Гермиона чувствовала себя лучше, когда удавалось полежать в теплой воде несколько десятков минут. Ей нравилось совсем не ощущение чистоты, а, скорее, одна из немногих возможностей остаться с собой наедине. Она не знала, чувствуют ли остальные то же самое, но по постоянно закрытой двери и вечному "занято" предполагала, что далеко не одинока в своих маленьких слабостях. Оперевшись локтем о край кровати, она свесила одну ногу на пол и постаралась аккуратно вытащить другую из-под тяжело сопевшего Рона. На секунду ей показалось, что битва выиграна и она почти с облегчением вздохнула, отвернувшись, когда почувствовала на себе руку, схватившую ее чуть выше локтя. - М-мииона? - не открывая глаз просипел Рон. - Ммм? - Гермиона все еще рассчитывала, что сейчас он снова провалится в сон. Разговоры были совсем не тем, чем они с Роном занимались и каждый подобный момент казался ей неловким. Если быть честной до конца, она всегда старалась уйти до того, как он проснётся - диссонанс от того, что ей нечего сказать человеку, с которым 7 лет ей не нужно было даже задумываться о таком, мрачной гильотиной висел где-то у неё в груди. - Уже уходишь? - слова были тихими, но чёткими. - Ты не хочешь поговорить о вчерашнем? На секунду у Гермионы защипало в глазах, но она не позволила предательской слезе выкатиться из глаза, сморгнув ее. - Нет, определенно точно нет. Мы знали, на что идем, соглашаясь участвовать в этой войне, и вчерашняя битва стала одной из многих. И потери... - она говорила, отвернувшись к окну и делая вид, будто закрывает глаза лишь от слепящего сквозь тонкую тюль солнца, искренне надеясь, что он не услышал, как дрогнул ее голос - ...ничем не отличались от тех, что мы понесли раньше. Рон пристально смотрел на нее своими заспанными, но все такими же знакомыми ярко-голубыми глазами. Она не хотела признаваться в этом даже себе, но от его взгляда ей все чаще становилось не по себе. У неё было стойкое ощущение, как будто он пытается проглядеть ее насквозь, как на рентгене. А у неё внутри было слишком много всего, что ему не предназначалось. Он приоткрыл рот, как будто намереваясь что-то сказать, но, закрыв его через секунду, медленно кивнул и откинулся на подушку. Гермиона достала из рюкзака большое махровое розовое полотенце - одну из немногих вещей из ее прошлой жизни, с которой она никак не могла расстаться. Это казалось дурацким даже ей, но ощущение тепла так редко ее посещало, что отказаться от таких секундных его урывков, как тепло родного полотенца, казалось кощунством. Она не стала надевать на себя одежду, которой в любом случае предстоял ритуал тщательного очищения. Будь это в ее воле, она бы сжигала набор одежды после каждого рейда, но запасы гуманитарной провизии Сопротивления были настолько скудны, что это не представлялось возможным. Поэтому кровь, тлеющие остатки чьей-то плоти и почти невесомое, но явственно ощущавшееся присутствие темной магии, которая, казалось, вплеталась в саму структуру нитей в одежде, регулярно подвергались усиленной магической чистке. Обернув полотенце вокруг себя и взяв в правую руку палочку, она тихо приоткрыла дверь, понуро взглянула на Рона, который снова умиротворенно сопел в ее подушку, и на цыпочках спустилась на первый этаж, ожидая проскочить в ванную комнату незамеченной для всех остальных постояльцев. - Гермиона? - в тишине и темноте подвального помещения этот звук был настоящим пушечным выстрелом. Гермиона легко взвизгнула, подпрыгнула на месте и тут же озарила комнату "Люмосом". На желтом помятом диване с торчащими тут и там пружинами, примыкающем к невысокой барной стойке, сидела с поджатыми под себя коленями Джинни Уизли. В ярком свете "Люмоса" ее щеки блестели от слез, а красные и опухшие глаза с немым, едва заметным укором смотрели в сторону Гермионы. Она держала в руках бокал, на четверть наполненный жидкостью янтарного цвета. Гермиона могла бы принять его за чай или яблочный сок, но она прекрасно знала, что в последние несколько месяцев Джинни пристрастилась к огневиски. С того самого момента, как Гарри ушел. - Как ты держишься? Когда ты стала такой...черствой? - едва дрогнувшим тихим голосом спросила Джинни. Гермиона хотела было выдать очередную фальшивую улыбку, но слова сами сорвались с ее губ, да и…Джинни слишком хорошо ее знала. И, в общем-то, давно была единственным человеком, с кем она еще могла чем-то поделиться. - Я...я не держусь - собственный голос показался ей глухим и далеким, будто она слышала себя из плохо настроенного радиоприемника. - Мне...мне кажется, во мне что-то сломалось. Уже давно. И...как будто больше ничего не сможет пробить то эмоциональное дно, которое есть сейчас. Это просто наслаивается сверху на все остальное и когда-нибудь...- она невидящим взором уставилась в стену -...когда-нибудь все это разъест меня изнутри, как ржавчина уродует металл. Джинни издала странный звук - не то всхлип, не то хмыканье - и Гермиона, посчитав диалог на этом оконченным, дернула ручку от двери в ванную, которая податливо открылась и обдала ее легким запахом сырости и плесени. Наложив запирающее и заглушающее заклинание на дверь, Гермиона стащила с себя полотенце и уставилась в свое отражение в исцарапанном зеркале, на четверть покрытом копотью. На нее смотрела незнакомка. Темные волосы, ниспадающие тяжелыми кудрями до талии, глаза цвета горького шоколада, впалые скулы, безжизненного синеватого оттенка губы и кости, выпирающие отовсюду кости, обтянутые тонкой белой кожей. Она легко усмехнулась своим мыслям о том, что на 4 курсе мечтала немного похудеть и даже испробовала на себе несколько заклинаний - тогда ей, втайне от ее друзей, пришлось обратиться к мадам Помфри, которая за несколько минут исправила взявшиеся из ниоткуда ярко-салатовые пятна по всему ее телу. Сейчас же эта худоба была до тошноты противна - причем "до тошноты" в прямом смысле, потому что с бесчетным количеством кошмаров во снах, а главное - наяву, она редко могла заставить себя что-то съесть. А учитывая то, насколько отвратительны были способности в кулинарии - как ее, так и всех членов ее отряда, эта еда скорее всего не вызвала бы аппетита и у тех, у кого с ним все в порядке. Но была еще одна деталь, без которой Грейнджер давно не узнавала в себе себя. Привычным движением она вывела в воздухе восьмерку, снимая заклинание маскировки, с которым она была неразлучна вот уже 3 года. Ее кожа подернулась мелкой рябью, пока на теле проявлялись линии, рисующие сложный и замысловатый рисунок на ее теле. Шрамы. Их было так много, что некоторые перекрещивались, соединялись и перекрывали друг друга. Несколько отметин было на лице, но основная часть уродливых выпуклостей сосредоточилась на груди и руках. Это было логически объяснимо - целясь в сердце, большинство противников промахивались и попадали в другие ближайшие точки. Гермиона легко провела пальцем по отметинам в центре груди, напоминавшим звезду странной, неканоничной формы. В голове всплыло воспоминание, как Беллатриса вынырнула из-за угла дома Забини и пустила струю ослепительно-оранжевого цвета ей в грудь. Такое заклинание не было знакомо ни ей, ни целителям, которые ее лечили - несмотря на 4 дня адских болей, конвульсий и спутанность ее сознания, Грюм и Люпин смогли сделать важный вывод - Пожиратели изобретают совершенно новые проклятия. С того момента их тактика в битвах сильно изменилась. Окинув взглядом корявую роспись на теле, Гермиона наконец уткнула взгляд в шрам, значительно отличающийся от остальных - он был вспухшим, красным, болел и кровоточил. Потому что был совершенно новым, полученным вчера в ходе сражения над Вальбугом, одной из тюрем Волан-де-Морта. Шрам был изогнут в причудливую форму полумесяца и, пока Гермиона всматривалась в рану, на нее упало несколько прозрачных слезинок, которые смешались с алой густой кровью и, скрывшись из виду, упали тяжелыми каплями на пол. Ей казалось, будто сама судьба смеялась над ней в эту секунду - каким должно быть чувство юмора, чтобы наградить ее шрамом-полумесяцем в момент гибели самой Луны Лавгуд? …Ее тяжелый ботинок поскользнулся на мокрой траве. Правая нога благополучно отъехала в сторону и она упала, ударившись коленом о что-то твёрдое, предположительно - камень. Электрический разряд пронизал ее тело - видимо, она задела нерв. - Черт - выругалась Грейнджер - и дождя-то не было, отку...- она оборвала себя на полуслове, когда до нее дошла вся тяжесть возможно случившегося. Подняв светящийся кончик палочки она осмотрела место рядом с собой и не увидела ничего странного. Вздохнув с облегчением, она поднялась и, легко прихрамывая, пошла вперед. Легкое чувство тошноты и необъяснимой паники накатило на нее, когда она увидела, что прямо от ее ног к кромке леса тянется широкий красный след. Нерешительно сделав ещё несколько шагов вперед, она постаралась рассмотреть что-то за деревьями, но мгла, поглотившая их, была совершенно безмолвной. Стараясь ступать бесшумно, Гермиона следовала за темной полосой и вдруг, за одним из ближайших широких стволов деревьев, услышала тяжелое клокочущее дыхание, которое не предвещало ничего хорошего - изредка помогая в лазарете, Гермиона знала, что этот звук означал. Легкие заполнены кровью и человеку осталось недолго. Больно и недолго. Бросившись к дереву со всех ног, она обежала его и ахнула так громко, что сидящие на ближайших ветках вороны с укором каркнули и взмыли ввысь. Перед ней лежала Полумна Лавгуд, которую можно было узнать лишь по паре белых гольфов, которые она упрямо надевала на каждое задание, несмотря на то, что к концу они всегда были неизменного темно-красного цвета. Ее лицо было скрыто маской темной запекшейся крови, в груди зияла черная дыра, в которой от света из палочки Гермионы поблёскивали внутренние органы, превратившиеся в жуткое кровавое месиво. В глазах Гермионы все начало терять резкость, картинка поплыла, а тошнота окончательно обступила ее со всех сторон. Ее вырвало на свои же ботинки. Она давилась рвотой и желчью в течение нескольких долгих секунд, пока ее тело сотрясали спазмы. - М..р..а - из глотки Полумна вырвались тихие хлюпающие звуки. Гермиона, к тому моменту окончательно убедившаяся в ее смерти, с ужасом на нее взглянула. Полумна была жива и испытывала невероятную боль. Это было во сто крат хуже, чем если бы она уже была мертва. Гермиона припала на колени рядом с ней и положила ее голову себе на предплечье, словно пытаясь убаюкать Луну, как маленького ребенка. Она не замечала, что плакала, пока слезы не начали понемногу смывать кровь с лица белокурой девушки, оставляя чистые светлые дорожки на красивом лице. Она затрепетала ресницами и широко открыла большие голубые глаза, которые даже сейчас казались лишь слегка удивленными. Гермиона ожидала увидеть боль, агонию и ненависть в ее глазах, но в недрах этого голубого тумана было лишь тяготящее спокойствие и покорность. Полумна выглядела так, будто ее поразила лёгкая простуда, а не проклятие живой смерти. На секунду Гермионе даже показалось, что девушка смотрит на неё с сочувствием. - П...ги м..не - прохрипела девушка и взглянула на Гермиону. - Луна, я не могу помочь, ты же знаешь…Я бы все отдала, чтобы помочь, но с этим не справится ни одно заклинание...Боже, Луна, как бы я хотела тебе помочь... - Гермиона зашлась рыданиями. Она прекрасно понимала, что это не нужно ни одной из них, но сделать с этим ничего не могла. - Не...ле...чи...Ты знаешь...о чем... - тут Полумна поперхнулась, захлебываясь в собственной крови, каждое движение причиняло ей огромную боль и Гермиона отчетливо это видела - Я хо...чу...быстрее. От...ру...к..и...друга - в этот момент ее тело зашлось в конвульсиях, а бессвязные звуки вылетали вместе с фонтанами крови из многочисленных ран на ее груди и животе. Гермиона понимала. Она знала нужные слова и движения. Они даже обсуждали это с Лавандой, Полумной, Джинни и Парвати, когда ни одна из них не могла уснуть, а Джинни удалось стащить из маггловского магазина горячий шоколад. Тогда каждая из девушек сказала, что не хотела бы мучаться и обещала, что поможет другой, если в этом будет необходимость. Сказанные той ночью шепотом слова эхом отдавались в голове Гермионы. Они не заключали никакого договора, но это было негласным устным пактом их дружбы. И сейчас она чувствовала себя предателем из-за своей слабости, трусости и медлительности. Она подняла глаза на Луну и та едва улыбнулась ей - всего лишь уголком губ, но несказанные слова "Я тебя ни в чем не виню" как будто бы протрещали между ними невидимым электрическим разрядом. Гермиона покрепче взяла палочку в руку и тихо прошептала - Авада Кедавра - полыхнула вспышка зеленого света и Полумна привалилась к дереву, глядя на усыпанное звездами небо. Гермиона никогда раньше не использовала это заклинание. Она почувствовала, как тёмная магия вихрем ворвалась в ее нутро, искажая ее ощущения реальности, притупляя боль и ломая что-то внутри неё - нечто настолько невесомое, о существовании чего она не знала до этого момента. Морально она всегда была готова к тому, что в случае необходимости применит Непростительное против врага, но осознанная обреченность мысли, что ей пришлось сделать это с человеком, которого она любила, поднималась горячей волной ненависти, боли и страха внутри неё. Ее била крупная дрожь, но она все же прикоснулась двумя пальцами к мягким векам Луны и закрыла ей глаза, создавая для себя ложное воспоминание о том, что Луна просто спит… Гермиона не заметила, как лужа крови под ее ногами расползлась почти во все стороны комнаты. Воспоминания, застлавшие ее разум, вытеснили абсолютно любое ощущение реальности. …Она бежала по слабо освещенным коридорам тюрьмы, уклоняясь от заклинаний - в такой суматохе, пыли и темноте понять, чьи они, не представлялось возможным. Но сейчас ее мало заботил этот факт - узнав от Дина, который бежал ей навстречу в поисках Полумна о том, что в нее попал проклятием сам Долохов, она неслась за его высокой хохочущей фигурой в плаще, не обращая внимания на пролетавшие вокруг тела и осколки камня. Вдруг ее руку обожгло пламенем - его языки будто на секунду схватили ее за предплечье и отпустили, оставив после себя острую жгучую боль. Вскрикнув, она схватилась за ближайший выступ в стене и остановилась, сползая на пол. Что-то темное и липкое струилось по ее руке - задрав рукава походной куртки, она увидела рану, будто неаккуратно вырезанную ножницами по слишком плотному картону. Форма полумесяца на секунду заставила ее содрогнуться, но вспомнить о реальной цели ее преследования, откинув все переживания на потом. Для страданий у нее всегда найдётся время. Сейчас - нужно отомстить, убить, сделать больно. Наложив быстрые заживляющие чары и замаскировав место раны, она поднялась на ноги и осмотрелась - Долохова нигде не было видно. - Бежим! Бежим, твою мать, они сейчас все тут взорвут! - послышался отчаянный крик Рона. В следующую секунду ее схватили за руку и она, не успев даже пискнуть, аппарировала на Площадь Гриммо…