Дышите, Олег

      Олег в третий раз пригладил упрямо торчащий вихор и криво ухмыльнулся отражению. Отражению недоставало зуба, уверенности в себе и, как только что выяснилось, пуговицы на рубашке. Олег принялся было стаскивать ее, потом подумал, что сойдет и так, потом подумал еще раз и все-таки натянул вместо нее футболку. Болезненно повел плечом, задев пластырь. Да к черту, не на свадьбу собирается. Проторчит перед зеркалом еще пять минут – вообще опоздает.       Выходя, он сдернул с крючка торбу, на дне которой болтались паспорт, тетрадка с ручкой и мятая пачка с тремя сигаретинами: последняя валюта. Теперь нужно было успеть проскочить две лестничные клетки – между третьим и вторым курили, шугнулись на звук шагов и не успели среагировать, между вторым и первым кого-то обыгрывали в карты и только крикнули вслед: «Эй, мелюзга», но Олег втянул голову в плечи и ускорился. Преследовать его, к счастью, не стали. Пронесло в этот раз. В последнее время ему не слишком-то везло. А навязшее в зубах «это пройдет» все чаще звучало издевательски даже в собственной голове. Как-то и не верилось на исходе шестнадцати, что он вдруг вымахает, нарастит повсюду трицепсов и квадрицепсов, научится так же нагло, как старшие, улыбаться, курить и сплевывать на пол. Только тогда он ни за что не будет вымогать у других деньги и сигареты. Он будет по-другому сильным. Когда-нибудь. Однажды.       Вот Лось в него верил. Разглядел что-то в угловатом диком подростке, не стал слушать про «детдомовскую шпану, да нахрена ты их опять притаскиваешь, ни денег, ни славы!», и забрал к себе.       Лось – это не кличка, это фамилия. Николай Михайлович Лось, руководитель секции по самбо («девчачьи бои» и «самба – это когда с перьями танцуют?», по версии Олеговых сокамерников по общаге, но кто вообще будет их слушать?). Олег принадлежал ему безраздельно по вторникам и четвергам, и урывками – все остальное время, потому что ходил за ним хвостом, умирая от стыда и восторга, мчался выполнять любое поручение, удушливо краснел, слыша за спиной смешки о безотцовщине. Все прекрасно понимал, и ничего не мог с собой поделать. Лось менее всех прочих походил на его отца (каким его запомнил шестилетний Олег) – толстоватый, лысеющий, тоже мгновенно краснеющий пятнами, от скул к шее, когда раздражался, в неизменном старом синем спортивном костюме: но ближе него у Олега никого не было. И, кажется, не надо было.       Так что, когда Николай Михайлович велел ему съездить на медосмотр и пообещал по результатам похлопотать о соревнованиях, Олег послушался беспрекословно, хотя вид больничных коридоров всегда вызывал у него тоску и безнадежность. Раньше, в детдоме, их всегда возили в поликлинику группой, чуть ли не парами выставляли, выдавали потрепанные карточки на руки, так что ничего не надо было делать, только сидеть и бояться в ожидании чего-нибудь неминуемого и малоприятного – флюорографии в выстуженном до инея кабинете, прививки от гепатита, анализа из вены: от недоедания и страха кровь едва набирается, но вместо слов ободрения получаешь разве что гневный окрик. На бездомыша можно орать, можно пригрозить или влепить подзатыльник, он же не пожалуется. Со временем Олег научился отстраняться, уходить в себя, чтобы не слышать, не вслушиваться. Но не чувствовать не мог. Страх тоже ушел вглубь, и прочно там угнездился. Трамвай, гремя, отошел от остановки, так что Олегу пришлось, злобно сопя от досады и быстрого бега, ждать следующего.

***

      Сережа рассеянно пригладил узкой ладонью стопку идеально уложенных карточек и потянулся на жестком стуле. К пяти часам очередь к терапевту поредела, формально до конца рабочего дня оставался еще час, но отец наверняка задержится до самой ночи. Потому что у Петродворцовой амбулатории от Петра и дворцов одно название, а в поселении на пять тысяч человек только она одна, и то врачей не хватает. Потому что у Виктора Львовича, совмещающего ставки терапевта и хирурга, золотые руки, и к нему едут со всего района. А то, что Виктор Львович – его папа, и домой теперь приходит только ночевать, это исключительно Сережины проблемы.       Не то что бы он жалуется. Но радуется возможности видеть отца почаще, пусть и только на работе. В амбулатории все закрывают глаза на то, что юному Сергею Викторовичу едва исполнилось восемнадцать, и до получения сестринского сертификата ему еще год. Сергей Викторович умеет быстро и аккуратно заполнять карты, ставить уколы, делать перевязки, организовывать возмущенные очереди. Он нравится маленьким детям и их взволнованным мамочкам. И ему можно платить полставки помощника дежурного кого-то там.       От мыслей Сережу отвлекло пиликанье телефона. Отец встревоженно нахмурился, читая сообщение.       – Авария, – коротко бросил он, – на Ропшинском, под Владимировкой.       – Почему не в Заводскую везут, а к нам? – Недовольно уточнил Сережа и тут же сам себе ответил. – Ну да, потому что ты.       Виктор Львович улыбнулся чуть смущенно, как будто это он виноват, что он самый крутой приемный папка в мире.       – Не волнуйся, иди, я тут за всем пригляжу, и кабинет запру потом, – заверил Сережа. – Да кто за сорок минут до конца приема припрется с чем-то важным? С важным по утрам ходят.       – Ладно, – решился Виктор Львович, – ты настоящий друг. Звони, если что.       Сережа кивнул, возвращаясь к карточкам, заполнение которых казалось ему ужасно взрослым занятием. Отец, проходя мимо, шутливо растрепал волосы. Сережа ткнулся в ладонь и тут же возмущенно фыркнул – опять подбивать пряди в хвост, канцелярские резинки на нем уже не держались, рвались, а другие он постоянно терял, и непослушная рыжая копна рассыпалась по плечам, превращая его из медбрата в хулиганского вида мальчишку.       Оставшись один, Сережа порылся по ящикам в поисках резинки, кое-как собрал пряди на затылке и вздохнул. Тридцать две минуты до конца рабочего дня.

***

      Олег отчаянно опаздывал, но в регистратуре пришлось все-таки притормозить, отдышаться, снова попытаться пригладить волосы и внятно назвать свои данные. Нервно похлопывая по бедру карточкой (Волков, Олег Давыдович, 16 лет, мать прочерк, отец прочерк), поднялся по щербатым ступенькам на второй этаж и неуверенно постучался в дверь с табличкой «Разумовский В.Л., терапевт». Дождался ответного «войдите» и толкнул дверь.       – Здрасьте-Олег-Волков-я-на-медосмотр, – выдохнул заготовленную фразу и замер. Ожидал увидеть ну пусть не женщину-врача (успел прочитать табличку), но взрослого мужчину, а сидящий перед ним парень был едва ли старшего него самого, и тоже какой-то взъерошенный.       – Добрый день, – а вот голос его собеседника был спокойным и сдержанным, – садитесь, давайте вашу карту.       Олег приземлился на стул и завис. Белый свет, белый халат и не менее белые стены выразительно оттеняли бледность молодого врача, а забранные то ли в хвост, то ли в пучок волосы горели огнем. Олег никогда не встречал людей, с такой фотографической контрастностью выбивающихся из общего фона. И пялился теперь во все глаза, как идиот. К счастью, заметил это и одернул себя прежде, чем врач снова поднял на него взгляд – два пронзительно-голубых рентгеновских луча:       – Олег Давыдович?       – Угу. Можно просто Олег, – торопливо уточнил он ровно в тот момент, когда врач представился сам, «Сергей Викторович».       Повисла пауза. Никакого ответного «просто Сергей». Олег усилием воли отвел глаза, все еще ощущая на себе цепкий взгляд.       – Положите руку на стол, пожалуйста, начнем с проверки давления, – отстраненно сообщил врач, чуть приглушив действие своих глаз-прожекторов, а ведь Олег был уже почти готов признаться вслух: «Вы на меня его оказываете».       Застегивая манжету, «Сергей Викторович» отработанным движением сдвинул выше рукав его футболки, и Олега дернуло от прикосновения теплых пальцев к предплечью. Да что с ним такое, нельзя же так нервничать!       – Волнуетесь? – с неожиданной заботой спросил врач.       – Торопился. Быстро шел, – начал оправдываться Олег.       – Отдышитесь сейчас. Вдохните глубоко и медленно выдыхайте.       Олег последовал за спокойным голосом, прикрыл глаза, пытаясь унять частившее сердце. Манжета неприятно сжалась на предплечье, неровно скачущий пульс обозначился четче. Сергей Викторович чуть нахмурился, переписывая показатели. Расстегнул и снял манжету.       – Весы и ростомер вон там.       Олег вздохнул. Его нелюбимая часть. Да, он мелкий. И щуплый. Всегда в конце шеренги. Так толком и не научился готовить в общежитии, на готовую еду и уж тем более кафе не хватает денег, а столовая при шараге закрывается в три. То, что для его сверстников, приехавших в Питер учиться, кажется очевидным, для него – темный лес. В детдоме хотя бы не приходилось беспокоиться о еде. Сейчас он живет на столовских обедах, пельменях и бичпакетах.       Он послушно встал на весы и подладился под рамку ростомера. Сергей Викторович, опуская указатель, коснулся его спины поверх футболки, жестом призывая выпрямиться, и Олег вздрогнул снова.       К счастью, врач не стал ничего комментировать, и сейчас эта сдержанность Олегу даже понравилась.       – Проходите за ширму, раздевайтесь выше пояса и подверните штанины. Ложитесь на кушетку, я приду снять ЭКГ.       Раздеваясь, Олег снова неудачно задел криво наклеенный пластырь. С тревогой осмотрел грудь и живот. Синяки здесь, кажется, сошли, а ссадину на бедре он прикрыл ремнем джинсов. Лег и вытянулся, безуспешно пытаясь расслабиться.       Сергей Викторович зашел за ширму и вдруг совершенно невозмутимо сел на кушетку рядом, цепляя зажимы на щиколотки и запястья. Провел по груди Олега ватным диском с раствором, закрепил электроды. Олег пытался не смотреть, но не знал, куда девать взгляд. Спокойная сосредоточенность притягивала, прикосновения пальцев были уверенными и аккуратными. Олег едва не подался вслед за рукой, когда он отстранился, запуская кардиограф.       – Здесь все хорошо, – с каким-то даже облегчением в голосе произнес врач, – кроме того, что вы все еще волнуетесь. То есть, запыхались, пока шли, – тут же поправился он с отчетливым смешком.       Олег тоже улыбнулся.       – Одевайтесь и возвращайтесь ко мне, еще пара тестов, и отправлю вас на флюорографию на третий этаж.       Когда Олег вышел, Сергей Викторович что-то искал в аптечном шкафу в углу.       – У вас второй прививки от кори не хватает, – доверительно сообщил он, кивая на карту, – вам вводили первую часть двукратной три месяца назад, так что повезло, что сейчас пришли, как раз время для ревакцинации. Садитесь теперь вот на эту кушетку, сразу и уколем. Да где же они… а, вот.       Он достал коробку с ампулами и подошел к кушетке, на ходу подхватив со стола упаковку перчаток и медицинскую маску.       – Подставляйте плечо. Уколы нормально переносите?       – Угу, – соврал Олег, приподнимая рукав футболки и с тревогой наблюдая, как врач надевает перчатки и набирает лекарство в шприц.       Сергей Викторович снова сел рядом, начисто игнорируя концепцию личных границ. И вдруг улыбнулся – тепло, открыто:       – Дышите, пожалуйста, у вас в направлении вроде написано про самбо, а не плавание, я думал, только пловцы могут на три минуты дыхание задерживать, вам ни к чему.       Олег смущенно отвернулся, но вдохнул показательно шумно.       – Это будет гораздо быстрее. – Пообещал врач, проводя по коже спиртовым тампоном и тут же вводя иглу.       Олег ожидал привычной жгучей боли, но неожиданно почувствовал только легкое покалывание.       – Это всё? – С удивлением спросил он. Оказывается, можно было вот так, медленно и мягко? Без угроз и запугивания?       – Это все, – подтвердил Сергей, убирая пустой шприц. – Ватку прижмите, сейчас заклею.       Снова мягкое касание, тонкие пальцы разглаживают пластырь, а кажется, будто гладят его. Когда Сергей отстраняется, Олег чувствует себя опустошенным. Тактильный голод такой сильный, что похож на настоящий – скручивает в животе и под языком. Или это все еще волнение? Или… да не ври себе.       К счастью, врач его внутренних терзаний не замечает – или ему хватает такта их игнорировать. Выбрасывает пустой шприц, стягивает перчатки и возвращается к столу.       – Ну все, еще минута, и я отправлю вас в заботливые руки Елены Михайловны, с результатами потом спуститесь ко мне. Повернитесь спиной и поднимите футболку, надо проверить, нет ли зажимов и искривлений, здоровая спина – наше все.       Олег похолодел. Меньше всего ему хотелось сейчас демонстрировать свою… уязвимость? – кому бы то ни было. Даже доброму и понимающему Сергею Викторовичу. Тем более ему. И вообще, он в порядке, в порядке, в порядке!..       Он даже, забывшись, сделал шаг назад, глядя как-то совсем беспомощно. Ну и как это объяснить? Врач посмотрел удивленно:       – Что с вами, Олег? Обещаю, я не воткну вам ничего в спину, едва вы отвернетесь. Я безоружен.       Сгорая от стыда, Олег приблизился, резко повернулся и дернул вверх футболку, едва не придушив самого себя горловиной.

***

      Ожидал ругани, жесткой хватки за плечо, упреков. Но не тихого, на грани слышимости, вздоха:       – Олег, кто… кто с вами это сделал?       – Что конкретно, – не успевает удержать себя, горький сарказм вырывается прежде. Защитная реакция.       И, через затянувшуюся паузу:       – Как там мои возможные искривления?       Ему кажется, или пальцы, прикоснувшиеся к плечу, дрожат?       Поворачивает голову, смотрит через плечо. Губы у Сергея Викторовича дрожат точно.       – Послушайте, Олег… я не буду больше спрашивать, это не мое дело. Просто… могу я обработать вашу спину? Пожалуйста.       Первый порыв – отказаться. Послать все к черту, выйти из кабинета, прочь от этой ненужной и незаслуженной жалости. Лось расстроится, но Олег что-нибудь придумает, придет потом, к другому врачу, когда спина подживет и не будет вызывать такой… реакции. Потом, все потом, пусть об этом подумает будущий Олег, более смелый, более сильный, Олег, который не попадает в неприятности, Олег, которого не бьют под лестничной клеткой – за неосторожно прямой взгляд, за то, что достал где-то денег (заработал, он их заработал!), за то, что детдомовский и не пожалуется, за нетитульную нацию или просто потому что скучно.       Но чуткие пальцы осторожно гладят расцвеченное синяками плечо, и он тянется за прикосновением, как пес.       Сергей поддерживает его за талию другой рукой, таким привычным движением, что перехватывает дыхание. Ведет к кушетке, помогает снять футболку, укладывает на живот, не убирает руки, все время касается, будто догадывается, как Олегу это сейчас нужно.       – Все будет хорошо. Говорите, если больно, не молчите, я постараюсь аккуратнее.       Сергей заботливо смачивает пластыри хлоргексидином, чтобы легче отходили, и от этой совершенно неожиданной внимательности к мелочам дыхание перехватывает снова. Олег сжимается от мысли о том, как выглядит сейчас: белесые следы старых побоев, едва поджившие ссадины на боках, рассеченное плечо, которое он пытался сам кое-как стянуть полосками пластыря. Не привлекать внимания, не говорить, не жаловаться, или будет хуже – этот урок он усвоил еще в детдоме.       А сейчас вот его просят говорить.       Прикосновение пропитанного перекисью тампона скорее холодное и неожиданное, чем болезненное, но когда он дергается, тут же слышит над головой успокаивающее.       – Тише, тише, Олег, все в порядке. Мне нужно промыть, сможете потерпеть?       – Угу, – бормочет он, и теплая рука вдруг начинает гладить его вдоль позвоночника, успокаивая и отвлекая.       – Простите, я не должен был так реагировать, – Сергей мягко надавливает ладонью на поясницу, удерживая на одном месте, – сюда приходят люди с травмами, но так много… и вы держались все это время, ничем не выдавали. Вам, должно быть, было больно даже лежать, а я не заметил.       – Вам не обязательно, – бормочет Олег сквозь сжатые зубы и, не выдержав, коротко стонет. Сергей тут же отдергивает пальцы.       – Началось воспаление. Я могу обезболить, будет гораздо легче. Сейчас принесу новокаин.       – У меня невосприимчивость, почти полная, – бормочет Олег. Ну да, повезло так повезло.       – Черт, – голос над головой звучит так искренне расстроенно, – у нас тут нет другого, но в аптеке внизу… а, уже ведь вечер. Тогда через дорогу…       – Не надо.       – Надо, Олег, – голос теплеет, в нем слышится улыбка.       От любого другого этот упрек, как маленькому, звучал бы унизительно, но сейчас он только устало вздыхает:       – Я имею в виду, не надо никуда ходить. Просто не обращайте на меня внимание. Я потерплю.       Олег складывает руки под голову и упирается в них лбом. Готовится к боли, но вместо этого его опять ласково гладят, и тело расслабляется будто само. Забывшись, он издает слабый звук удовольствия. Пальцы замирают на позвонке.       – Больно? – С тревогой спрашивает Сергей.       – Нет. – Возражает Олег, и надеется только, что с него не потребуют пояснений.       Их не требуют. Сергей молча поднимается и возвращается с кубиком льда, обернутым в марлю. Холод и правда немного притупляет чувствительность. И контрастно-горячая теперь ладонь на затылке, как будто для того, чтобы удерживать, но ощущается почти интимно, и короткие волоски встают дыбом. Впрочем, следующие несколько минут Олегу не до анализа ощущений – он пытается не материться совсем уж в голос и не вырываться. Сергей бормочет что-то монотонно-ласковое, но голос сбивается от волнения – тоже нервничает. И пальцы зарываются в волосы. Олег теряется в ощущениях и не успевает заметить, как всё закончилось.       – Всё, всё, обещаю, теперь только повязку. Всё хорошо, выдыхай, Олег.       А вот то, как врач сбился на «ты» – замечает. Впрочем, за этим почти сразу следует:       – Полежите немного и можете одеваться.       Олег вдыхает и выдыхает, поводя плечами. Под закрепленным пластырем бинтом плечо все еще немного саднит, но вполне терпимо.       Бросает взгляд за окно – уже успело стемнеть. Сколько же с ним тут возились?       Сергей поднимает голову, когда Олег снова опускается на стул перед ним. Расписывается в карте и протягивает ему.       – На флюорографию уже не успеете, теперь разве что на следующей неделе, очередь, – как быстро к нему вернулась сдержанность. Олегу даже немного жаль. Но врач тут же добавляет, – а вот на перевязку ко мне прийти придется пораньше. Например, послезавтра? Это пятница.       И неожиданно коротко, заговорщицки улыбается. Олег теряется: как следует реагировать? Выдавливает из себя только:       – Спасибо, Сергей Викторович.       Врач смотрит почти с упреком.       – Можно просто Сергей.