Вымержск

Сумрак накрыл дома, местность, снег, — почти что фосфорирующий изнутри вторым солнцем, которое, в свою очередь, пробивалось сквозь однородные, полупрозрачные облака. Живые два фильтра-экрана для рассеивания света, бившего в окно комнаты игоревой квартиры, куда он поселил Володю. В обычные дни там было уютно, несмотря на мертвенно-белое освещение, но наступивший день словно накинул на всё пыльную вуаль из серого мрамора: едва ощутимую, но несдвигаемую. И Володя, проснувшись после обыкновенно тревожного дневного сна, образов которого он никогда не запоминал и в этот раз тоже — не запомнил, теперь сидел на краю кровати и озадаченно осматривал отданную ему во владения комнату, в которой он вроде успел обжиться, — но сегодня почему-то чувствовал себя совсем чужим. Взгляд скучающе и вяло перескакивал с вещи одной на другую, как болезненная ласка, — как зверь и как то, чего ему, кажется, сейчас не хватало — но в какую-то обратную сторону, — как болезненная ласка, не допрыгивающая до края предмета, а потому не секунду дёргающаяся всем телом от страха и чувства падения — и вот уже панически перебирающая лапами со стриженными когтями по ровной поверхности, не оставляя следов и не способная удержаться. И она снова и снова проваливалась сквозь бетонный пол, пыль на котором в тот стала особенно заметна от притупившегося света… И вдруг — оказывалась наверху предмета, возникшая из ниоткуда, выпрыгнувшая из той же пустоты, из которой возникало Вымержское бродячее озеро, местный Стоунхендж, и другие исчезающие и вновь возникающие достопримечательности. Уверенности не было ни в одном из чувств, и более всего — в зрении, чувстве силы и чувстве разума. Хотелось одновременно сбежать в снега — и забиться в одну из многочисленных пустующих комнат, но самую маленькую, пыльную, доверху забитую памятным хламом, который бы пах старыми книгами… Володя вздохнул и вновь обвёл взглядом комнату, игнорируя тоску-ласку. Письменный стол, на котором — пометка на пометке и исправление — поверх исправления комментария к ошибочной гипотезой, записанной рядом с буквенным символом… Карта. Вернее, попытка её создать. Володя не верил, что в передвижении, исчезновении и возвращении мест нет закономерности — и чётко помнил ещё с уроков школьной физики, что она есть всегда и во всём: в потоке воды, в потоке мысли, и даже там, где её быть не должно вообще. И тем более — там, где её не должно быть. Но то ли они ошиблись в расчётах, то ли в наблюдениях, то ли выбрали временной отрывок не той длины — но карта не складывалась. Володя вспомнил, как упрямо твердил, что — ничего, однажды — точно получится, всё обязательно будет хорошо, и надо только не останавливать работу ни на день, потому что остановка — смерть, и вообще… А Игорь косился на него, и из раза в раз непонимающе пожимал плечами — мол, зачем это всё надо? Есть природа, дикая и непредсказуемая. Неповторимая — а ты пытаешься всё кругом подогнать по чертёжный метр… Володя весело огрызался и продолжал работу… А теперь вот, сидя на кровати и тихо покачивая затёкшей ногой и получая странное довольствие от сотни впивающихся в мышцы судорожных иголочек, — впервые допустил мысль, что Игорь намеренно мог путать карты и карту, чтобы лишний раз защитить от точной науки свою природу, — похоже, по-настоящему влюбленный в её непостоянность и переменчивость… Приняв, но не поверив полность в этот вариант как в возможный, Володя вздохнул. И мысленно сломал карандаш и порвал карту — без помощи Игоря он не справится и не напишет карту никогда, а пока этот рыжеволосый своенравный парень не согласится помогать ему совершенно искренне — заставить его не удастся, как и закончить проект. Володя перевёл взгляд на огромный, узорчатый ковер, вождение взглядом по орнаменту которого неплохо помогало в размышлениях. Чтобы тогда… Такого… Сконструировать, и отдать Игорю на воплощение, — Игорю, который с особой любовью и трепетом гнул из тонкого металлического листа для Володя самолётики, начатому как шутка и законченному вполне серьёзным и правильным чертежом. Самолётики были похожи на стрижей, и на силе перекрученных в них резинок, которыми крылья крепились в трёх местах к специальным бугоркам на спине, железные птички могли летать. И врезаться в стены, оставляя в бетоне небольшие треугольные вмятины от клювов. Володя говорил, что это опасно. Игорь соглашался — и снова закручивал резинки, которые от его стараний почти все рвались — и полет железных стрижей продолжался до тех пор, пока не кончились запасы резинок, а лопнувшие не стали полностью непригодны, превратившись в сплошные узелки. Теперь железные стрижи лежали на тумбочке у изголовья володиной кровати, сиротливо завалившись кто на спину, а кто на неестественно выгнутое крыло… Володя потянулся и пересадил разбросанных стрижиков на гузки, так, чтобы они соприкасались плечами, как бы взявшись за крылья друг друга. Посмотрел на них, хмыкнул… И перед его глазами вдруг вспыл лист с первым в жизни чертежом. Коньки. Снежные коньки, но… Они были перевёрнуты: вертикально, как бы стоя на предполагаемой поверхности завитком. Володя мотнул головой, избавляясь от видения — но оно не исчезло с быстротой, присущей всему в Вымержске. Это было что-то другое. Что-то неродное для этого города, не подчиняющееся законом его природы. И что-то ещё… Какое-то… Нужное? Но зачем?.. Морок не покидал его, и, часто моргая и надеясь справится со странным чертежом хоть так, Володя поднялся с кровати и стал спускаться по лестнице, располагавшейся сразу у выхода из условно обозначенной его квартиры — сегодня Игорь собирался хозяйничать этажом ниже, если, конечно, именно в этот раз не решил стать ближе с природой Вымержска и не поддался порывам её непредсказуемости. Снова бегать и заглядывать, в надежде увидеть знакомую рыжую шевелюру, в каждую из квартир трёх достаточно-чтобы-выдохнуться-пока-оббежишь-этажных муравейников Володя желанием не горел. Тем более, в выпавший странный, мрачный и выматывающей с самого пробуждения день. Повезло: не сегодня решил и посвоенравничать Игорь, и Володя нашёл его там же, где и всегда, когда последней фразой их разговора оказывалось «Ну, спокойных снов». Иных опознавательных маркеров, кроме на прощание сказанных слов — в пропитанной Вымержской природой натуре Игоря не существовало и существовать не могло. Но даже эти маркеры срабатывали не всегда. Зайдя на кухню, Володя приопёрся на дверной косяк и зевнул, с наслаждением утопая в запахе свежих оладьев. Игорь объяснял, что брал продукты из комнат — а Володя так и не понял, это запасы так велики, или мука, яйца, молоко и другие продукты появляются и исчезают также, как озера, камни и всё остальное в здешних местах. Но второму варианту он был бы только рад, хоть и пришлось бы ходить, с утра чуть более обычного тревожась: всё здесь исчезало не менее легко и бессистемно, как и появлялось. И одно только оставалось неизменным: Игорь восхитительно готовил, а Володя сжигал и пересаливал всё, к чему прикасался. Впрочем, Игорю было несложно, Володя мог и просто муку есть — по студенческой выучке, — а тут и вовсе был бесконечно доволен… Они друг друга вполне устраивали. Но именно сегодня Володя понял, что чего-то до сегодняшнего дня у них не хватало. Оставалась какая-то… Пустота, ощущаемая как незаполненная полка в книжном шкафу, ломящимся от видимых и невидимых книг, то есть и от слов сказанных, и от тех, которые только предстоит произнести — и даже от того, что понималось каждым из них без слов. — Ты поздно, — заметил Игорь, не оборачиваясь, своим обыкновенным, бесцветным, и оттого заставляющим Володю чувствовать себя в сером, мутном море, лежащим грудью на спасательном кругу, где кожу перебирал лёгкий ветер и слабая водная рябь, голосом. Где-то внизу, должно, быть — плыли дельфины, большие, серые и добрые, с белыми животами, по которым они обязательно позволят провести рукой, когда встретятся, — чувствать себя так и ощущать полнейшую безопасность. Только представить: бесконечно огромное море, в котором не видно беды — только потому, что её там нет. Володя хмыкнул и подошёл к супнице, полной ароматных, пышных и золотистых оладьев, в которую Игорь как раз пополнил последней партией со сковороды. Сунул её в раковину и хлопнул по протянутой к супнице володиной руке. Не больно, но Володя опешил. — Эй?.. — неуверенно возмутился он. — Первый блин — куму. — Чего? — удивился Володя, с самого начала дня, похоже, перестав понимать Игоря вообще, целиком и полностью. Маслиницу тот, вроде как и все остальные праздники, не отмечал… И мрачно пожал плечами. — Первый блин — покровительствующему животному. — Я — твоё покровительствующее животное! — хохотнул Володя и снова потянулся к тарелке. Игорь мягко улыбнулся и загородил оладьи собой. — Во-первых, горячие. Во-вторых: ты меня не понял. — Не понял, — согласился Володя, мотнув головой. Улыбка Игоря стала шире, и он произнёс тем тоном, которым говорят о трепетно хранимом в самой глубине сердца, выдержав взволнованую со своей же стороны паузу: — Кут-Катлай вернулся. Володя встрепенулся, но Игорь тут же поймал его за плечо, не дав куда-либо метнуться, и молча кивнул в сторону окна — глазами указывая на коробку, под ним стоящую. — Я не… — начал было Володя, но Игорь ободряюще похлопал его по плечу и отпустил, отходя в сторону от оладьев. — Первый блин — куму, — напомнил он. — И не забудь подуть, когда кормить будешь. Володя ошарашенно кивнул и взял первую попавшуюся, самую верхнюю помпушку, как называли это на его родине, и, не замечая, как обжигает пальцы, неслышно подошёл к коробке. — Это… Это оказался щенок. Маленький, белый, с двумя чёрным пятнами: одно накрывало половину головы и ухо, второе, покрупнее — спину и одну заднюю лапу. Он безпомощно, но упрямо возился, перебирая некрепким лапами, на которые пока не мог даже встать по постеленной на дно коробки футболке Игоря. Володя, заворожённо смотря не столько на вернувшегося Кут-Катлая, сколько на звериного детёныша, и не способный отвести глаз, не глядя оторвал щепотку теста, подул, пока она не остыла до телесной температуры, и протянул щенку. Тот вздрогнул, дёрнул головой, но в следующую же секунду принюхался и — цапнул кусочек полностью и даже чуть больше, заглотив в беззубый рот край володиных пальцев. — Ай! — от неожиданности воскликнул Володя и рассмеялся. — Покорми его, — сказал Игорь, и Володе даже не пришлось оборачиваться, чтобы уловить его улыбку. И пока Игорь переставлял тарелку с оладьями и кружки, в которых он навёл чай, на стол, Володя увлечённо отламывал от помпушки кусочки, остужал их и скармливал щенку. Наконец, маленький Кут-Катлай потерял интерес к еде и пополз в другую сторону, но уже намного более вяло тыкаясь головой в поиске чего-то. Володя закинул себе в рот оставшуюся четвертинку оладья и обернулся на Игоря. — Я возьму его? — Конечно. А потом намочишь край полотенца молоком и дашь ему пососать, — кивнул Игорь. Володя проворно, почти с мальчишеским восторгом, но взрослой бережностью поднял щенка и уселся за стол, положив его к себе на колени. И пока кормил его молоком, которое Игорь налил в отдельное невысокое, расписанное гжелью блюдце, Володя успел мысленно задать Игорю сотню вопросов о Кут-Катлае, но вслух решился лишь на один: — Но как?.. — Я же говорил, что он вернётся, — редкой, но крайне приятной слабой улыбкой ответил ему Игорь. Наконец щенок напился. Пузико его округлились и стало плотным и тёплым, и Володя гладил щенка, пока тот совсем не уснул — правда, щенячьим, бдительным сном. И им с Игорем пришлось перейти на шёпот. Пришлось бы — если бы они о чём-то стали говорить. Володьины оладьи остывали на столе, но он не замечал этого, всё также завороженно и восхищённо наблюдая за мирно сопящим у него на коленях щенком и изредка поднимая глаза на тут же одобрительно кивавшего Игоря. Тоже забывшего про свою еду и чай, — но никто из них двоих не замечал этого. Да и этого было неважно. В кухне было тепло и уютно, и стулья были такие же, как в детстве, только ноги доставали до прохладного пола, уже нагревшегося от поставленных на него ступней. Тихо шептал начавшийся за окном снег, лампа светила ровным, согревающим янтарным светом, жужжа, как последняя пчела в октябре. И только чёлка, выбившаяся из зачёсанных назад прядей от наклонённой над щенком головы, колола Володю в лоб, и он морщился, но ничего сделать не мог — ладони его служили матрасом и поддержкой с двух сторон: для головы и жопки щенка, слегка выходившей за пределы поверхности ног. Наконец, Володя вскинул голову на Игоря и еле различимым шёпотом с интонацией мольбы окликнул его: — Игорь! Игорь, будь другом, поправь мне чёлку, а то колется, ей-богу… Не могу. Игорь по-доброму ухмыльнулся, привстал, наклонился к Володе и убрал осторожным, но без излишней неловкости жестом волосы с его лба. Секунды две подождал, молча смотря глаза в глаза Володе… А потом наклонился, соприкоснувшись с ним лбом и кончиком носа, опустил веки, глядя на щенка, защищённого палаткой их тел, и прошептал голосом спокойным и искренним, таким, которому не просто хотелось верить, а просто верилось — беспрекословно: — Всё обязательно будет хорошо. Обещаю. Володя, замерший, как затихал в далёком детстве под идеально лёгшим тёплым одеялом в прохладную ночь, насторожился всеми фибрами своей души от осознания цены и бесценности момента — и услышал сквозь звук падающего снега и жужжание лампочки, как Игорь сглотнул перед тем, как подвести черту под закончившейся, долгой и, несомненно, важной, но такой тяжёлой главой в книге жизни Вымержска — и готовясь начать новую и совсем другую с чистого листа: — Всё будет хорошо. И откуда-то снизу, точно попав в ноту игорева голоса, послышалось согласное и сонное рокотание юного Кут-Катлая.