Вымержск

В белом мундире с золотыми погонами, янтарной бляхой у сердца и испачканными свежей кровью рукавами — по залитому греющим, сплошным полотном августовского солнечного света и ко всему прочему: мокрому асфальту, — ступал гордой походкой, отдающей чем-то армейским, мужчина лет тридцати-тридцати пяти, с совершенно седыми уложенными назад короткими волосами и совершенно некрасивым профилем, который словно при создании срезали единым движением, и не стали ничего менять божественным зубилом выше носа, — сосредоточившись, однако, на получившихся удивительно живыми и притягательными глазах и улыбке, которую мужчина без труда повторял от фотографии к фотографии, и где единственным отличием на его лице мог служить лишь угол падения света. Идущего звали Вильям Нильский. Родившийся и выросший на севере своей страны, всё, чего он хотел — это защититься. Он и в детстве был страшно высок, лопоух и нехорош лицом, и если возраст и исправил второе, пережитыми ужасами заставив уши прижаться назад, как у испуганной до смерти, но в любой момент готовой броситься в драку собаки, то в любом случае не сумел стереть след тех лекарств, которыми Вильяма лечило время. Или калечило. Его мнение о последствиях уроков судьбы попадало в рассинхрон в зависимости от выбранных для воспоминаний лет, а компромисса с прошлым собой Вильям не искал. Да и что мог сказать ему мальчишка, мечтающий лишь об одном — научиться драться и делать это против толпы коренастых, похожих на бульдогов сверстников, вооруженных палками, камнями и циркулями — в одиночку, одними только голыми кулаками, со сбитыми от неустанных ночных тренировок костяшками?.. Ему, которого всегда тянуло к искусству, и обретённая сила которого играла теперь в теле языками дьявольского пламени и требовала поддаться прямой причине своего зарождения — ярости, дикой и торжествующей, озлобленной и мстящей, и потому — так трудно убиваемой. Но Вильям любил в себе эту ярость. Она спасла его душу в тёмные времена и продолжила греть теперешними тёмными вечерами, а человек с огнём, добытым из искр, вылетевших от боли из собственных глаз — захочет ли с тем огнём расставаться лишь потому, что может случайно поджечь случайного неосторожного человека?.. Вот и Вильям не хотел. Более того — иногда позволял пламени вырываться наружу, заполнять разум и обращать его в подобие белого медведя — умного, злобного, неумолимого хищника, способного брать жертву на измор и ловить на малейшей глупости, бросаясь мёртвой хваткой и уволакивая в свои пещеры… Вильям называл это «резать скот». И ему это приносило истинное удовольствие. Сравнимое разве что с овладеванием новым предметом искусства. О, вот когда у него по-настоящему вспыхивали глаза огнём гордыни, поглощавшем радость и заставлявшем все остальные сладости жизни тускло тлеть в его же глаза, объятых пламенем, в сравнению с чувством единовластного владения: над телом ли жертвы, над полотном ли неповторимого экземпляра… Земные «удовольствия» и в подобие не шли! И сегодня он шёл, довольный собой и сытый по горло бурей в стакане собственного тела — безмолвно бушующей яростным пламенем, — на некую особую выставку. Птицы пели для него одного, для Вильяма светило летнее, тёплое солнце, и для него же был каким-то знакомым, ни имени, ни лица которого Вильям не узнал, когда тот приглашал его на выставку, был забронирован столик. Войдя в огромный праздничный зал, Вильям почти с приветливостью осмотрел знакомые стены: он всегда старался быть разговорчив среди людей, а в пылу скучных ссор можно было узнать много полезного о распорядке жертвы и сделать то, что делает нашедший закономерность в человеческих действия белый медведь, — и хорошо рассмотреть стены. Его проводили к зарезервированному столику, одиноко стоящему среди остальных таких же пустых и свободных мест, что Вильям стал оглядываться в поисках более удачного расположения для своей особой, внимательной засады. Но по итогу пришёл к выводу, что его настоящее место занимает вполне выгодную позицию, и стал дожидаться, пока люди разойдутся из толпы в середине зала и он сможет стать незримым участников чужих секретов, зарождающихся слухов и важнейших государственных новостей, которые всегда первыми звучат именно за бутылочкой красного полусладкого, скрытые за ширмой сотни чужих голосов. Но не успел Вильям мысленно поблагодарить уже успевшего вновь кануть в Лету памяти знакомого, ему это место занявшего, как его отвлекли. Он внутренне поморщился, как ужаленное животное, и поднял доброжелательное лицо без единой печальной или серьёзной морщинки — кроме сеточки у края весёлых, добрых глаз. — Ох, Вильям! — окликнул его знакомый голос. Старый весельчак, имени которого Вильям не помнил, оставив небольшую компанию, грохнулся ему за стол — не смотря на что был одарён обычной лучезарной улыбкой. И тут же указал глазами на рукава пиджака Вильяма: — Аккуратне пить вино надо, хаха! Чем сегодня занимался? — Уменьшал на пару единиц поголовье крупного рогатого скота, — вежливо дёрнул уголками губ Вильям. — А, помогаешь матушке!.. Ну, хорошо, хорошо, — закивал старый весельчак с понимающим видом, а Вильям улыбнулся снова и чуть прираспустил галстук на шее — чувствуя, как душит начинающаяся путаться вереница мифов, которыми ему пришлось окружить себя. Ну ничего. Он присмотрел себе уютное логово для дальнейшей жизни и теперь оставалось только купить на сегодняшней выставке себе последний, завершающий экспонат, — тогда Вильям запрёт его в подготовленном кабинете вместе с остальной своей добычей и больше никогда снова носу своего, некрасивого и покатого, не покажет в этом городе. — Кажется, о моём приходе забыли объявить, — достаточно громко и отчётливо пробормотал он, выглядывая из-за плеча подсевшего за один с ним стол незнакомца, смотревшего глазами вернейшего друга. Впрочем, деньги со многими творят чудеса… Особенно — большие деньги. — Нет-нет, Вильям, совсем наоборот! — снова прервал его мысли громкий, суетливый товарищ, вывернувшийся, как сломанная лебединая шея, назад и закинувший локти на позолоченные вензеля спинки стульев. — Как раз-таки сообщили, а то как бы иначе я узнал что ты здесь, ну, Вильям, дружище? — и полез было по-свойски лобызаться, но «дружище» нахмурился и мрачно прервал его порыв, как дробь прерывает лебединый полет, и как удар в нужную точку прерывает дыхание: — Почему же они не идут? — Там зверюшку показывают, такая забавная, ты обхохочешься! — залился неестественным, вскрикивающим смехом весельчак. И Вильям позволил себе на секунду горделиво признать, что даже он сам со своей неиссякаемой яростью, и путеводной ненавистью — выглядит и смеётся живее. А потом снова принял вид доброжелательного, недалёкого человека, искренне заинтересованного в каких-то там животных. — И что за зверюшка? И чем забавная? Весельчак под лучами его пристального внимания воспрял, как сорняк после подвального сумрака одиночества, и вывалил всё, что только знал: и про губернатора, и про любовника жены главного городского пекаря, и про странное животное, которое обступила толпа. Из всего вороха слов, швыряемых весельчаком без разбора, суда и следствия, Вильям понял, что животное это — некая собака, то ли умеющая находить утерянные сокровища, то ли географические объекты, то ли вообще — что угодно, где бы оно не было спрятано. Вильям скептически хмыкнул и не без иронии поинтересовался: — Что, даже янтарную комнату найти может? — Конечно! — набрал было в лёгкие воздуха, чтобы продолжить заливаться соловьём, старый весельчак, но Вильям жестом приказал ему молчать. И покосился на толпу. Не заметив ничего особенного, он было хотел безразлично отвернуться… как толпа расступилась, обнажая перед его взором лица собравшихся. Сердце ударило с утроенной силой, а Вильям еле сдержал зародившийся в горле рык. И в ту же минуту и ярость, и недолюбленный мальчишка в нём одновременно вспыхнули — от искр и блеска, которые сверкали в восхищённых зрительских глазах, от того, как они улыбались кому-то… Кому-то, но не Вильяму. Это он должен был быть там. В центре их внимания. И к тому же… Вой уязвленной гордыни подхватило чувство собственничества, закричавшее пересмешником на разные украденные и проявленные себе лишь манеры, но все они звучали истерически-злобно, пронзительно, предупреждающе об ударе, который за ними последует, как только припев мучительной и жгучей песни закончится… Вильям заставил голоса в голове одновременно замолчать. Стиснул зубы, почувствовал, как выступили под скулами желваки… И понял, что именно в этот момент твёрдо определился, какой экспонат станет итоговым завершением его коллекции. Вскинул голову, улыбнулся губами, глазами, открыл последние шире и приподнял брови, словно перенеся на свое лицо точный слепок с веселья толпы — зачесал одним движением назад выпавшие из общей прически волосы, и поднялся из-за столика, надавив ладонью на плечо подскочившему было суетливому товарищу, оставив его стеречь столик. Улыбаясь всё искренне и ярче, Вильям подошёл к исследователям со спины, встав за одним из них белоснежной двухметровой глыбой в деланно вежливом жесте с заведёнными за спину руками. Ни на секунду не взглянув на собаку, он наклонился к плечу того из всей научной компании, кто наблюдал за всей делегацией с особой, начальствующим выражением, — и хрипловатым, низким и мягким, как дорогой тёмный бархат, голосом проговорил в ухо учёного отчётливо и спокойно: — Сколько стоит эта собака? — Простите, сэр, она не продается, — кратко в полооборота бросил ему учёный, строго блеснув круглыми очками в тонкой, почти проволочной оправе. — Сэр Нильский, — доброжелательно поправил его Вильям и, взяв за плечи обеими руками, без труда повернул его к себе лицом. Учёный дёрнулся, но из смертельной хватки способных сталь гнуть и вырывать кадыки легко и почти не напрягаясь рук вырваться не смог. Вильям улыбнулся широчайшей из возможных улыбок, — и это улыбка ни на секунду не отличалась от всех искренних и лживых, запечатлённые на сохранившихся фотографиях, — и сообщил почти радостным голосом, со сквозящей в нём металлическим звоном королевской снисходительностью: — Вы меня не так поняли. Я не спрашиваю разрешения. Я спрашиваю цену. — Собака не продается, — мотнул головой учёный — такой маленький, похожий на грачика в своём чёрном фраке и с острым, выпирающим носом… Против пологого лица без почти переносицы, и золотящихся глаз, и пальцев, вонзившихся в плечи, подобно медвежьим когтям-кинжалам. По лицу человека-белого-медведя пробежала лёгкая волна, и на носу выступили морщины — предвещающие оскал. — Я повторяю. Сколько? — Собака… — начал было учёный, но Вильям вежливо и зловеще закончил за него — и по своему: — Собака будет моей. И, смягчившись до дружелюбной улыбки, добавил: — Обсуждается лишь цена. Ну? Я даю вам право первой ставки. — Вы собираетесь торговаться?! — ахнул учёный и сжался в железных руках. Вильям встряхнул его за плечи и с удовольствием почувствал, как в собственных глазах заиграл искренний, добрый, — или выглядящий таковым, — смех: — Что вы. Я просто убью вас, если цена мне не понравится, — и разжал руки, отпуская учёного на свободу. И только вырвавшись, тот явно осознал, что тем самым развязал этому белому дьяволу освободившиеся руки. — Цена? И я оплачу вам билеты из страны, новые паспорта и временное убежище. Учёный оглянулся, шаря глазами по столам в поиске чего-то, и едва Вильям успел насторожиться и приготовиться уворачиваться от пуль и выбивать из испачканных канцелярскими чернилами рук заряженные пистолеты, как человек-грач достал кусочек бумаги, что-то написал на нём и протянул Вильяму. Взглянув на количество нулей, Вильям одобряющие улыбнулся. — Отлично. Деньги получите на выходе, — и мысленно добавил, не меняя великодушного выражения: — …в комплекте со свинцовой обоймой. Получив собаку, Нильский вскоре покинул город, исчезнув с бесценным животным — и не оставив ни единого следа, подобно пропавшей научной делигации. Не нашлось ни одного свидетеля, а робкие намёки случайных людей вели расследование в захолустный русский городишко: вечно заснеженный Вымержск, куда никто, есстественно, даже не предпринял попытки наведаться. И вскоре история о пропаже некой удивительной собаки была принята за легенду, года спустя — и вовсе за мистификацию, а после забылась даже в научных кругах… В конце концов, ведь минуло несколько сотен лет…

***

— …Ты что, думал, я тебе тут сказку рассказывать буду? — победоносно ухмыльнулся Игорь. И, вновь приняв безразличное выражение, пожал плечами: — В общем, когда приехали вскрывать его комнаты, опечатанные после окончания сам знаешь чего, у этого льва, блин, из квартиры выбежала собака. Не знаю, через какое окно или вентиляцию она пробралась туда… — И что вы с ней сделали? — поинтересовался Володя, стараясь скрыть разочарование от того, как Игорь сыграл на его слушательских чувствах. Да и окон в янтарной комнате Нильского и правда вспомнить не смог. Игорь бросил на него изумлённый володиной недалёкостью взгляд. — Как что, издеваешься? Назвали Кут-Катлаем, конечно.