Старые пластинки

Ему было плохо. Хотя нет, плохо — это слабо сказано. Сережа был в полном отчаянии, и, пожалуй, единственное, что его удерживало это то, что Олег спрятал от него ножи и ремни — и не вскрыться, и не повеситься. Абсолютная пустота от пережитого ада с Кухтом. Непреодолимая тьма, что осталась от тюрем и Птицы. И Олег. Господи, Олег! Какая одновременно и радость, и боль видеть его. Мысль, что своими руками он убил его, мелькала в голове не так часто в общем хаосе безумия, но именно она утягивала якорем все глубже. Но Олег жив, вот он перед глазами. Но это живое доказательство его предательства. Его слабости, его никчемности. Живой Олег — еще больший источник всепоглощающей жрущей вины, чем что-либо другое вокруг. Волков должен ненавидеть Сережу, обязан, и холодным безучастием в глазах он это доказывает. Но к чему тогда это странная попытка спасти? Зачем эта холодная забота?! От нее становится еще хуже, из-за нее начинаешь ненавидеть себя. Зачем ты еще рядом? Зачем приводишь в чувства после таблеток? Зачем каждое утро будишь, несмело прикасаясь к плечу? Зачем позволяешь выходить из небольшого домика на улицу, познавая снова свободу? Зачем? Зачем?! Сережа сам бы хотел ненавидеть Олега, и иногда у него получается. Но затем, когда волна жгучего гнева на Волкова поднимается до сердца, он натыкается на темные карие глаза, которые когда-то лучились от заботы и любви. Прекрати смотреть с затаенной надеждой и грустью! Я больше недостоин твоих чувств. Сережа мог бы утопиться, но ванны здесь нет, только душевая с винтажной лейкой. Сережа старается вообще больше не смотреть на окружающий мир. Все видится как будто через серый фильтр — как было в Питере, но с каким-то другим, горьким привкусом. Этот фильтр походит на табачный дым, превратившийся в густой туман — от него режет и слезятся глаза, тяжело дышать и вязкий тяжелый вкус на языке. Погода из солнечной превратилась в плаксиво-дождливую. Как будто Олег привез ее из Питера. Или не оттуда? Сережа даже не знает куда и зачем улетал Олег, но безумно греет мысль, что он вернулся. А зачем? Сережа и хочет знать, и не желает — будет только больнее, да и не поверит, если что-то будет обнадеживающее. Он вернулся. Выглядит мрачным, но каким-то… целеустремленным. Как в детстве, когда понял проблему и ринулся ее решать. Он вернулся с неделю как. За окном все также серо, как и на душе Серого — неуместный каламбур, который вызвал подергивание губ. Но может ли что-то по-настоящему порадовать, как раньше? В доме подозрительно тихо. Но Сережа знает, что Олег дома. Волнение накатывает, грозясь образоваться в панику. Он не может один, не может. Даже на странного старика-немца согласен, но тот точно уехал. А Олег… Где Олег?.. Сережа не может быть один в своем состоянии, должен хоть как-то чувствовать человека рядом. Хоть хриплый кашель, от которого сердце ноет, хоть бренчание посуды на кухне, хоть тихое бурчание динамиков. Хоть что-то! Сережа подрывается, хоть голова кругом от любого резкого движения. Он старается торопливо идти по небольшому двухэтажному дому, чтобы найти Олега, хотя ноги подкашиваются. Найти-найти! Зачем? В Олеге сейчас есть хоть как-то смысл его вялого существования. Единственный, хоть и отдающий горьким вкусом. Сережа скатывается в комнату, что похожа на некую гостиную — небольшая, уютная, со старым камином, в котором сейчас потрескивали поленья, огромным ковром и старым диваном. Олег сидит на полу, Серый замечает его с лестницы, тихо что-то рассматривает, подключает. Он оборачивается на Сережу, и тот видит в родных карих глазах что-то неуловимо ностальгическое — детский восторг и интерес, хотя лицо остается каменным. Олег молча кивает Сереже, подзывая к себе и возвращаясь к разглядыванию вещей перед собой. Серый успокаивается — он не ушел, он все еще здесь. И такой… Сережа не помнит его таким с их старой квартиры, когда прошли первые годы армии и спецназа, а фамилия Разумовского еще не гремела на всю страну. Сережа неуверенно подкрадывается, заглядывая через плечо Олега. Старый проигрыватель. — Помнишь? — хрипло шепчет Олег, понимая, что Сережа увидел находку. — Я такой с барахолки притащил в первую квартиру. Сережа помнит. Удивительно, но он помнит тот день, как будто это было только вчера. Счастливый, как щенок, Олег внес коробку с потрепанным проигрывателем и несколькими пластинками. Некоторые были поцарапаны и плохо играли, но с тех пор они вдвоем искали новые, чтобы слушать их вдвоем в потрепанной квартире, глядя на серый пейзаж Питера. Он долго с ними был. До той самой злополучной ссоры. После Сережа избавился от всего, что могло напомнить о хрупком счастье. И сейчас оно снова напоминает. О сладком прошлом, где они были счастливы в своем маленьком мирке, лишь споря, кто сегодня помоет посуду и какую пластинку сегодня ставить. Олег бережно включает проигрыватель, проверяет иглу — хозяин, видимо очень заботится о вещице. Он смотрит достаточно большую коллекцию пластинок, явно выискивая какую-то конкретную. А затем победно улыбается — Сережа замирает от этой улыбки и нежной радости на чужом лице. Серый присаживается рядом, нервно убирая пряди за уши и обнимая коленки. Ему страшно — правда он может здесь остаться? Правда, он не разрушит такое хрупкое, драгоценное, трепетное счастье? Олег поворачивается и чуть хмурится — у Сережи замирает сердце и готов сбежать. Волков тянется к дивану и стаскивает с него теплый плед, накидывая его на чужие острые плечи. — Замерзнешь, — поясняет тихо Олег, глядя встревоженно-заботливо — в кое-то веки так открыто! — на Сережу. Тот яростно машет головой, отказываясь, но сам цепляется за края пледа. Олег достаточно ловко достает из упаковки пластинку — Серый игнорирует надписи, лишь завороженно следит за чужими руками, которые трепетно кладут пластинку, запускают проигрыватель и опускают иглу. В момент тихих хрипов оба замерли, а затем началась мелодия, и мир продолжает свое движение. Ленивое, как ползучий туман, но удивительно теплое, как от пламени камина. — Стинг? — подрагивает уголками губ Сережа, вздергивая брови. — Узнал? — довольно интересуется Олег. — Ты ж не любил. — Вспомнил почему-то, — дернул плечами Серый, кладя подбородок на острые колени, прикрывая глаза и вслушиваясь в далекую мелодию с восточными мотивами. Он никогда не признается, что заслушивался ею, когда узнал, что Олег в пустынях гоняет по горячим точкам. Глупо. Самонадеянно. Олег сдвигается, и Сережа чувствует его рядом с собой — не соприкасаясь, но невыносимо близко. Серый вздрагивает, сглатывает и ему кажется, что он сейчас. Пластинка по-особенному хрипит. Голос Стинга какой-то невероятный, чарующий, вместе с необычным женским вокалом. «…I dream of fire These dreams are tied to a horse that will never tire And in the flames Her shadows play in the shape of a man's desire…» Сережа воровато приоткрывает глаза, глядя на лицо Олега, который слушал, тоже прикрыв глаза. Отблеск огня из камина рисует узоры на его коже вместе с пляшущими тенями, бросая память Серого из прошлого в реальность и обратно. Как давно они были вместе? Как давно они были вместе счастливы? «…I dream of rain I dream of gardens in the desert sand I wake in pain I dream of love as time runs through my hand…» Олег специально выбрал ее. Специально. Ему тоже больно от одиночества? Ему тоже хочется все заново попытаться связать? Сережа пугливо пытается попытать удачу — вдруг его мечта из песни сбудется? Он кладет почти невесомо голову на чужое плечо — ведь болит из-за него. Сердце замирает, а слезы подкатывают к глазам — Олег упирается виском в его макушку и глубоко вздыхает. Тихий всхлип. Его трясет от подступающих рыданий, но он не смеет пошевелиться, чтобы не разрушить эту хрупкую идиллию. Лишь чуть более уверенно укладывает голову, почти взвывая от того, что Олег потерся щекой о его волосы. «…Sweet desert rose This memory of Eden haunts us all This desert flower, this rare perfume Is the sweet intoxication of the fall.» Сережа продолжает всхлипывать тихонько, когда начинаются хрипы пластинки, начинается новая песня. — Давай останемся так до утра? Слушать старые пластинки, — предлагает тихо Олег. Сережа согласен на все. Потому что сейчас ему почти не больно. Почти не страшно. Почти не тоскливо. В этом моменте они снова вдвоем — прожившие Ад и вернувшиеся из него — чувствуют невесомую почти неосязаемую атмосферу. Атмосферу их прошлого счастья, которое еще можно попытаться вернуть…