Литтские Легенды

***

      Рано утром следующего дня после того, как князь Радвилас поведал своим родным историю о лугийском короле Мечеславе, княжича Лютобора Яргородского разбудили его двоюродные братья, Саулис и Линас. Они прыгнули к нему на постель с двух сторон, стащили одеяло, стали щекотать. Он проснулся и стал защищаться, и трое мальчишек покатились по постели, хохоча и брыкаясь.       Наконец, когда буйное веселье слегка поутихло, Саулис проговорил, еще повизгивая от сдерживаемого смеха: - Вставай, засоня! Ты что, медведь, что ли? Сейчас начнется завтрак в княжеской трапезной. Отец не любит, когда кто-то опаздывает. Вставай! - он потянул Лютобора за руку. - В Айваре приехал знаменитый миннезингер. Не то из Арвернии, не то из Аллемании - словом, откуда-то с запада.       Сын Мадвижаса сел на постели, удивленно распахнул ясные синие глаза. - Миннезингер? Из дальних стран? Вот это да! А что он станет петь? - Отец сказал - о Карломане Великом. И строго велел, чтобы мы обязательно пришли послушать. Дядя Азуолас и дядя Мадвижас уже в трапезной, - вмешался младший княжич, девятилетний Линас. И с подозрением взглянул на приехавшего издалека родственника: - А ты поймешь чужеземную речь?       Лютобор улыбнулся. Не зря его наставник, боярин Вэдимас, говорил, что настоящему князю необходимо знать языки. Кроме того, сам он, благодаря воспоминаниям прошлых жизней и собственным догадкам, научился понимать иностранные языки, находя в них большое сходство с древним пра-языком Погибшей Земли, от которого произошло множество наречий, подобно тому, как от единой четы прародителей распространяется многочисленный род. - Как-нибудь постараюсь понять. Поглядим, кто лучше уловит смысл его песни, - он кое-что слышал о великом императоре арвернов, но послушать песню было любопытно. И он начал быстро собираться. Умылся в серебряном тазу, принесенном слугой не так давно, так что подогретая вода еще не остыла. Быстро причесался перед зеркалом. Надел сложенный возле постели с вечера кафтан длиной до колен, с вышитыми знаками Яргородской Земли. Приготовившись, взглянул на родственников. Те, стоя перед зеркалом, быстро поправили прически и одежду, слегка пострадавшие от утренней мальчишеской возни. - Годится, - подмигнул Саулис. - Дядя Азуолас как-то начал рассказывать, как в детстве они с отцом перед самой церемонией пострижения в волос разыгрались так, что растерзали свои одежды... Правда, батюшка не позволил ему дорассказать.       И трое княжеских отпрысков, весело посмеиваясь, спустились в трапезную, где, в зале с колоннами, их уже ждали за накрытым столом старшие родственники: князь Радвилас с супругой, Азуолас и Рингалле, а также яргородский князь Мадвижас, или Мстислав, отец Лютобора.       Было раннее утро, однако и утренняя трапеза в замке литтского князя отличалась основательностью, какую могут себе позволить только жители северных стран, еще не утратившие праотеческой простоты нравов, энергичные и подвижные, не позволяющие себе зарасти жиром. После жареной на медвежьем жире яичницы подали оленье жаркое, затем - горячие, с пылу с жару, пироги с грибами и с морошкой. К ним прилагалось парное молоко, клюквенный квас, горячий травяной отвар.       Мальчики ели наравне со взрослыми, почти не переговариваясь за столом и не толкаясь даже шутя, потому что все их мысли были исполнены любопытства: что будет, когда в трапезной появится таинственный миннезингер?       Кроме семьи великого князя и его родных, в трапезной присутствовали всего несколько придворных князя Радвиласа, которым было дозволено есть за его столом. Лютобор приметил, что все старались выглядеть достойно, держались по чину и одеты были в лучшие одежды, хотя сегодня не было официального приема, просто утренняя трапеза. И сам князь Радвилас, в черном с серебром кафтане, надел сегодня свой княжеский обруч. Мальчик удивился тогда, зачем самому великому князю литтов уделять такое внимание приходу какого-то музыканта. Уже потом понял - это был знак признания: если знаменитый в западных странах певец решился посетить двор литтского князя, об этом непременно должны были узнать и при дворах тех правителей, где знали и охотно слушали его. Это означало признание. Литтское княжество больше не было медвежьим углом мира, о котором никто не слышал, но становилось в один ряд с могущественными державами. Необходимость считаться с оружием литтов гордые жители запада осознали еще при покойном князе Алджимантасе. А теперь, посылая ко двору его сына своего знаменитого певца, тем самым признавали, что недавние варвары не уступают им, издавна развитым народам, и в умственном и душевном развитии. Радвилас хотел, чтобы его семья и двор произвели на гостя достойное впечатление.       И вот, наконец, появился гость. Мальчики с удивлением разглядывали молодого человека в яркой чужеземной одежде, с золотыми завитыми волосами. Уже потом Лютобор понял, что иностранцу не меньше тридцати лет, но тот выглядел почти юношей, поскольку не имел ни бороды, ни усов. Вслед за ним двое слуг-литтов внесли большую арфу и поставили на скамью посреди трапезного зала. - Перед вами господин Арман, Арвернский Соловей, - проговорил Радвилас на общеупотребительном аллеманском языке, который могли понять все, присутствующие здесь.       Миннезингер* учтиво поклонился князю и его родным, что остались сидеть за столом, но внимательно обратили свои взоры на него. Гость же непринужденно улыбнулся им. Видно было по его манерам, что он побывал во многих местах, и ни дворы вельмож, ни малоизвестные у него на родине чужеземцы не смущали Армана. - Приветствую тебя, великий князь литтов, а также твоих родичей и приближенных! О твоем народе знают при величайших дворах запада еще со времен моего знаменитого предшественника, великого миннезингера Эгинхарта... - проговорил он красивым, хорошо поставленным голосом. - Благодарю за то, что предложил сперва испытать меня здесь, а уж потом решить, достоин ли я выступать перед всем твоим двором. - Это не испытание, - возразил Радвилас. - Какое право я имею устраивать испытания человеку, одаренному самими богами? Я всего лишь хочу, чтобы ты, прежде чем выступать перед многими людьми со своей главной темой, сперва спел балладу о Карломане Великом моим родичам, - русалочьи зеленые глаза князя скользнули по сидевшим за столом, и задержались на миг на трех мальчиках - сыновьях и племяннике.       И Лютобор мгновенно понял, что его дядя о чем-то договорился с этим миннезингером, приглашая выступить здесь этим утром. И это как-то казалось его и двоюродных братьев. Может быть, его надоумила вчерашняя история, о короле Мечеславе? Он не знал. Но понял, что следует быть внимательным.       Между тем, Арман подошел к своей арфе и легко пробежал пальцами по струнам. Со стороны казалось, будто его руки движутся сами собой, без всякого порядка. Но, между тем, они извлекали чудесные звуки. Казалось, то вода журчит в лесном ручье, то кроны деревьев колышутся на ветру, то копыта коней стучат, торопясь куда-то сквозь ночь... Его арфа не просто звучала - она жила, рассказывала еще неведомые истории. Хотелось прикрыть глаза, чтобы ничего не мешало, и прислушиваться к ней.       Но вот звон струн притих, хоть и не смолк, и к нему добавился чарующий голос певца. И все остальные мысли исчезли из головы. Слушателям уже не хотелось домысливать и рисовать картины. Ибо они знали только ту историю, что пел им Арвернский Соловей.       Эта история повествовала о легендарном императоре, Карломане Великом, но очень отличалась от остальных, что известны были каждому образованному человеку, даже и мальчикам княжеского рода, о чьем воспитании заботились самые знающие наставники. Здесь знаменитый император был еще и чародеем, и оборотнем, принимавшим облик говорящего волка - бисклаврэ*, и переживал самые необыкновенные приключения... - Когда надвинулись на Арвернию недобрые соседи, междугорцы из Белых Гор да тюрингенцы из Букового Леса, понял могучий и мудрый Карломан, что арвернам не выстоять вдвоем. И стал созывать союзников и соседей своих: гордых нибелунгов, хитроумных, искусных в ремеслах венетийцев, своих сородичей - "детей богини Дану", живущих в лесах шварцвальдцев, богатых адуатукийцев, храбрых нибелунгов, дружных моравов. Призвал даже старейших созданий богов, могучих велетов, на подмогу людям. И сказал Карломан Великий королю Арвернии, воинственному государю: я для тебя создал союз государств, с ним ты сокрушишь любого врага...       Чеканные строки песни продолжали звучать, нанизываясь на струны арфы, как янтарные бусины, складываясь в драгоценное ожерелье. Но Лютобор, продолжая слушать, одновременно стал осмысливать то, что слышит.       К его удивлению, песня Армана была совсем не похожа на те сказания и легенды, что ему доводилось читать о Карломане Великом, одном из самых знаменитых героев древности. Истории о нем были известны далеко за пределами его земли, и Лютобор читал о нем по распоряжению своего наставника. Везде говорилось, что Карломан Великий был императором, при нем не было никаких других королей! И страны, что он собирал в союз, были по большей частью вассалами Арвернии. Как и Междугорье, что в песне осмелилось идти на Арвернию войной.       Лютобор едва не подскочил за столом, хотел уже высоко вскинуть руку, как на занятиях у Вэдимаса, если высказывался первым, опередив своих друзей. Однако тут же поймал хмурый взгляд отца, и остался сидеть, вспомнив, где находится. А затем поймал блестящий взор Радвиласа. Тот выразительно поглядел на своих сыновей, явно чего-то от них ожидая.       И Саулис, первенец великого князя, поднялся из-за стола. Слегка побледнел, словно отвечал сложный урок. Линас, его брат, остался сидеть рядом, округляя глаза, как сова. - Мне можно спросить? - произнес старший княжич звонким от напряжения голосом.       Его отец одобрительно кивнул, а миннезингер улыбнулся, проговорил на аллеманском наречии: - Юный принц желает что-то узнать? Почту за честь для себя! - Я просто знаю... - Саулис сглотнул, отпил из кубка мятный отвар. - Нас с братом учили с детства легендам о Карломане Великом, и в них все было совсем не так. Междугорье и Тюрингия были его вассалами. И еще многие земли. А что же тогда ты спел нам? И как мог он сообщать "воинственному государю", если был государем сам?       Последние слова княжич проговорил очень быстро и готов был на месте провалиться сквозь землю, как и его брат, испуганный не меньше говорившего. Но, если бы они были так же внимательны, как Лютобор, что предпочел промолчать, то заметили бы, как их отец, не меняя выражения лица, украдкой кивнул, и глаза его, устремленные на старшего сына, немного потеплели. Теперь уже не было сомнений: великий князь сам задумал, как проверить знания своих наследников.       Миннезингер же, господин Арман, казалось, неподдельно обрадовался. Поклонившись Саулису, он произнес, весело улыбаясь: - Верно, юный принц! На самом деле, в песне отображено совсем другое время и другой герой, что был потомком Карломана Великого, но жил спустя восемьсот лет после него. - Восемьсот лет! - тихонько ахнул Линас, но лишь так, чтобы не побеспокоить старших. Страшно представить такую бездну времени, когда тебе самому еще не исполнилось десяти лет; но вообще-то, сами литты тоже производили свой род и свои первые поселения аж от знаменитого вождя, Лиитаса, сына русалки, жившего, когда никакой Арвернии еще не существовало. В древности и знатности их род не уступал никому. - Да, спустя восемьсот лет, - продолжал Арман, у которого, как видно, был отличный слух. - Этот второй Карломан, граф Кенабумский, был побочным сыном короля Арвернии, однако в царствование его братьев и племянников не было во всей стране человека, знаменитее и влиятельнее него, "Почти Короля". Он был одинаково успешен во всем, за что брался, блестяще решал и дела мира, и дела войны. По матери, королеве "детей богини Дану", он был оборотнем-волком, и унаследовал древний чародейский дар, который сильно помогал ему в государственных заботах.       При этих словах Лютобор встрепенулся, живо поглядел на отца, который опустил голову, не глядя на сына. А ему хотелось бы многое сказать! Если Карломан Кенабумский был чародеем, да еще и оборотнем, значит, это вовсе не мешает править государством, а совсем наоборот!.. Однако сейчас было совсем не время выяснять отношения, и яргородский княжич выпрямился под стать горделивой осанке самого князя Радвиласа. Хотелось бы ему понять, зачем он нанял миннезингера петь заведомо неправильную песню, какую цель при этом преследовал. И Лютобор стал приглядываться и прислушиваться дальше.       А Саулис между тем обратился к певцу: - А ты споешь нам дальше о Карломане Кенабумском? Или в вашей стране истории о его деяниях перепутали с деяниями его предка, великого императора? - О, молодой принц! Я вижу, твой язык остер и цепок не меньше, чем твой ум. Но для нас, глотнувших меда поэзии откуда следует, в истории прошлого нет тайн! - проговорил Арман, берясь пальцами за струны арфы, но прежде ожидая распоряжения от великого князя.       Тот кивнул, подзывая сына. - Ты молодец: подумал и хорошо ответил, сын! - в голосе Радвиласа в эту минуту звучала неподдельная гордость. - Я хотел проверить, знаете ли вы историю. А главное - способны ли думать о том, что слышите. Хороший вождь не пренебрегает ничем, и из истории других народов, даже сколь угодно давней, непременно извлечет урок для себя. И с вниманием выслушает любые вести. А вот что с ними делать потом - он всегда решает сам. Верьте себе!       И что-то сладко шевельнулось в душе у Лютобора, как бы отвечавшее некоей части его "я". Ведь это он и делал, несмотря на неодобрение отца. Верил себе, ибо его предчувствия и другие проявления чародейского дара не приходили откуда-то извне, но тоже были частью его. Он с гордостью отметил про себя, что догадался, в чем подвох в песне, раньше Саулиса, однако сумел скрыть свои чувства. Имея главой рода Радвиласа, литтские князья неизбежно учились этому умению. Мальчик украдкой взглянул на великого князя, что посадил своего старшего сына рядом с собой, но больше ничем не выдал своей радости. Интересно, что его сделало таким скрытным? Даже не то слово... Сам Лютобор узнал, что не обо всем следует говорить даже самым близким, очень рано. Но ему все равно хотелось бы найти понимания, еще до смерти матушки он иногда мечтал, что они все втроем когда-нибудь поговорят и поймут друга друга. А вот Радвилас - нуждался ли он когда-нибудь в чьем-то понимании? Лютобору казалось, что нет. Он был самодостаточен, и вместе с тем, был величайшим из князей литтов. Какие только качества не встречаются на вершинах власти! Ему захотелось узнать подробнее, каким был Карломан Кенабумский, похожий и непохожий на своего прародителя, великого императора.       Между тем, Арман воспользовался тишиной, чтобы продолжить песню: - На призыв Карломана, в союз, получивший его имя, пришли все окрестные страны, от Окруженного Моря до Моря Туманов, позабыв все былые распри. Долго бились они с горделивыми рыцарями с востока, желавшими всех покорить. Мечи пели, и копыта коней не раз сотрясали землю. Наконец, Союз Карломана победил, и граф Кенабумский продиктовал врагам условия мира. И арверны и их союзники прославляли его еще больше. Никогда не была настолько сильна Арверния и не имела такого влияния, как при Карломане, Почти Короле! И, доживи он до старости, быть может, сделал бы королевство еще могущественнее. Однако боги не позволяют смертным слишком долго наслаждаться своей силой, иначе люди сравнялись бы с ними! И могучий коронованный бисклавре вскоре погиб в битве с безумным оборотнем!       В этот миг и голос певца, и рокотание его арфы убыстрились, мелодия стала волнующей и тревожной. И он пропел так, что все слушали его, затаив дыхание: - Много лет никто не мог найти в лесах убийцу, свирепого оборотня с красными глазами! И лишь сам Карломан, Коронованный Бисклавре, сумел найти его, и сразился не на жизнь, а на смерть. Два могучих зверя сцепились, щелкая клыками, разя друг друга когтями и зубами. Черным, как ночь, был Карломан, но в нем жил свет. Враг же его был белоснежен, но душа его была чернее бездны Гиннунгагап, откуда родилось все живое. Долго бились они, и не один не мог победить. Кровь текла из ран, оба были страшно изуродованы. Наконец, в яростном поединке, они очутились на высокой скале над рекой Леджиа. И здесь Карломан понял, что противник равен ему силой и натиском, и, лишь вызвав выродка на последний прыжок, сможет его остановить навсегда, но и сам должен будет уйти с ним. Так и случилось, и они вместе сорвались с обрыва, и волны окрасились в красный цвет. Тело безумного оборотня, так и оставшегося волком, река выбросила на берег. Карломана же, облаченного для погребального костра, она спустя три дня принесла на ладье в столицу Арморики, владений его матери, ибо та молила вернуть хотя бы тело сына. Все "дети богини Дану" и арверны горько оплакивали героя, павшего в своем последнем подвиге. Безутешны были все его близкие, а супруга его, мудрая Альпаида, верная, как волчица вожаку стаи, сперва не могла узнать тела мужа, ибо морок речных духов, скрыв страшные увечья, изменил его облик. Хоть супруга его чувствовала, что муж мертв, но не могла поверить, что это он, и просила духов снять морок. Увидев же, что стало с ее супругом, она страшно закричала, ибо его можно было узнать лишь по фамильному перстню. Мало что в нем напоминало прижизненный облик. Но, когда графиня убедилась, что ее мужа не вернуть, она собрала своих сыновей и простилась с ними, дав им указания. А затем легла, не принимая пищи и воды, и вскоре скончалась, и ее похоронили в кургане среди стоячих камней вместе с мужем, не возводя погребального костра, ибо в жилах Карломана текла и арвернская кровь.       После смерти Карломана власть в Арвернии начала слабеть. Король и его советники не были столь мудры, и не смогли сохранить всего, что он им оставил. Смуты и войны поглотили почти все, созданное Почти Королем. Но имя его живет сквозь века! Аой! - этим ритуальным возгласом миннезингеров Арман закончил свою песнь.       Все слушали его, затаив дыхание, и видели перед собой все, что разворачивалось в песне. Чарующие картины - то прекрасные, то настолько жуткие, что страшно увидеть во сне, - проходили перед глазами. Что это - магия, живущая в арфе певца, в его прекрасном голосе? Или им всем сегодня было дано увидеть тайное? Женщины - княгиня Всемила и княгиня Рингалле, слушали с придыханием, и тихонько вторили заключительному возгласу певца. Мальчики крутились за столом, не находя себе места. Им вспомнилась вчерашняя история про Мечеслава и Либуше. Эта же была еще красивее, пронзительнее и трагичнее.       Князь Мадвижас, отец Лютобора, оглядел свои руки и одежды, ища какую-нибудь драгоценность, чтобы подарить миннезингеру. А князь Азуолас, дослушав до смерти Карломана, с досадой хлопнул себя по колену: ему было жаль погибшего героя Арвернии.       Между тем, князь Радвилас передал певцу золотую цепь, украшенную янтарем. - Благодарю тебя, почтенный Арман, за историю, что ты поведал, и за урок для моих наследников! Прими подарок на память о наших землях. - Я польщен твоим даром, что сияет, как солнце, великий государь! - проговорил певец, рассматривая цепь. - Вернувшись домой, я поведаю, что земля литтов - ныне великое королевство, и что его жителям ведомы придворные обычаи и история народов. - Без знания прошлого нельзя понять настоящее и будущее. А среди тех вопросов, что встают перед нами, наверняка найдутся те, на которые другие страны в свое время уже ответили, - проговорил князь Радвилас, не упуская случай дать еще один урок своим сыновьям и другим родичам. Про себя же он думал в тот момент: "Былая слава Арвернии, Аллемании и других королевств запада давно миновала. Даже второй Карломан не смог восстановить империю Карломана Великого. Прошлое бывает величественно, а настоящее - прекрасно. Но величайшее, к чему следует стремиться - это будушее, и оно - за Литтским княжеством, за родом Лиитаса! Мы развиваемся, тогда как другие слабеют. Наше время только наступает!"       Лютобор не мог сомневаться, что великий князь думает об этом, наблюдая за ним. Ведь он уже имел представление, к чему больше всего стремится его дядя, и как он горд своим народом, преодолевшим вековую тьму забвения. Но что-то в глубине души мешало Лютобору согласиться с ним вполне, хотя он видел, что и отец с дядей Азуоласом, и двоюродные братья верят в величие литтского народа. Вздумай он возразить - его не только накажут, но и не поверят ни единому слову. Конечно, сам по себе он не вправе был спорить с опытными мужами. Но нечто большее подсказывало яргородскому княжичу, что из истории Карломана Кенабумского следовало бы извлечь урок всем, не исключая самого Радвиласа. Ведь после гибели правителя Арвернии не нашлось ему равного преемника, и его начинания пошли прахом! Так бывало у многих великих правителей, Лютобор об этом знал. Ему не хотелось, чтобы так стало у его родичей по отцу. Но скажи он об этом кому-нибудь сейчас, ему, опять-таки, не поверили бы. И, значит, следовало молчать, как умели все потомки русалки, пока не придет время, когда уместно станет говорить. Если, конечно, оно когда-нибудь придет.       Радвилас же, не подозревая о мыслях племянника, обратился к трем мальчикам, в двух из которых видел своих наследников: - А сейчас ступайте к себе! Если вы хотите узнать побольше о Карломане Кенабумском, "Почти короле" Арвернии, вас ждет в покоях книга о его подвигах. - Правда? - Саулис, как старший, почтительно поклонился отцу. И они втроем убежали, как резвые оленята, не слушая больше бесед взрослых.       По дороге Линас сказал старшему брату: - Как ты здорово угадал, в чем подвох! Мне бы, пожалуй, не пришло в голову, что у них было два Карломана. А может, и больше? И они их перепутали!       Саулис, гордый своим достижением, взглянул на братьев - родного и двоюродного, - блестящим взором зеленых глаз. - Отец говорил, что в королевствах запада правителям дают одни и те же имена, и дедов, и внуков часто зовут одинаково. И у сварожских князей тоже. Зато в нашем роду каждое имя единично. Один был наш дед, великий князь Аджэимантас, единственные на свете - его сыновья, князья Радвилас и Азуолас. Когда родится ребенок, неизвестно, станет ли он достойным славы своих предков. Если станет - пусть прославит свое собственное имя. Если не покажет себя достойным, позор или безвестность ложится только на него. А в других странах - свои обычаи...       Беседуя так, мальчики дошли до своей спальни. И здесь, на столе, за которым они обычно занимались под руководством сведущих наставников, лежала большая книга, в черном с золотом переплете, на котором было эмалевое изображение черного волка в короне, с глазами из настоящих зеленых камней. - Коронованный бисклавре, - произнес Лютобор слова из песни, начиная читать вместе с братьями.       И они увлеклись жизнеописанием давно погибшего героя Арвернии, Карломана Кенабумского, похожим на самый увлекательный роман. В нем было рассказано в подробностях все, о чем Арман в своей песне лишь упоминал: как служил "Почти Король" родной семье и своим братьям и племянникам, королям Арвернии, сколько побед одержал на поле боя и в тишине кабинетов, как умел завоевывать сердца даже былых противников. Читали они с еще большим интересом и о приключениях Карломана, вызывавших неподдельный восторг у трех увлекающихся детей. То Линас, то Саулис невольно вскрикивали, увлеченные чтением. Сам же Лютобор читал, затаив дыхание, видя перед собой героев древней Арвернии: и самого Карломана - то как могучего рыцаря и учтивого придворного, то как огромного черного волка-оборотня с глазами как молодая листва; и его мудрую, преданную жену; и мать Карломана, великую королеву "детей богини Дану", и оборотней - витязей и чародеев; и неуравновешенного короля Арвернии; и деву-вейлу, что спасла Карломана от смертельного ранения, что угрожало остановить его путь еще задолго до настоящей гибели... Он видел все, как события еще более давних времен, в которых сам принимал участие.       "Когда на турнире погиб единокровный законнорожденный брат Карломана, что был королем Арвернии, многие люди ожидали, что он употребит свою власть, чтобы сам достичь престола. Иные опасались, а другие втайне надеялись, что Карломан Кенабумский не захочет уступать власть малолетним племянникам и сам воссядет на трон Карломана Великого. Но он всегда верно служил своим младшим родственникам, и сурово пресекал любые попытки напомнить о его возможных правах. Даже если короли не всегда были достойны своего престола, Карломан не стремился сместить их на этом основании, но делал все, чтобы помочь им укрепить их власть, и заботился о подрастающих юношах, в силу своих возможностей и тайных умений, лучше, чем мог бы любой из советников".       Лютобор сам не понял тогда, почему эти слова отозвались в его душе, как будто он узнавал их в чем-то, что некогда уже было, а может быть - только должно было стать. Но ему запомнился этот образ. Человек, у которого есть все, чтобы править, наделенный и властью, и магией, не обязан стремиться к верховной власти только потому, что может. Порой гораздо больше удовлетворения можно испытывать, помогая другим.       И он вспомнил, что вчера рассказывал великий князь о Мечеславе Моравском. Два героя древних легенд были по-настоящему велики, они восхищали и завораживали. Мечеслав показал юному наследнику Яргорода, что владеющий магией тоже может быть достойным правителем. Карломан же показал, что можно им и не становиться, и этот путь не менее достоин.       Что извлекли для себя из истории, что узнали сегодня, Саулис и Линас, пока что было неизвестно. Но судя по тому, как глядели, завороженно читая книгу, видно было, что и на них она произвела огромное впечатление. - Теперь мы стали старше и умнее на целую жизнь, - произнес Саулис уже под вечер, когда книга была прочитана, и в зал вошли слуги, чтобы растопить большущий камин.       Линас и Лютобор задумчиво кивали ему в ответ: первенец Радвиласа выразил и их чувства тоже.       Когда в кабине загудело пламя, и затрещали, сгорая, березовые дрова, Лютобор взглянул в огонь, как было ему привычно. И увидел среди пляшущих отблесков черного зеленоглазого волка, который вдруг улыбнулся ему совсем по-человечески, словно хотел сказать: "Сегодняшний урок вы усвоили, все трое. И он вам пригодится, каждому на свой лад, когда придет время".

***