fucsia

— Хёнджин, в этом здании точно есть душ. — Я там был. — Поэтому с тебя сыпется пыльца единорога? Менеджер жалостливо смотрит на черный салон машины, а после на уставшего Хвана, у которого глаза на ходу закрываются. И он мог бы порадоваться тому, что этот неугомонный наконец-то ляжет не под утро, но им ехать два часа. Успеет выспаться и снова будет зависать всю ночь. Остаётся надеяться, что хотя бы в общаге. — Ладно, садись уже. Хёнджин плюхается на сиденье, а вокруг него плюхается облачко розового цвета. Это мило и... Придется после ехать на автомойку.

***

— А что так тихо? В общежитии действительно очень тихо, когда он возвращается. И это странно, потому что все должны быть дома. Но на поверку, никого. Он может предположить, где тусуется трирача, а про остальных даже думать не хочет. Чёрт его знает, куда их понесло. — Господи, реально тихо... Улыбается этому странному для их общаги явлению, аккуратно стаскивая свои ботинки и куртку. Последнюю явно в стирку. И его самого бы туда же. Блять... Эта розовая пыльца разве что не в трусах, хотя он и тут не очень уверен. Ему бы раздеться прямо в душе, но по инерции всё равно сначала заворачивает в комнату. — Пиздец... — он не знает, как будут отстирывать его белый костюм, в котором он записывался сегодня, но его белой футболке явно пришёл конец. Он, конечно, в стирку её закинет, но надежды мало. Встряхивает волосами, и оттуда тоже вниз ссыпается часть краски. Глубокий вдох. Мало того, что она рассыпается, так на влажных участках ещё и размазалась. Пока пытался аккуратно убрать след с челюсти, размазал его ещё больше. — Да к чёрту, — психует, снимая футболку и расстегивая ремень, намереваясь остальным заняться в ванной. Даже если она после него будет вся цвета фуксии. Чихает, потому что пыльца попадет в нос, и подпрыгивает, когда от двери слышит тихое «будь здоров». — Хён... Напугал, — смотрит на Чана пару секунд, а после улыбается, разводя руки в стороны. — Я сегодня феечка Винкс. У Чана от неизменной привычки не спать до утра, взгляд фокусируется только где-то на сорок процентов. От необходимости фокусироваться на клавишах и кнопках мутит. Мутит в хорошем смысле, потому что сейчас взгляд медленно выделяет участок за участком, по которым стекает, пылит и мажет яркая, розовая порошковая краска. Это конечно не кнопки, но пальцы вздрагивают сами собой. — Я прервал трансформацию? — Чан оглядывается на заметные розовые следы по всему периметру. Он, конечно, заметил эти прекрасные отпечатки по всей территории. Собственно по ним и пришёл. — Я не помню, кто тут дежурит сегодня, но... Он хитро улыбается и делает пару шагов, будто не был ни секунды сонным. Подходит вплотную к Хвану и без предупреждения взваливает себе на плечо. Чан звонко ударяет ладонью по чужой заднице: — Нам стоит как можно скорее избавиться от улик. Да и ванную занять до того, как всё оживёт и начнет мельтешить. В конечном итоге между комнат курсировать бесшумно они научились, а вот с ванной совсем напряженная ситуация. Бан Чан прекрасно чувствует, как краска пачкает его открытые руки и ладони, которыми он удобно сжимает бедра Хёнджина. И тот факт, что Хван смотрится в этой краске даже более притягательно, чем без одежды, на бессонницу Чан смахивать не хочет. Он опускает Джина на кафельный пол, хлопнув дверью так, будто она лишняя в этом доме. Только в полной изоляции, выкрутив рандомно один из вентилей, Чан наконец-то прижимает к себе «феечку» и целует. Его руки полностью (каким-то чудом) в розовом пигменте. Он ведет ладонями по позвонкам Хёнджина, собирая на пальцы небольшие сгустки, которые, видимо, попали туда через шиворот. Розовые дорожки ползут по позвонкам, вдоль всей спины. Чан улыбается, резко сжимает пальцы, ногтями по нижним позвонкам сдирает краску, как кожу; мажет носом по носу Хвана, собирая легкий остаток «пыльцы». — Ты очень хреново заметаешь улики, — мягко улыбается Хёнджин, и также мягко щебечет что-то Чану, делая вид, что ничего необычного они сейчас не делают. Весь кафель в ванной они уже заляпали, а Бан Чан за пару минут умудрился испачкать его в этой краске больше, чем Хван выпачкался сам. Ещё и себя за компанию «раскрасил». — Ты помогаешь или наоборот? — его руки на плечах Чана, пока тот крепко сжимает талию и будто пытается впиться под кожу. Становится жарко. Хёнджин пытается продержаться хотя бы ещё минут семь. Хотя бы не оказаться в душевой прямо в остатках одежды. — А где все, кстати? — спрашивает, пряча улыбку на попытки Чана расстегнуть джинсы. Сам Хёнджин ведь никак не помогает, играясь с короткими волосами хёна на затылке и не делая даже шага назад для маневра. Чан, правда, лишь отмахивается, что хрен его знает где и пусть там и остаются. Видимо, добесили. Хёнджин не может на него насмотреться. Ведёт кончиком носа по щеке к уху на пару секунд лишая лидера ориентации от этого движения. Ластится, как котёнок, размазывая окончательно краску, которую ещё был шанс просто смахнуть. Теперь нет. Теперь она точно везде, и это полный бардак. — Я очень надеюсь, что хорошо постарался сегодня и тебе понравится результат, — он очень трепетно относится к работе. Особенно в те моменты, когда на его плечи падает ответственность представлять всю группу. Но ещё больше он хочет, чтобы Чану тоже понравилось. Не только как его лидеру. Возможно, как просто «его». Хван мажет губами по идеальному срезу челюсти и выпрямляется обратно. Тянет майку Чана вверх, стаскивая и отбрасывая куда-то в сторону. Немного подвисает на явно очерченных мышцах. У него взгляд меняется в секунду. Времени не так уж много, но ванная закрыта, а ладонь Хёнджина плавно скользит по прессу лидера вниз. Перебирает пальцами и совсем слегка задевает резинку нижнего белья, оставляя розовый след. Бан Чан может и сонный, но не уставший. Абсолютно нет. Хотя даже если бы и был, то все равно бы затащил Джина куда-то в самый дальний угол, комнату, кабинет. Учитывая весь груз ответственности, который он тащит, замыкаться иногда на этом человеке — жизненная необходимость. Это всего один человек, значащий абсолютно всё. Бан Чан разбирается с одеждой ещё более неловко, потому что прикосновения Хёнджина одновременно подстёгивают и успокаивают его. — Я знаю, что ты справился прекрасно, — только на эту секунду он становится абсолютно серьёзным. Смотрит в глаза спокойно и уверенно, потому что знает, что это значит для Хвана. Да и для него в какой-то степени. Он не протестовал против полного бездействия Хвана, потому что тонкие пальцы скользят по животу — хочется немного завыть. Или очень много завыть. Выть и смеяться от безнадёжности. Потому что если остальные его ответственность, то Джин просто «его». Со всеми вытекающими последствиями. Грациозно путаясь в ткани, он опускается на колени в тесном помещении. Сам дотягивает штанины и дает перешагнуть Хёнджину через них. Рыцарское поведение кончается ровно в момент, когда он влажно касается губами чужого колена, приподнимается к бедру, прихватывает там кожу губами, пропускает к зубам и слабо сжимает. — Ну, что ты... — «делаешь», хочется спросить ему, но ответ настолько же очевиден, насколько бы глуп был сам вопрос. Хван прогибается в пояснице, царапает пальцами по спине Чана и тихонько хнычет, потому что шуметь нельзя. Как и целовать оставляя следы. Чёрт... Единственное место, где можно оставить след. И Чан этим пользуется. Эти небольшие засосы на внутренней стороне его бёдер, как очень большой их секрет. И это единственное место, где их не заметят. Хёнджин даже подумать боится, что будет если заметят. И нет, не за сам этот факт боится, а... Если кто-то будет рассматривать его там так близко, то от джупа камня на камне не останется, когда Чан узнает. Это вызывает улыбку, которая сменяется прикушенной губой. На лице лидера осталась краска, он размазывает её по бедрам Хвана, как довольный кот. Зализывает языком, кусает снова. Поднимается выше, улыбаясь довольно — будто сорвал джекпот. Осторожно касается губами впалого живота, раскрашенного в розовый узор. Он возненавидит этот цвет. Он везде. Кажется, даже на языке, которым Чан недолго кружит по животу и тазовым косточкам, пока не решается встать на ноги, чтобы избежать лишнего соблазна. Чем больше Чан возбуждается, тем меньше и контролирует себя. Ему остается совсем капелька разума. Которая просит подхватить под колени, закинуть на себя, подсадить. — Стоит завести себе парочку упаковок этой гадости. — Даже не думай, — Хван слегка бьёт по плечу, как бы давая понять, что ни за что в жизни, если ему за это не платят по работе. Нет, спасибо. Даже в таком ебланском освещении кожа Хёнджина отливает словно бархатная, краска лежит на ней будто самая легкая пыль. А сам Хёнджин выглядит так, будто не существует вовсе. Он мажет по коже, где может достать, сжимая широкие ладони на чужих ягодицах. Добирается до шеи, аккуратно давит языком, борясь с собой, чтобы не закусить. Может это и красиво, а судя по голодному взгляду Чана это действительно так, но он в этой «гадости» пару часов снимался. Ему хватило с головой. В прямом и переносном смысле. Он тянет каждую минуту, прижимая Хвана лопатками к кафелю. Размазывает губами и языком краску у челюсти, по шее, по плечам, заставляет выгнуться, ловко перехватывая под талию и рисует по груди. Бесконечно цепляется взглядом, как она мягко окрашивает нежную кожу, пока не становится трудно дышать от нарастающего до боли возбуждения и жара. — Долго дразниться будешь? — он не то чтобы против, но место они выбрали не для долгой прелюдии. Хотя... Плевать. Судя по следам, что он оставил в коридоре все и так поймут, что он пытается отмыться. Да, пытается. — Ты сам уже весь в этой краске... Времени правда мало, но сейчас, прижимаясь к теплому животу своим, чувствуя скрещенные ноги на своей пояснице, Чан готов выбросить в окно любого, кто решит постучать в чёртову дверь. Хёнджин сверкает глазами в сторону Чана, забираясь ладонью в волосы и давит на голову лидера сильнее, прижимая к своей шее. Глухой стон срывается сам по себе, потому что он вообще-то не железный. — Долго, — уверенно отрезает Чан, сжимая ладони сильнее. Его губы уже горят, на кончике языка горчит краска и ярко выделяется соль с кожи Хёнджина. Он правда замалчивает, что скучал. Что этот импульс сильной тоски прострелил его в один миг, как он только увидел Хвана. — Хочешь, чтобы я поспешил? Она забивается в линии мышц, собирается каплями в выемке ключиц, размазываясь хаотичными кляксами по торсу Чана. Хван на секунду прикрывает глаза, чтобы успокоиться. Толкается бёдрами вперёд, выказывая то ли своё неуёмное желание, то ли нетерпение, то ли он просто соскучился. Он ведёт руками по плечам, шее, слегка сжимая её в обруче ладоней. Ему хочется касаться Чана везде, в любой момент, когда захочет, но получается только изголодаться до таких вот моментов. Смотрит в глаза напротив, слегка затуманенным взглядом и «расписывает» розовые полосы по коже пальцем, не задумываясь об этом движении. Он прекрасно знает, что Чан в состоянии удерживать его в таком положении неприлично долго, но всё же опускает ноги вниз, всё ещё цепляясь за плечи, потому что пространство слегка плывет. Это... Забавно. С губ срывается смешок, а после он будто под дурманом наваливается на Чана, почти вслепую находя его губы своими. Кажется, чувствует химический привкус, но ему абсолютно плевать на это сейчас. Пальцы сами собой мягко соскальзывают по мягкой коже. Он подводит к себе Джина ближе, осторожно цепляет и разворачивает. Горячая ладонь давит на плечи, заставляя прогнуться. Чан готов дать клятву на крови, он готов сложить свои кости в алтарь — Хван Хёнджин самая сильная его необходимость. Хорош как со спины, так и в отражении зеркала перед ними. Бан Чан уверенно ведёт огрубевшими подушечками пальцев по спине, вдоль позвоночника. Его пальцы смазывают узоры, давят на мышцы, опускаясь ниже. Ладони опускаются на ягодицы, уже совсем иначе. Он не знает — его руки горят от жара или это кожа Хёнджина. Пять секунд взгляд в зеркало: нависает по линии сгиба поясницы, ведёт языком за ухом, улыбаясь. Смотрит в отражение на Хёнджина, как под гипнозом тёмными взглядом. Мажет языком, вбирает мочку уха, слабо кусает, пока руки заняты делом. Он хотел бы думать, что делает всё уже привычно и знает наизусть, как готовить Хвана. Но это ложь, откровенная. Тело Хёнджина каждый раз по-разному реагирует на его пальцы, губы, язык, член. — Хёнджин, — Чан давит сильнее, заставляя выгнуться ещё больше. Его пальцы мягко, но требовательно скользят внутрь, вторая рука аккуратно скользит по чужому члену. Руки горят, грудь ломает от дыхания. Знакомый запах кожи, секса, дурацких тюбиков, которые стоят открытыми на полках — сводит с ума. Возбуждение давит на мозг, заставляя быть более требовательным и грубым. Когда он поднимает взгляд снова, то в зеркале уже что-то совсем другое. Отражение дрожит, фокус плывет, влажные пальцы методично скользят внутрь и назад. Тело Хёнджина через его голос звучит, как самая яркая мелодия на свете. Ещё один взгляд, чтобы оценить состояние своё и его. Чан грубо сжимает бедра, фиксируя Хвана на месте, заставляя вцепиться пальцами в раковину и медленно входит. По спине стекает капля пота с розовой пыльцой, огибает позвоночник и исчезает между ягодиц. Бан Чан почти готов умереть. — Блять... Хёнджин вздёргивает головой, упираясь взглядом в собственное отражение в зеркале, поднять глаза чуть выше и картинка мажет жутко. Весь этот вид вызывает улыбку и заставляет интуитивно сжаться сильнее, пока руки Чана предупреждающе не начнут впиваться в кожу на боку. Голова падает вниз, а весь каскад волос с остатками лака и дурацкой краски закрывает лицо и обзор. Он видит перед собой разве что часть раковины, на которой хоть немного пытается сфокусироваться, пока Чан не входит до конца. Чёрт... Он в машине помирал, как хотел спать, а сейчас готов молить о двадцать пятом часе в сутках, потому что желание бьёт по позвонкам вверх и рассыпается искрами по всему телу. Он и так чувствительный донельзя, а после шоу, уставший... Он весь выкручен на максимум. От того и на каждое движение со стороны своего парня реагирует так же ярко, как и капли розовой краски, что падают с его кожи вниз, мешаясь с конденсатом и капельками пота. Они накрутят воды за всех восьмерых сейчас, потому что кран всё ещё выкручен, но этот пар по всей ванной комнате сейчас как нельзя кстати. Сжимает руки сильнее на очередном толчке и стонет, поворачивая голову и стреляя в сторону Чана взглядом. Лучше бы не смотрел. Фокус падает на эти чёртовы руки, которые напряжены и от вида которых Хёнджин готов кончить прямо сейчас. — Сильнее, — голос хрипит, несколько прядей прилипли к виску, а он искусал уже всю губу. Чёрт... Срывается пару тихих смешков, потому что у него начинают дрожать колени и держится он только о свою точку опоры и за счёт самого Чана. Пара становится больше, и когда сдерживаться сил уже никаких нет, а стонать в голос всё ещё опасно, то единственное, что он может проехаться рукой по зеркалу, оставляя пальцами размазанный след. Он уже готов сам приложиться к этому зеркалу будь такая возможность, потому что кожа горит, а ебут его с такой оттяжкой, что все слова, что он хочет сказать, срываются лишь в тяжёлое дыхание. — Я упаду сейчас... — колени действительно подкашиваются, а в адекватности своих движений он не уверен вовсе. А если Чан продолжит также впиваться руками в его талию, удерживая, то синяки останутся точно. И он блять совершенно не против такого расклада, но менеджерам этого не объяснишь. А ещё он жутко хочет его поцеловать. Примерно до той же дрожи, что идёт по рукам сейчас. Через толщу крови, сжимающую перепонки в ушах, Бан Чан слышит голос и повинуется ему. Как и при резком приступе агрессии или злости — он повинуется голосу Хёнджина. Это как якорь, за который он держится обеими руками. В прямом смысле сейчас. — Не упадешь, — сдавленно рычит Чан, сжимая ладони сильнее, пытаясь буквально оторвать себя от чужого тела. Из-за пара от горячей воды, краска с волос Джина начала медленно стекать по шее и плечу. Прежде всего Бан Чан резко дергаёт Хвана, заставляя выгнуться сильнее, проводит рукой от живота до шеи, мимолетно сжимает пальцами, тянет к себе и влажно целует в ухо, выдыхая непонятный низкий стон. Он делает шаг назад, разжимает ладони, давай повернуться к себе. Затем резко перехватывает, притягивает и обнимает, не давая «упасть». Вариантов, конечно, меньше, чем хотелось бы. И в отличии от себя он знает, что Хвана потом только выносить отсюда так же, как и принес. Чан жадно отвечает на поцелуй, подталкивая Джина к несчастной конструкции, где хранится вся химия и её подобие. Лечь на неё полностью, Хван, конечно, не сможет, но этого достаточно, чтобы иметь какую-то опору и дать Бан Чану свободно двигаться. Бедра в его ладонях кажутся тоньше, чем у реальных людей и в миллион раз теплее. Он удерживает Хёнджина на месте, закинув руки под бедра, чтобы иметь нужный угол. Под этим углом он вбивается снова так резко, что раздается не только шлепок влажной кожи, но и дребезжит сама тумба. На громкие звуки становится похуй настолько, что даже мысль заткнуть Хвана исчезает, как розовая краска в воде. Тонкие, горячие руки окольцовывают его плечи, заставляя прижиматься теснее торсом. Бедра двигаются в одном ритме, изменив который он просто помрет. Чан мажет губами по ключицам, выступающим на шее ярким венам, хватает одну между губ, сжимает ее, не касаясь зубами-языком. Пальцы сами впиваются в кожу, уподобляясь четкому и быстрому ритму. Становится трудно дышать и по внутренностям резком молотит дрожь такая, что впору задохнуться только от нее. Чан поднимает голову, смотрит в глаза Хёнджину и улыбается, кусая нижнюю губу, в его глазах скачает что-то темное. Тянется за поцелуем, попадает в подбородок, потому что тянет за бедра на себя, чтобы войти глубже и сам же сдавленно стонет. Хёнджин задыхается в собственном стоне, сильнее, до вмятин, вжимая пальцы в плечи Чана. Он чувствует каждый его сантиметр внутри и сейчас было очень глубоко. Чан будто пытается вплавиться в него полностью. Будто уже не сделал этого. Запрокидывает голову назад, сильнее обнимая Чана и прижимая к себе. Жарко до пятен перед глазами, он весь покрыт капельками пота, а смазка на члене вязко пачкает живот, но... Отпустить сейчас равно самоубийству. Даже не понимает, на что его положить умудрились, сколько времени прошло и как они это всё убирать будут. Точнее, Чан будет, потому что от него самого уже толку никакого. Хорошо, если уйдет на своих двоих, но и в этом не уверен. Чёртова эта улыбка, из-за которой они теперь здесь и оказались. Так улыбаться противозаконно. Когда Чан улыбается ему в такие моменты, это одновременно похоже на оскал, самую яркую вещь на свете и на то, от чего Хван теряет голову. Мажет кончиками пальцев по проступающим венам на руках, и кажется душу свою сейчас отдаст. Он завтра танцевать не сможет, но все умные попытки в его голове, попросить Чана быть нежнее разбиваются раньше, чем успевают сформироваться. Да к чёрту. Станцует. Ловит губы лидера своими, и ему стыдно от того, каким влажным и пошлым получается этот поцелуй. Одна рука соскальзывает вниз, и он обхватывает ей свой член, чуть ли не вскрикивая. Кончить готов на любое касание буквально. — Не могу... Больше... Хочу... Он, правда, кончает только дотронувшись пальцами до головки. Сжимается внутри и слышит рычание Чана, которому чисто физически двигаться в нём сейчас трудно, но он ничего сделать не может. Его бьёт импульсами по всему телу, пока сперма капля за каплей растекается по влажному впалому животу. И как только немного успокаивается, Чан двигается снова. Хван цепляется взглядом за след на щеке Бан Чана, смазывает розовые полосы и впивается поцелуем в губы, прикусывая и позволяя себе оставить несколько стонов на чужом языке. — Кончай в меня, — шепчет едва слышно, забираясь одной рукой в волосы Чана, пока второй цепляется за шею. Член Бан Чана внутри себя ощущается им настолько хорошо, что он буквально готов молить об этом. Ему до одури нравится, когда тот в нём. Распирает стенки, кружит вокруг колечка мышц и медленно скользит глубже. Ему до одури нравится, когда он "его" настолько. У Чана должно быть очень серьёзные проблемы с головой. Он уверяется в этом каждый раз, когда слышит сквозь своё сбитое дыхание голос Хёнджина. Никогда не признается, что в самые страшные-тяжёлые-агрессивные моменты голос Хвана вытаскивает. А ещё он ведётся на него неосознанно, но ведётся, чтобы тот не просил. Поэтому при всех Чан и держатся подальше. Его приоритеты могут сильно перекосить его образ. Он мягко сдерживает Джина на месте, сжимая пальцы на мышцах, пока чужое тело пульсирует судорогами. Трепетно целует, водит пальцами, заставляя (пытается) расслабиться. Ему правда это не нужно делать. Хёнджину не нужно ничего делать, чтобы быть «е г о». Болезненно необходимо и бесконечно любимо «е г о». Чан повинуется его словам, только после того, как тело почти обмокает и ослабевает. Ему нужно немного — несколько резких, тяжелых и глубоких толчков в одном сдержанном ритме, чтобы кончить. И возможно, припухшие, красные губы Джина на своих губах. Его распирает изнутри, будто бы ладони Хвана не на его коже, а глубоко под ней, наверчивают на пальцы его несчастные тонкие сосуды, нити вен, заставляют неметь мышцы. Как быть еще ближе к этой катастрофе он не знает, но пытается. На последних двух толчках, когда ритм уже не удержать, он все еще может держать Хёнджина. Ловко выкручивается, сдавливает ладонью поясницу Хвана, прижимает к себе, вбивается в последние миллиметры, которые до это щадил. Глубоко и болезненно быстро. Он успевает пожалеть, что оргазм наступил так резко ровно через несколько секунд. Сдавленно рычит и осторожно стягивает Хёнджина с несчастной, мать ее, конструкции. Его ладонь скользит между ягодиц. Он случайных прикосновений к члену простреливает судорогами и током. Но он скорее сдохнет, чем отойдет хоть на миллиметр. Пальцы изучено касаются пульсирующего кольца, сжимающихся по инерции мышц. Он прижимается, осторожно массирует, будто маленький ритуал, чтобы убедить себя, что все хорошо. Медленно заводит обе руки по бедрам выше, пока целует — подбородок, линию скулы, щеки, родинку под глазом, нос мельком и губы. До одурения и дрожи — губы. Руки ложатся с двух сторон на чужую поясницу, массируют по привычке, удерживая на месте. Его кажется даже после дурманящего оргазма волнует больше Хёнджин, чем все остальное. — Живой? Он улыбается устало, но очень довольно и прижимает к себе так сильно может, давая опору. — Надо бы все же принять душ... Не забыть. Хёнджин совсем незаметно кивает, медленно моргая затуманенным взглядом. Мягко улыбается, обнимая Чана и наваливаясь на него всем весом, как на окончательную точку опоры. У него мурашки бегут от каждого касания, а на некоторых моментах закусывает губу. Всё тело будто ватное, и жар от кожи Чана совсем его уносит. Смеётся тихо, сильнее скрещивая руки за шеей Бан Чана и слегка путано, тихо и хрипло начинает щебетать тому всякую чушь на ухо. Просто так. Отпускать он его не собирается, а если начнут снова целоваться... Хван никогда не был против второго раунда, и были бы они в постели, через пару минут согласен был бы повторить, но да... Душ. И завтра всё же надо как-то функционировать. Он ни черта не помнит, что у него там завтра, если честно. Идиотская краска уже совершенно его не беспокоит, особенно, когда Чану каким-то чудом удается их обоих все же поставить под душ. — Ты обещал меня искупать, — смотрит в глаза, хитро и со смешинкой. У Чана явное «когда это я тебе такое обещал», но выбора у него теперь не то чтобы особо. — Ну, ты же этот бардак устроил. Смеётся откровенно и прежде чем выслушать, какой он невыносимый засранец, целует своими припухшими губами, чуть ли снова не заводясь с полуоборота. К его же счастью, каким-то чудом, у Чана выдержка лучше в такие моменты. Он не отталкивает, но все движения становятся спокойнее. Хван чувствует, как по его спине растирается гель для душа, чёрт знает чей, но пахнет приятно. Вниз стекает ярко розовая вода, которая с каждой минутой становится бледнее. Ну, хоть отмывается эта фигня нормально. Не то чтобы он был занят этим процессом. Крутит короткие прядки на затылке Чана между пальцами, положив голову на плечо, ни о чем не думая. Ему просто хорошо. И тепло. Всё же приходится оторваться, чтобы смыть с себя всё и дать Бан Чану тоже привести себя в порядок. Он ему больше мешает, чем помогает, небрежно касаясь пальцами тела, куда только дотянется. Когда вода выключается, кажется, что становится слишком тихо. Он даже хмурится, пытаясь к этой тишине привыкнуть. В ванной розовый апокалипсис. И он всё же что-то свалил с полок. Смотрит на этот погром пару секунд, зачесывая влажные волосы назад. Чан говорит, что приберет всё здесь сам, если Хёнджин в состоянии дойти до комнаты самостоятельно. А если нет, то пусть ждёт. — Я дойду, — в любом случае, дошел бы, конечно. — Извини за это. Под этим он имеет в виду свой след единорога, который оставил по всей общаге. Замирает перед дверью, тихо открывая ту и выглядывая в коридор. К счастью, всё ещё никого. — Ты придёшь после? Он и уходить не хочет, но тело совсем ватное. Еле на ногах держится. И если раньше они жили все вместе, то с популярностью и заработком, их «жилищные условия» улучшались. Сначала жили по четверо, потом по двое, сейчас у каждого своя комната. А скоро и вовсе должны разъехаться по разным общагам. Оставляет смазанный поцелуй на щеке Чана, шепча, что будет ждать, и выходит в коридор, где температура воздуха промозгло бьёт по распаренному телу. Хочется уже действительно завалиться в постель и завернуться в одеяло. Улыбается, кусая губы, и выглядит чересчур довольным, для человека, который валится с ног. Кожа под фантомными отпечатками Чана горит.

***

Вновь обрётшего человеческий лик единорога Хвана Чан провожает полусонным, но ясным взглядом. Факт того, что Хёнджин ушёл в его футболке настигает лидера, когда тот уже вычистил всю ванную комнату. Приятно щемит в грудине. Размышляя над тем стоит ли правда идти к Джину или дать ему выспаться нормально, Чан мимоходом убирает краску с пола, собирает одежду Хвана и закидывает все с тряпками в корзину. Стоит сразу озаботиться о новом комплекте одежды. Через полчаса, которые будто растянулись на всю ночь, он наконец-то избавляется от пыльцы фей. Страшно хочется не спать, но завалиться в постель и долго втыкать в телефон или потолок. Но зудящее желание в очередной раз вторгнуться в личное пространство Хвана и прикоснуться к нему как всегда сильнее. Если в лицо не светит софит, не идёт запись, нет стафа — Чан всегда чуть отстранённый и тихий. Но не с Хёнджином. Стараясь не задавать себе вопроса о том, где остальные, он сначала запирает свою комнату, а потом идёт к Хёнджину, схватив со стола бутылку с простой водой. В горле будто все свело от духоты и напряженного рычания. Под кожей и на рёбрах все ещё сильно зудит. Когда он заходит в комнату, в нос резко бьёт запах его парфюма и его геля для душа. Только Джин мог после душа залезть в его несвежую футболку. — Горе, — тихо заключает Чан и осторожно опускается на край постели. Хёнджин лежит к нему спиной, чуть двигаясь. Дышит ровно. Все своё одеяло он скомкал и обнял всеми конечностями. Улыбаясь, как влюблённый полудурок, Чан плотно обнимает Хвана со спины и целует в плечо. Честно говорят даже дышать боится громко. Хёнджина он всегда старается разбудить очень осторожно: никаких лишних движений или криков. Его ладонь аккуратно скользит по чужой руке, стекает на бок, проползает до линии подола футболки; пальцы аккуратно соскакивают под ткань, мягко оглаживают выступающие тазовые, дальше на живот. Подушечки пальцев бьёт током, когда он ловит мимолётное движение от вдоха. Бан Чан чуть давит, обводит смело вокруг пупка, поднимается выше, улыбаясь. Хван начинает дышать чуть иначе. Если бы из человека можно было сложить нотный ритм, то Бан Чан уверен, что Хёнджин бы стал его любимой песней. — Ты спишь, — медленно тянет он буквы, — или ты просто игнорируешь меня? Тёплые губы касаются плеча, переходят к шее сзади. Темные волосы приятно щекочут нос и лоб. Он понял, что разбудил Хвана ещё на том вдохе, который оборвался от прикосновения к животу. Хёнджин полусонно улыбается, довольно растягивая уголки губ и сильнее прижимается к Бан Чану спиной. Глаза открывать, честно, лень. — Наслаждаюсь, — он и не спал толком. Слегка задремал. И, конечно, присутствие Чана ощутил сразу. Даже если бы спал, понял бы, что тот пришел. У него в комнате слегка пахнет красками от картины, что досыхает, открытыми свечами и свежим кондиционером от белья. Он слышит, как в конце коридора вдоль их комнат хлопает дверь, а затем кучу разных голосов. Явились. — А дверь... — закрыл. Хорошо. Тогда ему вообще плевать. Как и совершенно не волнует то, что в постель он завалился в одной футболке. Кстати, видимо, не своей. Он это понимает сейчас по парфюму, хотя он и так пропах Чаном насквозь. И это вообще не его любимые ноты. Хёнджин любит что-то цитрусовое, розы и лёгкое. От парфюма Чана может закружиться голова, если переборщить. И всё же он под шумок (думает так) таскает футболки и толстовки. Особо светиться в них не хочет, ведь фанаты вездесущи, но как пижаму использует с удовольствием. Мемберам фиолетово, в чьих он вещах. У них тут и так круговорот всего. Сгибает одну ногу в колене, подтягивая к животу и почти полностью на него ложится, переводя руку Чана себе на спину. Копошится немного, подгребая подушку и довольно утыкаясь в неё щекой. — Сколько время? — всего десять вечера. Он спать не хочет, но его разморило, и ближайшие часа два он точно не собирается никуда вставать. Смеётся, когда Чан проходится кончиками пальцев почти у бока, и дёргает бедрами, елозя по постели. Кожа на руках Чана слегка грубая, оттого все касания чувствуются сильнее. Или он просто так на него реагирует априори. Чуть ли не мурчит, подставляясь под эти руки, даже не скрывая, как довольно жмурится и подгребает ещё ближе, что Чану чуть ли не нависнуть на нем приходится, ложась. — Почему такой горячий? Хван уже после душа успел остыть, особенно учитывая отсутствие как таковой одежды, а вот от кожи Бан Чана идёт такой жар, что хочется ещё и раскрыться окончательно, выбросив одеяло. Кожа у Хёнджина вибрирует мурашками под пальцами, а Чан очень голодный. Он ведёт по спине медленно, сжимает на мышцах, давит на позвонках, разминает, сжимает, успокаивает. Руки сами выбирают нужное давление и темп. Он улыбается, изредка касается губами взлохмаченной макушки. — Ты мою футболку не отдашь, да? Пальцы медленно движутся к пояснице, Чан сводит вместе большие пальцы и давит на поясницу, соскальзывает чуть ниже. Он нависает, облокотившись на колено, которые устроил в небольшом местечке между ног Хвана. Почти весь его вес давит на Джина, но конечно, к этому он уже привык. В нужный момент Бан Чан сильнее опирается на колено и делает расстояние между ними противно больше. Его руки плавно и легко сползают на ягодицы Хвана, пальцы невесомо касаются тёплой кожи. Он сжимает их, впиваясь чуть короткими ногтями и добродушно смеётся, когда его пытаются лягнуть ногой. — Мне прекратить? — невинно интересуется Чан, снова поднимаясь обратно к пояснице. Его руки продолжают своё движение выше, но это быстро надоедает. Он задирает несчастный кусок ткани до самых лопаток, упирается руками в обе стороны от тела Джина, опускается. Горячие губы касаются позвоночника. Один за другим язык соединяет влажным узором между собой позвонки. Становится чуть гуще воздух в лёгких. Он настигает небольшую ямку над ягодицами, долго и вдумчиво выцеловывает, прихватывает губами и снова приподнимается. Тёплый свет лампы мягко красит кожу Хёнджина, его тонкие руки, обнимающие подушку и глянцевые следы от губ Чана на спине — заставляют задохнуться и начать сомневаться в том правда ли вообще происходящее. Так каждый раз. Может он совсем ёбнулся. Может этого парня даже не существует. Минуя ягодицы, Бан Чан опускается сразу к бёдрам. Находит свой же след, долго целует кожу вокруг него, слабо кусает, добавляя красок. Кладёт руку на другую ногу, нежно массирует место за коленом. Он бархатный весь, но по-прежнему настоящий. Чан скользит по внутренней стороне бедра Хёнджина, сжимает губами кожу, тянет зубами. Он весь теперь звенит не от простой похоти, а от желания обласкать каждый миллиметр чужого тела, не обращая внимания на все остальное за порогом этой комнаты. Хван мнёт в губах уголок наволочки, прикусывая ткань и стараясь быть тихим. Настолько, насколько это возможно в этой ситуации. Чёрт. Обнимает подушку сильнее, чуть подтягиваясь на постели, роняя уже что-то больше похожее на скулеж. — Чан... Дёргается, когда тот снова проходится по укусу, потому что всё тело прошибает током, а он чувствует буквально каждое движение языка и губ на своей коже. Хёнджину кажется, что у него сейчас рассудок поедет. Чан не торопится теперь явно. И душу из него вынет нежно и также трепетно. — Боже... Не... Не трогай там — не работает. Потому что тело Хёнджина реагирует быстрее, и ему всё нравится. Слишком. В комнате горит приглушённый свет, а простыни с одеялом смяты. Хёнджин цепляется взглядом за изломы на ткани, неосознанно подаваясь бедрами назад. Он хочет эти руки везде. И когда он говорил, что заведется во второй раз также с полуоборота, он не шутил. Чан выкручивает его настройки на максимум. Хёнджин приподнимает голову и глухо роняет обратно на подушку, в конец позволяя своим волосам закрыть его поплывший взгляд и искусанные от желания губы. Мнет простынь под собой, комкая в пальцах и цепляясь за несчастный кусок ткани, как за последнюю надежду на то, что он это выдержит. В какой-то момент его выносит так, что Чану приходится буквально вжать его в постель, чтобы не дергался. — Да я не могу больше... — член трется о постель и мажет смазкой по его плоскому животу, и это сводит его с ума. — Сделай уже что-нибудь. Не то чтобы Чан только этими касаниями уже не довел его до мельтешащих искр перед глазами. Хёнджин теряется в этой неге, в этом "не своём" аромате. И футболку, конечно же, не отдаст. Она пахнет Чаном. Как и он сам. И это выстёгивает ещё хлеще. Приподнимается немного тазом, сильнее вжимаясь грудью в постель, но через пару секунд снова проскальзывает обратно. Кажется, он уже дрожит в каком-то предоргазменном удовольствии. Чан медленно прокладывает дорожку поцелуев выше, и его рука плавно съезжает по спине Хёнджина вверх, огибает, сжимая плечо, и падает рядом с лицом. Всё, что ловит в фокусе Хёнджин, тянущееся переплетение вен-канатов, по которым бежит ядерная энергия, не иначе. Одна из вен бьётся на косточке запястья и буквально сводит Хёнджина с ума. Скатывается щекой чуть ниже и радуется, что Чан переставляет руку ближе. Он явно хотел сделать так, чтобы голова Хёнджина совсем не ушла вбок, а вот у самого Хвана мотивы совершенно иные. Прикусывает запястье Чана, слегка оттягивая кожу у этой вены, давит языком. Сначала сильно, срываясь в собственном стоне, потом мягче. Целует, ведёт кончиком носа по ребру ладони, приобнимая костяшки на пальцах губами. Он чувствует, как БанЧан сильнее напрягает руки и ловит с этого совершенно «нездоровую» реакцию. Хочется уже скулить в голос. — Можешь, — спокойно и тихо сообщает в ответ Бан Чан, скользя взглядом по тёплой коже. Это утверждение полно многих других таких же стопроцентных убеждений вроде «Сможешь для меня, если попрошу», «Сможешь, чтобы получить больше. Потому что я дам тебе в замен так много, что ты не пожалеешь». Пульсирующие от жара прикосновений пальцы рефлекторно дёргаются. Он застывает над Хёнджином, рассматривая его губы на своих пальцах, как будто собирает взглядом треснувшую фреску на стенах, с самым божественным рисунком. Из головы выметает все сомнения и претензии на сон. Он опирается на вторую руку за спиной Джина, чтобы пальцами этой мягкой коснуться его пухлых губ, провести по точному контуру, надавить большим пальцем на середину. Обхватывает тонкий подбородок свободными пальцами, раскрывает чужой рот указательным и средним, толкается в него, прижимает язык к низу, крепко сжимает. Чан прижимается всем телом к телу Хёнджина, удерживая его голову в нужной позиции пальцами во рту. Он льнёт губами к уху Хвана, выдыхает долгий и глухой стон, когда, не рассчитав, слишком давит пахом на его зад. Возбуждение бьёт через сознание, мажет по мышцам спины, заставляя напрячься. — Ты ведь не кончишь в этот раз раньше меня, да? Его голос успокаивает, но вместе с тем в нем не слышится вопроса. Он просто не даёт никаких вариантов, принимая это тело в свой плен. Язык плавно очерчивает узор чужого уха, пока пальцы медленно выскальзывают из рта. Плотная и вязкая дорожка из слюны тянется за ними по подбородку Хвана, по его шее. Он давит бёдрами, вжимая Хёнджина в матрац: — Малыш, — хрипло зовёт Чан, соскальзывая рукой по груди Джина. В любой другой ситуации приторные слова заставили бы скривиться, но сейчас это слово горчит на языке и кусает за кончик от того, как его произнесли, — ты ведь немного потерпишь для меня. В этой ебаной игре абсолютно нигде нет шанса сказать «нет». Его руки везде, губы касаются спины уже иначе. Когда ладони оказываются на бёдрах, Чан резко тянет, заставляя выгнуться. Этот перепад от поясницы до лопаток похож на крутой вираж на американских гонках. Не то, что бы Бан Чана не скручивало и рвало от возбуждения. Напряжённый член давно упирается в ткань белья, и заставляет немного звереть. Он обволакивает собой, как чёртов вакуум. Душит изнутри. Слишком сосредоточенный, чтобы тупить – быстро находит баночку со смазкой, быстро расправляется с крышкой. Неаккуратно собирает пальцами. Он кладёт ладонь на бедро Хвана, снова вздёргивает. — Давай сюда, — чистой рукой, он поочерёдно берет каждую руку Хвана, кладёт на его же ягодицы и тихо, но убедительно добавляет, — разведи. Чан мягко разминает смазку в пальцах, наблюдая за предстающей картиной. И как не кончить при первом же толчке, он не понимает. Но даже с огромных роем мыслей, он сначала проверяет: давит мягко пальцами на сжатые мышцы, нежно ведёт по кругу, давит слегка пальцами, очень внимательно наблюдая за тем, как реагирует Хван. Получив в ответ тонкий и тихий стон, Чан резко вставляет сразу два пальца. Мышцы после секса в душе все ещё достаточно разработаны, чтобы принять их с небольшим сопротивлением. Одной рукой крепко удерживая на месте, второй он быстро двигает, растягивая под себя. Чан буквально трахает Хёнджина пальцами, внимательно наблюдая за тем, как тот оставляет на своей же коже полумесяцы от ногтей. — Блять. Резко выдёргивает руку, прижимается плотнее пахом, спуская немного белье со штанами. Лишь освобождая ноющий член. Бан Чан осторожно нависает, член касается ягодиц Джина, пачкая кожу естественной смазкой. Его руки ползут по бокам, задирают футболку, пока не оголяют чуть выше груди. Он снова прижимается к чужом уху, ласкает его дыхание, заталкивая в рот Хёнджину ткань: — Я очень люблю, когда ты стонешь, как самая прекрасная блядь, но боюсь другие не оценят мой вкус. Он не медлит и не осторожничает, когда входит, растягивая мышцы ещё больше. Они плотно обхватывают член, заставляя задохнуться. В груди давит от того, как тесно и жарко внутри несмотря на то, что это второй раз за вечер. Он бьёт бёдрами резко, толчок за толчком. Глубоко и резко, будто пытается выбить душу. Пальцы Хёнджина царапают кожу, стоны глушит чёртова футболка. Прилагает усилие, чтобы оторвать руки Хёнджина от его зада, держит их за его спиной, пока трахает, будто живут последние три минуты. Отпускает одну, вторую заводит под живот. Прижимает своей сильно, заставляя почувствовать толчки внутри, где-то очень глубоко. От футболки дурманяще пахнет Чаном. Его парфюмом, его гелем для душа... Хван сжимает зубы на ткани, чувствуя себя препарированной бабочкой в руках коллекционера. Мычит на особо резком толчке, чуть ли не падая на постель полностью, но Чан удерживает на месте, не жалея ни себя, ни его. Слишком глубоко... У Хёнджина мозги окончательно плавятся и совсем темнеет в глазах, когда он ладонью чувствует движение внутри себя. Хочется в первую секунду руку отдернуть, но возможности такой нет. А на четвёртом таком толчке, он сам прижимает ладонь сильнее, тяжело дыша. После душа мышцы всё ещё мягкие и податливые, но он всё равно чувствует каждый сантиметр движения. Сквозь какую-то толщу воды в голове слышит рычащее «нельзя», понимая, что чуть не кончил. Чан замедляется, не давая ему буквально секунды до развязки. Ноги дрожат, а смазки становится больше, что вязкая тягучая капля стекает вниз на простынь. На то подобие простыни, что сейчас под Хёнджином. Подсаживает бедрами, но нет... Никаких резких толчков, чтобы он кончил. Он то ли стонет, то ли уже некрасиво матерится, ударяя ладонью по постели. Чан накрывает его руку своей. От переплетения вен перед глазами хочется уже выть. Хёнджин поворачивает голову, смотрит зло, слегка влажным взглядом. Его волосы разметались в разные стороны, несколько прядок у лица намокли и прилипли к коже. С виска Чана вниз по щеке стекает капля пота. Хочется её смахнуть, но он лишь закусывает губу, закатывая глаза, когда член в нём снова медленно проскальзывает. Это невыносимо просто... — Хочу... По-другому... Ему говорить сложно, все слова шёпотом, хрипом. Губы алые от укусов, и он ими впивается в губы Чана, когда они меняют позу. Обнимает за шею, опутывает руками, целует остервенело, оставляет «вмятины» на широких плечах, когда Чан входит в него, насаживая. Глупо было рассчитывать, что даже из этой позы, Хёнджин сможет хоть что-то контролировать. Он сам начинает двигаться, извиваясь на бедрах, пока Чан входит до упора, а характерные звуки хлопков разносятся по комнате. Эти руки везде, кажется. Хёнджин чувствует касание грубых пальцев на своих коленях, бедрах, ягодицах, рёбрах. Под ними, кажется, тоже. — Сильнее... Пожалуйста. В ответ лишь самодовольная усмешка и снова извращённо-медленный темп. Издевается просто. Стреляет в Чана взглядом, но тот лишь смотрит в ответ, берет его аккуратно за подбородок и направляет голову вниз. Так ещё глубже и ещё заметнее. Хёнджин буквально видит теперь, как головка члена упирается извнутри. — Нет! Не... — стонет в голос, когда Чан касается этого места, надавливая. А после резко затыкает его рукой. Футболка валяется уже чёрт знает где. Наваливается, кусая за ладонь, чтобы убрал, вжимается всем своим телом, дрожа. Он может кончить для него несколько раз подряд, но сейчас ему запрещен даже раз. И Хёнджин просто не в состоянии его ослушаться. Хван может выпендриваться перед камерами, как только хочет, доводить на репетициях, вне работы, но в постели он ещё ни разу Бан Чана не ослушался. Разве что пару раз специально. Забирается ладонью в короткие волосы, мажет губами по виску, сползая к хрящику уха, прикусывая и зализывая. У него температура тела, кажется, до запредельной нормы добралась, потому что начинает шептать различные непристойности, в красках описывая, что сейчас чувствует. Шёпотом, хрипло, до мурашек по шее, на которой держит ладонь, что слегка сжимает. Голос Хёнджина действует как лёгкое движение по спусковому крючку. Низ живота скручивает спазмом, дрожью, вибрирует по мышцам. Горячие губы мажут по уху, сжимают кожу — Бан Чан бы променял все лишь бы зациклить этот миг. Длинные пальцы на молочной коже — он так глубоко: — В тебе так жарко, — улыбается Чан, обвивая канатом рук талию Хёнджина. Он почти не двигается, только грубыми подушечками пальцев по нежной коже, обводит кругами, пока у самого все закипает внутри. Укус дёргает на коже, раззадоривает. Он тихо смеётся, целуя аккуратные плечи, тонкую шею с мягкими ветвями вен. Ему, по правде говоря, больше всего нравится, что он — единственное, чего хочет сейчас Хёнджин. Он разряжает, успокаивает, заставляет расслабиться. Рука свободно перемещается выше, пальцы неловко, но точно кольцуют шею Хвана с этой стороны. Одно абсолютно резкое — чтобы поплыло в глазах, развалило воздухом лёгкие — но легкое движение. Хёнждин снова под ним. Прижат и распластан. Он давит тазом, двигаясь мучительно медленно, плавно, нежно, чтобы не кончить самому раньше. Одна ладонь в матрац, чтобы удержаться, вторая плотно кольцует чужую шею. Перевес в нужную сторону — он перекроет дыхание Джину полностью. Это и делает Чан, когда начинает снова резко двигаться. Он смотрит прямо в глаза, держит пальцы на пульсе, сжимает и трахает быстрее. Бедра быстро двигаются, удары кожа о кожу приглушённо разносятся по комнате. Чан давит пальцы, сжимает глотку, заполняет изнутри. Он внимательно наблюдает за любым движением, изменением на лице, в эмоциях. Даже в том, как мягко дрожат губы Хвана, когда воздуха остаётся очень мало. Только тогда он разжимает руку, замедляет темп. Большим пальцем нежно оглаживает вены на чужой коже, которые слегка потемнели от давления. У него дрожат пальцы, и если честно держаться уже почти нет сил. Если бы не первый оргазм в ванной — кончил бы ещё три минуты назад. — Малыш? — Чан ждёт, когда на нем сфокусируют взгляд. Он медленно раскачивается, двигаясь внутри, наклоняется, опираясь на вторую руку и мягко целует. Будто не издевался до этого над телом, которое почти боготворит. — Когда я уберу руку. Он знает, что Хёнджин его понимает, поэтому не заканчивает фразой: «можешь кончить». Улыбается хищно, снова отстраняется. Пальцы снова сжимают горло Хвана. Движение быстрее с первого толчка, так сильно, что если бы не рука на шее, то его бы откинуло выше. Сжимает пальцы все сильнее по мере того, как двигается внутри, чуть рыча от накатывающего. Бедра и спину охватывает лёгкая дрожь, будто обнимает со спины, но он внимательно смотрит за Джином, контролирует, пока трахает резко и почти больно. С каждым новым толчком пальцы то сильнее сжимаются, то медленно слабнут, давая вздохнуть. Только на самом последнем, когда трясёт уже Хёнджина, перехватывает изнутри, крепко охватывая член пульсацией. Чан наклоняется, сдавливая руку: — Тебе похоже больше нравятся мои пальцы во рту, чем член, да? — он нарочно давит телом, чтобы чувствовать ближе. Бедра двигаются на толчок меньше, но глубже и сильнее. Выдыхаем жаром в чужие губы. — Или все-таки больше нравится, когда мой член здесь? Глубокий толчок, быстрый, буквально несколько секунд до оргазма. Сначала давит очень сильно, а после убирает руку от горла. Темп от движения почти бесконтрольный, накрывает так сильно, что хочется зарычать и вцепиться зубами в кожу. Его трясёт, но он продолжает шептать быстро, горячо — отвечает Хёнджину той же монетой, но в оргазменной пелене, рассказывая все более детально. — Чего ты хочешь больше? Жар больно скручивает все тело, он замирает осознавая, что все вытравил из чужого тела. Полностью весь оргазм, душу и силы. Чан прижимает к себе, подбираясь под лопатки и нежно целует покрасневшее от тепла ухо Хвана. Его морит сильно, но он вслушивается в дыхание, в лёгкое движение. — Ты. Он не улавливает сути вопроса, даже, честно говоря, слова не все разбирает. Ему нужен сейчас Чан и всё на этом. Полностью и без каких-либо уточнений. Хёнджину кажется, что он отключился ровно через секунду. В сознании его удерживает разве что вибрация от голоса Чана. Тело содрогается и его всё ещё бьёт пульсацией с оттяжкой в несколько секунд. Морщится, ведёт плечами, тихо стонет, кусая губы. Что-то не нравится... Чан аккуратно прижимает к себе, аккуратно кладет ладонь на шею, поглаживая, и только тогда Хёнджин немного успокаивается, стараясь прижаться ещё ближе. Он сейчас держится на чистом восприятии своего тела, которое, кажется, не в состоянии вообще что-либо делать. Чувствует толчок внутри, сжимается, хнычет. Он себя мало сейчас контролирует. Чан осыпает поцелуями лицо, успокаивает, пока его член мягко выскальзывает. — Нет... Ему не нравится. Становится пусто и холодно. Мышцы продолжают сжиматься по инерции. Он чувствует на коже вязкую сперму. Свою, Чана. — Я в порядке. — Я не это спросил, — Чан тихо смеётся, и его улыбку Хёнджин ловит на своих губах. — А что? — у него даже глаза полностью не открываются, смотрит на него из-под ресниц. Обнимает за шею, протестуя на любое другое движение. — Потом. Хёнджин знает, что ему надо в душ, что надо как-то привести всё и себя в порядок, но... Утыкается губами в плечо Чана и все его попытки куда-то встать напрочь игнорирует. По ощущениям проходит часа два (по факту не больше двадцати минут), когда его мозг хоть как-то включается в работу. Включается, в принципе. Он тела не чувствует. Вроде бы вырубился на какое-то время точно. Встать оказывается сложнее, чем думалось. Голова немного кружится и его полусонно ведёт. Тем не менее, до душа добирается сам. Они уже не одни в общаге и не стоит играть с огнем. Он и так только в одеяло завернулся. Благо все то ли спят, то ли по своим комнатам. Под водой Хван тупо стоит, выкручивая больше холодной, но тут же возвращая обратно. Хочется обратно в постель. Приводит себя в порядок второй раз за вечер, и на обратном пути судьба не так благосклонна. — Хёнджин-и? Я думал, ты спишь. — Я и спал, — он, правда, заспанный, это и спасает. — И пойду дальше спать. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Да-да, съёмки были тяжёлыми, — да, съёмки. Фильма для взрослых, судя по всему. Он до сих пор чувствует пальцы Чана на своей шее. И они там до безобразия хорошо смотрятся. Когда возвращается, то его постель уже похожа на постель, а не на место проведения военных действий. Чану тоже нужно в душ, но он сначала натягивает на Хвана футболку. — М... Холодно... Это его футболка. Чистая и из шкафа. Она холодная и неприятно касается распаренной кожи. Чан просит не вредничать, на что Хёнджин начинает вредничать ещё больше. Даже в таком полурабочем состоянии. Замолкает, правда, резко, когда Чан укладывает его на постель, аккуратно и мягко разводит колени в стороны и касается колечка мышц чем-то гелеобразным. Хёнджин дёргается, сводит колени обратно. — Оно холодное, — кажется, он по вздоху выше понимает, что Чан закатывает глаза. — Я в порядке, сказал же. Потому что если бы был не в порядке, Чан бы себя первым сожрал. Но с той же силой, с какой он его ебёт, с той же он потом заботится о нём. Возможно, второе порой превосходит все допустимые нормы. Хван совершенно нагло не хочет его отпускать. От Чана всё ещё терпко пахнет сексом, а от него самого пахнет Чаном. Это что-то въевшееся под кожу. До утра ещё полно времени, хотя Хёнджину казалось, что спать им осталось всего ничего. Он и засыпает почти, дуя губы недовольно, когда Чан всё же выпутывается из его рук. Подтягивает к себе край одеяла и двигается на одну сторону постели, освобождая вторую. Не то чтобы он не оказался на Бан Чане, когда тот вернётся. Если вернётся. Стоит только Чану выпутаться из цепких рук, как Хёнджин сладко засыпает. Какое-то время сильно терзает совесть, ведь он просто отнял чужое время на отдых. Правда, в душе её смывает плотным потоком воды. Когда он выбирается — уже довольно поздно. На кухне слышен негромкий шёпот и копошение. Он громко кашляет, когда идёт по коридору, а проходя мимо делает вид, что не замечает две задницы торчащие из-под стола. Ладно, не только же ему грешить. — Спокойной ночи, Феликс, — спокойно бросает Чан. За спиной слышит приглушенный вскрик после удара. Бан Чан широко улыбается и добавляет, — и Джисон. Ему сейчас не пройти незамеченным до комнаты Хёнджина, так что он невозмутимо сворачивает в свою. Чан возвращается к нему под утро. Где-то часа за три до того, как все общежитие проснётся и загудит. Он, конечно, не спал, но и вернуться сразу после душа не смог. Точнее смог бы, но простое лежание ночью, когда не можешь уснуть — это пытка. А Хёнджин скорее всего взял бы его в плен, и Чан бы снова не удержался. Хван единственный чьи прикосновения заставляют его теряться, искрить и забывать слова. Он иногда даже в глаза лишний раз не решается посмотреть, потому что боится отключиться от своего образа. Аккуратно кладёт свою чистую толстовку, в которой сидел в студии к рукам Хёнджина и сам ложится рядом, обнимая со спины. Если он уйдёт за час до того, как Джисон начнёт всех будить — всё будет в порядке. Крепко прижимается, утыкаясь носом сонно в плечо Хвана. Просто немного разбудит, ничего страшного. Через несколько минут, Хёнджин сам поворачивается к нему и прижимается. Его кожа холодная, волосы растрепало. Пахнет очень… в грудине щемит сильно, потому что пахнет почти как дома. Или он уже настолько привык, что для него это реально дом. Чан медленно касается пальцами открытых из-за задранной футболки позвонков, рисует на них что-то невесомое, считает про себя. Волосы Хёнджина щекочут его лицо. Он улыбается и зарывается носом в них, пока обеспокоенный его присутствием Хван закидывает ногу на него. Чан целует в макушку. Сначала вытряс всю душу ночью, а потом просто обнимает и целует в макушку. Будто ничего не было, разве что лёгкие следы на коже, за которые он получит очень много брани в свой адрес. Его тёплые ладони мягко скользят по чужой спине, пальцы играючи касаются родинок и позвонков; чужому бедру, разминая мышцы пальцами. Острые кости, обтянутые светлой кожей с созвездиями веснушек. Жарко дышащий ему в шею нереальный мальчишка. Катастрофа.