Красная платина

⊱⋅ ────── • ◆ • ────── ⋅⊰

      В комнате было темно и душно.       Наверное, все лампы были разбиты и от всей свистопляски уцелел только старый-добрый подсвечник с тремя догорающими свечами. Мерцающее пламя отбрасывало причудливые танцующие узоры на весь огромный библиотечный зал. Пахло книгами — красками типографии и старой бумагой, ещё даже неразрезанными фолиантами, что ещё имеют шанс когда-нибудь именоваться бесценными. А ещё нещадно сочной густой пеленой разливался аромат крови. Так ярко, что если бы Феликс предусмотрительно не отобедал в своём именье, вампирский аппетит вынудил бы его выйти из укрытия преждевременно, что было очень опрометчивым поступком. Ведь в воздухе также саднило шипуче-искристым серебром — непередаваемый запах. Щекотит нос словно минеральная вода, а жалит не хуже артиллерийского орудия или греческого огня. Не каждый может слышать этот оттенок металла, но Феликс был довольно опытным для такого жизненно важного трюка. Издревле серебро зачаровывало, забавляло и привлекало Юсупова. Но этот дорогой и лаконично блестящий металл был ядом для него и ему подобных, хотя так красиво смотрелся в виде броши или экстравагантного декора для галстука, что Феликс обладал некоторыми украшениями в своём гардеробе, их можно было надевать только в перчатках. Поэтично — чарующее и обжигающее в одном флаконе. Но сейчас этот серебряный запах означал одно — смерть. Либо простое совпадение, что анархисты, сорвавшие празднество именин, выбрали серебро в качестве оружия для своих револьверов, либо скоро у совета Священной дружины будут большие проблемы. И хоть острый ум князя отчётливо очерчивает второй вариант со всеми подробностями и следствиями, необходимыми предосторожностями, всё же думать осознанно Юсупову об этом не хочется. Сейчас, по крайне мере. Более насущный вопрос — как выбраться из библиотеки и покинуть остров живым и, по возможности, целым. Феликс медленно поправляет полы своего кричаще-красного костюма и осторожно выглядывает из-за книжного шкафа в библиотечный проход. Ещё десяток минут назад здесь прошлась группа революционеров-анархистов, что размахивали револьверами направо и налево, натужно и бодро выкрикивая однообразные лозунги и избивая и грабя всех попавшихся дворян. Дам — с особой, мерзкой охотой. Но ныне здесь темно и довольно пустынно. В проходе лежат два тела, дальше, в круглом зале — ещё три. Князь опасливо озирается, прежде чем выбраться окончательно из убежища. "Вот и следуй после такого советам", — с истерической усмешкой думает он, — "Вам стоит выбраться на торжественное мероприятие, Юсупов, право, по Петербургу уже ходят слухи, будто бы Вы провалились под землю...", — он переступает через лежащих и недышащих. Судя по одежде, это прислуга. Феликс идёт очень медленно, расчётливо — князь уже научился дорожить даром долголетия, полученным от рождения. — "Как там говорил Дмитрий и Руневский? Ах да, "потанцуйте пару туров, осчастливьте нескольких дам улыбкой, проиграйтесь за зелёным сукном, загнув карту два-три раза, словом, покажитесь обществу. Ради общего блага — отведите подозрения. К тому же, может на этих именинах будет и Ирина Александровна..." — и последнее обязательно было говорить так небрежно, будто случайно, чтобы я действительно купился..." Феликс заворачивает на маленькую библиотечную лестницу, чтобы выйти в правое крыло, близкое к конюшне. Прислушивается к натужной тишине — где-то разносятся голоса, слышен шорох. Может, это штукатурка, что ещё трещит от взрыва бомбы и пальбы этих мелочных пустоголовых анархистов, а может, это сами пешки — рыщут по именью, словно падальщики. Князь брезгливо морщится, стараясь не думать об этой мерзости. Даже для него, повидавшего и испробовавшего разные грани разврата, такое кажется сущей грязью.       "Ирэн..."       Имя отзывается странным купажем чувств на сердце. Не уходит из головы.       Княжна императорской крови, ныне — её именуют правнучкой Николая I, раньше, ещё в девятнадцатом веке, при их первой встрече, её именовали по-другому. Ольга Николаевна, дочь Его Императорского Величества. Но век таких, как они, должен быть короток, и теперь у неё новое имя и новая биография. Также как и у него.       Ирина, или же, как нынче звали её в кругу семьи на французский манер — Ирэн, старше его на двадцать лет, но по нежной коже и чертам лица и не скажешь, будто бы это создание прожило уже сто с лишком. Двадцать лет... для таких существ, как они, эта цифра кажется смешной. Феликс по крайней мере всегда смеялся, хлопнув в ладоши, когда в их беседе кто-то использовал возраст, как аргумент, а Ирина лишь улыбалась с мягкой грустью скрытой в глубине зелёных глаз.       Их часто сталкивала судьба. Раз за разом всё ближе и ожесточённей. А Феликс знает наверняка — судьба ничего не делает просто так. Он часто задаётся вопросом, что это означает для него, но всегда случалось так, что ответ ускользал от его мыслей.       Она казалось такой понятной и в то же время была странно нечитаемой. Феликс замечал с миндальной улыбкой, что во многом они были схожи. Во всём, что не касалось разврата, карточных игр, вина и других веселящих веществ...       В остальном же Ирэн была приятной напарницей для него. Он любил их беседы — серьёзные или молчаливые. Её опасные приключения, выходки, дерзкие споры с самим Столыпином на совете, препирания с Да́шковым, всякий раз когда он оспаривает любое её предложение — она сдерживается, но стоит ему затронуть её лично, и грудной голос сочится от явной угрозы — "граф, Вы, кажется, забываете, с кем говорите". Впрочем, любой их диалог с Да́шковым был своего рода игрой тигра и львицы.       Юсупов всегда ставил на львицу и всегда выигрывал собственное тихое пари.       Да́шков любит после таких словесных дуэлей оправить пиджак и, поведя носом, заключить, что "леди вновь повезло". Князь лишь растягивает губы в хитрой улыбке: "граф, поражаюсь вашему упорству и постоянству — только вам не надоедает оправдывать собственную неумелость везением других".       Феликс любил, что Ирэн с лёгкостью ввязывалась в авантюры, впрочем, обдумывая каждый свой шаг, шла на риск и, как и он, имела манерную ширму беспечности. Их обоих глодала скука и обыденность времени, которую они прятали за напускной весёлостью. Её общество было приятным, но после подобных визитов у князя всегда оставалось терпкое послевкусие на душе...       Феликс коротко отмечает для себя, что очень хотел бы встретить её сейчас. И в связи с нападением это было даже более вероятно — Ирина была одной из охотниц Священной дружины, целью которых являлись подобные маргиналы, что переходили черту и вступали на кровавый путь террора. Мудрый и предусмотрительный Августейший отец, Николай Павлович, хорошо позаботился о прекрасной боевой и тактической подготовке всех своих детей — помимо разностороннего образования, Ольга Николаевна, ныне Ирина, была шефом Елисаветградского третьего гусарского полка довольно продолжительное время. Оттого неудивительно, что Священная дружина с большой радостью предложила ей роль охотника. Но Юсупов отвлёкся, в конце коридора, позади него, раздался шорох. Быстро оборотившись, князь замечает грузную фигуру и, расценив обстановку, тут же бросается бежать. — А ну стой, аристократ недобитый! — Отрывисто кричит ему вслед хриплый мужицкий голос. Раздаётся выстрел, рядом с ухом, почти у самой двери, проносится свинец, врезаясь в древесину. Феликс дергает ручку и выбегает в полуразрушенную банкетную залу. — Упыри треклятые! — Кричит следом другой голос. — Серебро у кого?       Юсупов только успевает спрятаться за перевернутым столом, когда в воздухе проносится серебряные пули, следуя за ним попятам. Если бы не сверхскорость вампира, Феликс бы уже отпробовал этот металл. По имеющемуся опыту минувших лет — не самое приятное удовольствие. Он едва успевает отдышаться, по зале гуляет холодный ветер, что незваным гостем пробирается в дом из варварски выбитых окон. Оправляя пиджак, князь старается вернуть холодность мыслей и унять внутренний бунт — чувство собственного достоинства клокочет и вскипает. Феликс терпеть не может, когда его загоняют в угол — и в прямом, и в переносном смысле. — Выходи, дворянчик, мы тебя небольно убьём. — Доносится сверху. Голос столь надменный и самоуверенный, что князь невольно сжимает губы и играет желваками на скулах. Если бы за каждую угрозу в свою сторону Феликсу доводилось магическим образом получать по рублю, то страшно даже вообразить, сколь огромным стало бы состояние и без того богатейшего рода Юсуповых. — Федька, дай-ка нож серебряный, я сам...       Князь нервно ведёт носом, пытаясь понять по слышимым запахам, сколько этих пешек набежало в залу — три с серебром, крупным, по-видимому, это ножи, ещё два или три — водка сильно искажает композицию. Слышится ещё кто-то. Запах очень знакомый. Феликс оборачивается на окна и через полупрозрачный тюль замечает силуэт в далеке, у дальнего фасада. — Властью, данной мне революцией, я приговариваю этого буржуя к смерти. Ну-ка покажись, упырь. Я тебя, монстра, укокошу.       Юсупов медленно выглядывает из-за стола, так и есть — пятеро агрессивных маргиналов. В полутьме побитых электрических ламп, эти оборванные фигуры выглядят кровожадно. Даром, что он сам вампир. — Господа, к чему такие грубые слова — есть же более цивилизованные решения. Например, назовите любое число, и я выдам вам его в денежном эквиваленте. — Князь миндально улыбается, поднимая руки. Медленно, элегантно. — И каждый разойдётся по своей дороге... — Это же князь Юсупов! — Вдруг восклицает тонкий анархист с какой-то смешанной улыбкой восторга и чувством долга — его смущает и немного пугает то, что глаза дворянина, несмотря на лёгкий доброжелательный прищур, кажутся тёмными и гневными. Лицо Феликса трогает ухмылка, он театрально снимает невидимый цилиндр, салютуя мальцу: — Виноват, слава идёт впереди меня. — Ты мне, упырь, деньги предлагаешь? — Зло выставляет нож один крупный человек с небрежной растительностью на лице. Серебро в руках корпулентного обалдуя искрится шипучим запахом в воздухе. Видимо, главарь, решает Феликс — говорит мужчина раскатисто, с авторитетным прищуром, а от чрезмерного пафоса и надменности, что буквально покрывают каждое революционное слово, Юсупову невольно хочется закатить глаза с глубоким вдохом. — Ты нас, смерть свою, не подкупишь. Мы тебя, монстра этакого, кровопийцу, прирежем... — Никого вы больше не прирежете, господа. И извольте выбирать выражения. — Раздаётся голос из окна — грудной и раскатистый в огромной пустоте перевёрнутой залы. В полутьме нельзя распознать что-то большее, чем силуэт, но революционеры шарахаются, выставляя блестящие ножи и револьверы перед собой. Отчасти Феликс выдыхает — в него больше никто не целится. — Единственные монстры здесь — это те, кто взорвал именье графа Белозерского в день именин его жены, сорвав празднество, уничтожив одну половину гостей и ограбив и снасильничав другую — и всё с хладнокровным наслаждением... — Кто ты? — Первый мужчина, с грузным туловищем и соответствующим голосом, вытягивает револьвер из кобуры. — Именем революции...       Силуэт спрыгивает с подоконника. Но ещё до этого, Феликс узнаёт её, по голосу, по манере, по подсказке сердца — Ирина Александровна Романова, его милая и непреклонная Ирэн.       Она в длинном тёмном плаще, что обтачивает её фигуру — под разрезом плаща виднеются скандальные брюки. Феликс выкрадывает это обстоятельство быстрым знающим взглядом — Ирэн не была на празднике, вот отчего он так и не нашёл её в толпе гостей. По команде Дружины, а может охотница явилась сама, раньше приказа сверху — так в её ненавязчивой манере. Короткие волосы волнами обрамляют лицо. Лунный свет очерчивает тонкий нос, волевую остроту лица. — Не люблю громкие высказывания, но с минуту назад вы изволили величать себя "смертью", в моих кругах меня именуют "справедливостью". — Коротко усмехается гостья, делая несколько шагов вперёд. Она не врёт, Юсупов знает — действительно, даже иной раз в документах Священной дружины её называют "справедливостью". Это прозвище закрепилось за Романовой со дня закрытия расследования "об убийстве Его Величества Государя Императора Александра II" — Ирэн выследила каждого, кто приложил руку или посодействовал словом для свершения насилия мартовским днём над её братом. Феликс медленно следит за ней, но она не смотрит в его сторону. Жаль, в такие минуты эти изумруды имели особенный блеск, впрочем, ему бы хотелось угадать её план раньше, чем Романова начнёт его исполнение.       "Какой танец вы захотите танцевать сейчас?" — Феликс почти улыбается. — Вы в ловушке, господа. — Размеренно и с нажимом произносит княгиня. — И лучшее, что вы можете для себя сделать — сдаться сейчас, оказав содействие... — Девка! — Вдруг смеётся один из мужчин, наставляя на неё револьвер. — Ещё и командует. — А может и ты из... этих? — Сплёвывает на пол грузный. — Хорош языком чесать, Лёва, разберись... Тонкий молодой человек вздрагивает, слыша своё имя. Неуверенно перехватывает серебряный нож поудобнее. Феликс поджимает губы, предчувствуя развязку. В дело просится револьвер, который он достал из кармана пиджака, как только понял, что из этой залы выбираться будет трудно. Пули не серебряные — свинцовые, иначе много чести. Юсупов всегда с поэтической икрой ухмылялся при мысли, что если для его убийства требуется драгоценный металл, то для смерти покусителя-человека подойдёт любой. Вот и вся их разница: способ для преждевременного ухода из жизни и вкусовые потребности. — Вы не поняли, — Романова медленно делает шаг. Останавливается, чуть наклоняет голову и по-лисьи щурится, — вы не уйдёте отсюда. Господа, ваша песня подошла к последнему куплету. Заключение или смерть — вот и весь доступный выбор... — Лёва! — Рявкает главарь. Княгиня понижает голос до ядовитого мёда: — Господа, вы очень пожалеете об этом опрометчивом поступке, пока ваша клоунада может закончится скоро и безболезненно... — Разберитесь с ней! — Сердито перебивает её грузный полководец революции, явно опасаясь за моральный дух подопечных, а потом, когда молодой человек по имени Лёва да и все остальные только неуверенно вздрагивают от его возгласа, сам возводит курок. Недовольно щёлкнув языком, Ирэн сверхбыстро поворачивается к князю и коротко кивает Юсупову, указывая тех, что берёт на себя. Феликс одаривает её ослепительной улыбкой. Танго. Их танго начинается с выстрела. Романова уклоняется, быстро, в два рывка, добирается до одного из революционеров, выбивает нож и его руки и ударяет в живот. Тот отлетает в дальний угол комнаты кряхтя. Другие вскидывают револьверы. Но тут начинает палить Юсупов — попадая в двоих всей обоймой. Грузный главарь и оставшийся анархист с остервенением размахивают ножами. Серебро блестит в тусклом свете, Ирэн отбивается, ударяя одного из напавших в челюсть, а второго — в пах. Подсекает первого, добавляет второму. Достаёт револьвер и стреляет в каждого. В её движениях сквозит неподдельная плавность и изящность. На мгновение в зале восстанавливается тишина. Пахнет порохом. — А вы всё такой же хороший стрелок, милый князь. — Усмехается Ирэн, оборачиваясь на Юсупова. Феликс выходит из-за стола к ней со сладкой, очаровательной улыбкой. Она по-лисьи щурится, словно знает его слова заранее. — А вы всё так же прекрасны в боевых искусствах, mi amor. — Любезничает он, беря её правую руку и поднося к губам. — Должен заметить, сколь счастлив видеть вас, хоть и при столь... обязывающих обстоятельствах. Я ожидал пригласить вас на котильон. — Ирэн шутливо и мягко задевает мизинцем княжеский острый нос, когда Юсупов всё же выпускает её ладонь. — Вы не явились на именины графини, отчего? Её взгляд мягчает, словно оттаивая от долга службы. — Вы прекрасно знаете, графиня не особо упивается счастьем, когда удостаивает меня своим обществом. Я решила не досаждать ей, а просто выслать подарок... — Она поджимает губы, оглядываясь. — Конечно, знай я заранее, то обязательно... — Мне помнится, что когда я направлялся в библиотеку, они с графом успели уйти вниз первее всех. — Сглаживает Феликс, бросая короткий взгляд на окно. — Дружина?.. Ирэн кивает, отходит на пару шагов, манерно откидывает револьвер от грузного тела главаря, что явно жив, но бессознания. Металл немелодично скрежещет по лакированному полу. — Скоро будут. Да́шков дожидался всех из отряда, я не стала медлить... — Она резко шаркает носком, оборачиваясь к нему. Глаза блестят — беспокойством, и голос становится чувственнее, мягче и тише. — Феликс? Князь улыбается, заверительно кивает: — Всё в порядке, mi amor. Теперь — точно. — Я рада... — Романова выдыхает это тихо, едва уловимо. Даже её поза — руки в карманах длинного плаща, чуть наклонённая голова, сжатые губы — всё сглаживается, она перестаёт быть острой. В такие минуты Феликс жалеет, что не может запечатлить это мгновение на холсте или фотобумаге моментально. Но тут на лестнице раздаётся шум. Ирэн снова облачается в свою броню углов, Юсупов настороженно хмурится. В арке из тени появляется молодой человек. Судя по одежде и по ошарашенному взгляду, он один из этих маргиналов. В воздухе снова фонит серебром. Окинув поле битвы отрешённым взглядом, он вдруг впивается глазами в Феликса. Может, паренька цепляют его яркие рыжие кудри, а может — экстравагантный красный костюм. Но сущая секунда и малец с какой-то отчаянной злобой, выхватывает из-за пояса нож и метает его прицельно в князя. Резко, резко даже для вампира, будто фокусник под пестрым шатром на ярмарке. Феликс едва успевает обдумать это. Ирэн подаётся вбок, ловит клинок за лезвие налету, в сущей малости от лица Юсупова. Металл переливается, серебро жжёт ладонь, будто самый разгорячённый уголь печи, кожа опаляется, дымится, но девушка отбрасывает лезвие лёгким плавным движением, словно и не чувствует этой боли, лишь хмурит брови. Индифферентно вытирает руку о полу плаща. Молодой анархист открывает рот и замирает так, отчаянно жестикулируя, а затем, так и не пропищав ничего вменяемого, падает в обморок. Юсупов, не удержавшись, издаёт смешок, прикрывая ладонью рот. Княгиня вздыхает и качает головой. — У всех серебро... — Произносит Ирэн, глядя на Феликса и задумчиво поджимая губы. — Кажется, это новая головоломка для совета... — Или попросту ещё один пазл старой картины. — Хмыкает князь, театрально пожимая плечами. — В любом случае, лёд затрещал и скоро тронется, а это уже хоть что-то в непроглядной скуке... На улице слышится всё отчётливее нарастающий шум, и в залу поспевает отряд дружины.       В тот вечер Феликс отдаст ей свой платок с вышитой монограммой, чтобы перевязать ладонь, удержит себя от желания коснуться её каштановых волос. Одёрнет манерность при прощании, ещё раз поцелует её руку без перчатки — дольше положенного этикетом мгновения. Оскалит клыки, отпустит несколько шуток, заставив её улыбнуться и сказать что-то в ответ. Позже, уже будучи во дворце, он вышлет пять склянок с кровью прямиком из своего холодильного аппарата со слугой, который доставит презент лично княгине.       Феликс не зажжет свечей или электричества в спальне, будет долго чиркать спичкой, раздумывая, закурить или нет. Огонь так и не запалиться. Раздражённо сморщив нос, князь уставиться на бесконечный мерцающий пейзаж Петербурга. — Давненько я в такие игры не играл... — Тихо, одними губами усмехнётся Юсупов на странный штиль и ровное всеобъемлющее чувство в своём сердце, которое справедливо отзовётся коротким ответом — "никогда". Он не уснёт в ту ночь. Она тоже не сомкнёт глаз. Они продумают тысячу мыслей, не понимая, чего от них хочет судьба. Не понимая, что чувствуют сами.